Помоги проекту - поделись книгой:
— Истинно так, — кивнул он. — А по выражению вашего лица я заметил, что вам и впрямь доводилось видеть нечто подобное и прежде — вы ведь утверждали, что даже владеете несколькими. Позволите ли вы спросить, каким образом они к вам попали? Поймите, я не подвергаю сомнению ваши слова, но любопытно узнать, каким образом англичанин мог получить в свое распоряжение эти… ну, скажем, раритеты… и чем объясняется ваш очевидный интерес к ним.
Сочтя, что ничто не мешает мне ответить на его вопрос, я, попутно складывая вещи, поведал о том, как пришел к своей профессии: рассказал о юности, о годах работы учителем математики в ньюквейской школе; о том, как, живя на берегу моря, интересовался океанологией во всех ее аспектах (но больше как хобби, чем профессионально), о том, как позднее во мне вспыхнула страсть к нумизматике, когда я получил в наследство от умершего отца его коллекцию монет и медалей (он собирал ее всю жизнь); как к тридцати годам сменил профессию учителя на любимое дело. И еще я подтвердил, что среди многих сотен экземпляров, которые мне оставил мой старик, действительно были монеты или медальоны, сходные с серьгой.
Более того, я пустился в рассуждения о своих теориях и открытиях (или, скорее, об отсутствии таковых) касательно происхождения этих необычных, чем-то странно отталкивающих и в то же время восхитительных украшений. На мой взгляд, рассказал я, они появились в Англии между 1820 и 1830 годами, вместе с островитянками из южных морей. В конце я описал, по возможности детально, образчики из своей коллекции и то, когда и как они ко мне попали.
Когда я закончил, уже совсем стемнело — солнце скрылось за отвесными утесами на западе залива. Мой собеседник, все это время молча внимавший рассказу, наконец подал голос — он не крикнул, а скорее полузадушенно пробулькал или проквакал: «Аххх! Юго-запад! Ну, конечно! Привезены в Англию… моим народом. Все сходится, да. Только одно не сходится: вы сами! Я хочу спросить, откуда эта ваша одержимость золотыми пустячками? Потому что это в самом деле всего лишь пустячки для тех, кто их создавал. Но по вас этого не видно — у вас не те глаза, не тот подбородок, губы, вам в целом недостает того несходства облика, которое складывается из отличий. Если на то пошло, нет у вас и дополнений (то есть того, что вы, на свой манер, считаете „аномалиями“), необходимых для сколько-нибудь продолжительного… продолжительной жизни там! А ведь возможно, для вас все это и впрямь не более, чем стечение обстоятельств, чистая игра случая — включая мой визит сюда. Весьма примечательно!»
Я понятия не имел, о чем он толкует, — а если и догадывался, то отдаленно и в самых общих чертах, — и встал, собираясь уйти. Дело в том, что меня внезапно, ни с того ни с сего охватило непреодолимое желание как можно скорее убраться подальше из этого — уже нисколько не идиллического — уголка и от моего собеседника. Я вдруг остро почувствовал, что и место, и он мне совершенно чужды. Но не менее сильным было… желание узнать все, что еще можно было узнать, все то, в чем я еще не разобрался и чего не понимал.
Так или иначе, не успел я встать, раздался его голос:
— Ах, погодите! Да не спешите же так!
Его слова, хотя и гортанно-булькающие, по крайней мере звучали нормально, в сравнении с тем, что он бормотал перед этим, и он, очевидно, постарался взять себя в руки. Вероятно, поэтому я уступил естественному любопытству и остался сидеть. К тому же я не мог показать даже самому себе, что испугался того человека, неважно, разумен он или страдает каким-то душевным расстройством. Тем временем он продолжал:
— Вероятно, чтобы объяснить причины моего появления здесь, которые я ошибочно применил и к вам тоже, я должен изложить факты… рассказать вам историю? Я услышал ее давным-давно, а родилась она в тех же юго-западных графствах, где, по вашим словам, вы отыскали свои — хм, должен ли я назвать их экзотическими, хотя для меня они таковыми едва ли являются? — словом, свои собственные образчики. А потом, в награду за ваше терпение, ваше общество, вы должны позволить мне подарить вам то украшение, которое вы теперь держите в руках. Надеюсь, оно станет неплохим дополнением к вашей коллекции.
Прежде чем я успел выразить протест или вернуть ему вещицу, он замотал головой:
— Нет, нет! Когда я закончу свою… свою историю, вы убедитесь, что эта побрякушка, этот пустячок — самое малое, что я мог бы отдать за удовольствие провести лишних несколько минут в вашем достойнейшем обществе.
После этого мне ничего не оставалось, как снова сесть и слушать, страдая от зловония. Между тем свет с каждой минутой мерк, а воздух становился прохладнее, но, увы, не свежее. После долгой паузы — видимо, он собирался с мыслями — незнакомец продолжал:
— Жил когда-то в Корнуолле юноша, влюбленный в море. Младенцем его нашли лежащим на берегу, там, где прилив не мог его достать. Сирота рос на попечении чужих людей, пока благодаря своим выдающимся способностям не заслужил стипендию для обучения в университете. Учился он превосходно, получил достойную специальность — он посвятил себя теоретической физике, — словом, встал на ноги.
Он жил один, зарабатывая более чем достаточно, и, подобно вам, много времени проводил у моря — бродил по берегу или плавал, но, главное, думал — полагаю, вы согласитесь, что это занятие свойственно людям подобного склада. А найдя какой-нибудь залив, похожий на этот — но куда более суровый, учитывая особенности Корнуолльского побережья, — он надевал маску, ласты и отправлялся нырять и обследовать поверхностные воды. Впрочем, этим, мне кажется, всякое сходство с вами и ограничивается.
Однажды, заплыв в море немного дальше и погрузившись глубже, чем обычно, молодой человек увлеченно наблюдал за громадной, но совершенно безобидной китовой акулой и не заметил приближения шторма. Меж тем ветер крепчал и небо начало темнеть. Когда, наконец, он осознал опасность, волны уже швыряли его, как игрушку, и ему никак не удавалось выгрести против течения и ветра.
Короче говоря, юноша понял, что попал в беду. Он решил, что это конец. Силы его были на исходе, легкие были полны воды — он более не мог удерживаться на поверхности бушующего моря… и достичь земли, такой обманчиво близкой и все же такой далекой.
Но оставим его на время…
Скажу лишь, что это был не конец, а начало совсем другой жизни — или существования!
Юноша пришел в себя в старом доме рыбака, в крохотной деревеньке невдалеке от границы Девона и Корнуолла. Выхаживала его необычного облика и очень смуглая женщина — жена того рыбака, — как вы и сказали, она могла в стародавние времена попасть в Англию из Тихого океана, в качестве матросской «жены»… или, по крайней мере, была потомком одной из таких островитянок. Со временем стало ясно, что так и было на самом деле, причем основными доказательствами послужили некие несомненные… как бы назвать их, природными?… природные свойства ее сына (что поначалу казалось вполне естественным медленно выздоравливающему герою нашего рассказа).
Но довольно об этом. Чтобы не затягивать рассказ, упомяну только, что единственный сын рыбака и его экзотичной супруги был весьма странным ребенком — его скорее можно было назвать мутантом, чем уродом, и скорее протеем — многоликим, изменчивым существом[4], чем мутантом… Но нет, даже это определение не вполне правильно, ведь слово «протей» обозначает способность принимать различные формы, а юнец из моего рассказа такой способностью не обладал, его внешность — или личина оборотня — была неизменной.
Позволю себе крохотное отступление: как человеку большой эрудиции, вам, я уверен, известно происхождение слова «протей». Разумеется, от Протея — греческого морского божества, способного принимать различные облики, какие только захочет. Ах, эти поразительные греки и их еще более поразительная мифология! Но какое же морское божество они имели в виду на самом деле, а? Филистимлянского морского бога Дагона, возможно? Или кого-то еще более древнего? Ведь и им, как римлянам, приходилось волей-неволей принимать так называемых богов других народов и цивилизаций. А может быть, Протей был наделен даже еще большей властью: что, если ему поклонялся и сам Дагон? Да и действительно ли он был таким изменчивым и многоликим, что даже имя его стало нарицательным? Или его дар был в другом — хотя и касался изменений, — что если то был дар видеть изменения в других?
Однако я должен излагать историю в том виде, в каком сам — э-э-э — слышал ее, и не слишком забегать вперед. Возвращаясь к выздоровлению моего героя, повторю, что протекало оно очень медленно и это — учитывая постоянный уход, необычные процедуры и особенные заморские снадобья, которыми лечил его рыбак (а точнее, жена рыбака) — было необъяснимо. Ведь после того как он тонул, был спасен и поднят на борт рыбачьей лодки (об этом он почти ничего не помнил), никаких ужасных ранений или болезней у молодого человека не было обнаружено. Придя в себя, он выглядел совершенно целым, разве что ослабел от долгого бездействия, но во всех отношениях был, как говорится, здоров, как бык.
К чему же тогда были все непрестанные заботы смуглой леди? И почему за все это время его ни разу не показали настоящему, квалифицированному врачу? Но хотя он и несколько раз решался задавать такие вопросы, однако удовлетворительного ответа ему не давали — по крайней мере, в течение довольно долгого срока…
Впрочем, прошло еще не так уж много времени, и начали проявляться кое-какие изменения. Вот тогда-то, наконец, его сиделка, смуглая хозяйка дома стала более разговорчивой.
Прежде она не хотела пугать или шокировать его, объяснила женщина, но теперь он находится — как бы выразиться? — в состоянии изменения, и теперь она видит, что пришла пора ему узнать правду вот о чем: ему лгали, будто он чуть не утонул во время страшного шторма. В действительности он как раз именно утонул, одним словом, умер. Правда, ненадолго, так как ее мужчины выудили его из бушующего моря. Так что сначала все ее усилия были направлены на то, чтобы оживить его… И она буквально вернула его к жизни!
Конечно, ему было трудно в это поверить. Юноша ведь был человеком ученым, пусть даже в основном теоретически, но метафизика никак не укладывалась в его картину мира! С другой стороны, однако, те изменения, о которых я упомянул — едва заметные и куда более заметные изменения его физического состояния, — говорили сами за себя, вынуждая поверить в невероятное. В самом деле, если только он не сходил с ума, эти изменения казались невозможными и все же были реальны!
Оказалось, однако, что смуглой хозяюшке, потомку обитателей далеких морей, под силу объяснить по крайней мере некоторые из этих трансформаций: это знание или способность к пониманию она получила от своих предков. Это было у нее в крови, в самых генах — замечу, не целиком человеческих! Вот почему ее сын имел такой странный облик, хотя все же мог сойти и сходил за человека, хотя бы уродливого и недоразвитого! Так вот странности, которые герой моего рассказа замечал у мальчика, отчасти, хотя и совсем немного, походили на те изменения, что происходили сейчас с ним самим!
Облик несуразного юнца наводил на мысли об атавизме, демонстрирующем черты более примитивных и малоразвитых организмов. Да, регресс, откат… но к чему? Не к тем ли чудовищным, чуждым существам, изображенным на диске, который я дал вам? Ведь диск этот есть не что иное, как одно из нескольких подобных украшений, вверенных позже смуглой леди нашему поверженному в ужас и отчаяние герою!..
Ужасно, да: такой эпитет точнее всего характеризует эту невероятную, поистине невообразимую историю.
Взволнованный рассказчик прервался, чтобы сделать несколько шумных, с сопением и присвистом, вдохов, и я не мог не отметить, как он возбужден: он так и колыхался всем телом, ходил ходуном, будто огромная порция недавно застывшего желе. Пока я пытался успокоить и немного привести в порядок собственные мысли, он снова заговорил:
— Взгляните, однако, уже довольно поздно и нам с вами пора расходиться… вскоре. Я обещаю, что не задержу вас надолго — ведь я вижу, что вам давно не терпится отправиться восвояси, — однако рассказ еще не закончен. Не вполне…
Разумеется, он был прав: казалось, я вижу, как тени от скал ползут в нашу сторону по песку, и мне стало не по себе от того, что — человек ли? — сидящий напротив меня, собирается продолжать пересказывать свою фантастическую выдумку (потому что чем еще мог быть его рассказ), сказку, в которую — я не сомневался в этом — сам он верил до последнего словечка, хотя было очевидно, что это лишь плод больного воображения.
Из-за этого (а также из-за волнения, которое, как казалось мне теперь, чуть ли не меняло его физически) мне теперь казалось, что движения его грузного, по-прежнему скрытого от меня тела, заставляющие колыхаться и собираться в складки плащ, отражают глубокие внутренние переживания; он между тем раскачивался из стороны в сторону и потряхивал ужасной головой, а его квакающий голос звучал все более хрипло и монотонно, — видя все это, я снова попытался вскочить.
Мне страшно хотелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда, от этого места, теперь уже совсем не идиллического, от этого странного греческого залива и от странного незнакомца, таких непонятных, таких чуждых мне. Но я едва держался на враз ослабевших ногах — после плавания или от вполне понятного страха, поднимавшегося во мне, трудно сказать, возможно, по обеим причинам. Ведь к тому времени я все отчетливее понимал, что оказался один на один с буйно помешанным — но вместе с тем (я едва ли смог бы объяснить себе причину) я вдруг понял, что отчаянно надеюсь и мечтаю, чтобы дело обстояло именно так! Но, попытавшись было вскочить, я споткнулся и сел на место. Не в силах заставить себя вернуть на место отвисшую челюсть, я будто примерз к месту и потрясенно вглядывался в изменения в удивительном облике моего незнакомца, принимавшем все более чудовищные черты.
Я и раньше обращал внимание на то, как его плащ или сутана, словом, одежда — шевелилась, когда он казался взволнованным или возбужденным. Теперь, однако, колыхалась вся ее поверхность, морщась мелкими волнами, как поверхность воды, если бросить в нее камень. Прозрачно-пурпурные складки эти, бледного оттенка выцветшей пастели, вызвали в памяти опалесцирующие тельца медуз, исподы тропических раковин и фантастические переливы меняющих свой цвет каракатиц… казалось, одеяние непостижимым образом отражает чувства владельца, его страсть! Но подумать только, что эти самые эмоции сотворили с самим человеком; под капюшоном сутаны — также чудовищно подвижным: он так и трепетал вокруг лица незнакомца, будто пытаясь заставить его отвернуться, — тяжелая голова его казалась переменчивой массой оплывшей, трясущейся плоти. Его глаза, еще сильнее вылезшие из орбит, вперились в меня, когда незнакомец подался вперед, — и мне пришло на ум, что за все время ни разу не видел, чтобы эти глаза мигнули! Но само его лицо… эти пульсирующие щели или, может быть, заходящие одна за другую складки по бокам шеи… подрагивающий и явно бескостный пузырь на месте, где должен был бы быть подбородок… недоразвитый нос и рудименты атрофированных ушей… и самое ужасное, его шрамы — точнее, странные вытатуированные изображения, которые я принимал за шрамы и которые, казалось, перекручивались и сплетались, пульсировали и трепетали, то сжимаясь, то расширяясь! Все это было совершенно, совершенно ужасно. У меня промелькнула мысль, что передо мной пришелец, невозможное, чуждое существо из какого-то немыслимого далекого мира — в определенном смысле так оно и было — или в лучшем случае нечто, что некогда могло быть человеком! И тут…
— Ну вот! — Он будто вторгся в мои мысли и кошмарные догадки, — Вот вы опять! Я все вижу по вашему лицу… страх… отвращение! Но я-то, я сам не ощутил ни страха, ни ужаса при виде того несчастного неуклюжего юнца… эту жалкую пародию на человека, которого лишь местные недоумки могли принять за умственно отсталого или идиота, потому что чувствовал, что нас что-то роднит! И его смуглая мать, выходец с каких-то странных островов, откуда она явилась, тоже приметила это во мне… она мгновенно, инстинктивно поняла, что моя кровь сродни ее крови, наследие древней расы… Вот почему она спасала меня холодными компрессами из морской воды, умащивала своими маслами из угрей и осьминогов, всевозможными экзотическими бальзамами, зельями, ядами, даже заклинаниями, взывая к изменчивым богам океана.
Увы, как могла, коряво и неловко, коверкая слова, она объяснила мне, как, пытаясь спасти и сохранить мне жизнь, невольно ускорила мою… мою трансформацию. К несчастью, она не сумела вовремя остановиться и слишком далеко зашла. А теперь уж пути назад не было.
Я отказывался верить услышанному — этого не могло быть, ведь я всегда был полноценным и нормальным человеком, настоящим мужчиной, твердил я ей… покуда она не поинтересовалась, знал ли я своих родителей? Я был вынужден ответить, что не знал, меня нашли на берегу, во время отлива, закутанного в водоросли. «А!» — воскликнула она: меня оставила мать, а может быть, отец или оба, так как поняли… поняли, кого они явили этому миру, и не смогли это пережить. А может, они надеялись, что море возьмет их дитя к себе… примет того, кто ему принадлежит! Смуглая леди знала, что она здесь не единственный выходец из тех дальних земель — не единственный потомок древнего племени, — и не только она бродила по песчаным берегам омывающего Англию океана, чувствуя его приливы и отливы в своей крови оборотня.
Но я спросил ее: а что же теперь станется со мной? И что будет с твоим сыном, который выходит в море со своим отцом, чтобы подманивать рыбу своим видом?
Он не сможет пойти дальше, отвечала она. Ему придется навсегда остаться таким, как есть, и молча страдать от одиночества до конца дней. Потому что он не завершен, плохо подготовлен, и если бы даже попытался уйти в море, оно убило бы его. Но что касается меня…
— Ну же! — торопил я ее. — Что же будет со мной?
— Ты ушел дальше, намного дальше по дороге к морю! И если выживешь, ты уже не сможешь остаться здесь. Пока никто не увидел, что ты… переменился, тебе лучше уйти. Для тебя теперь найдется место в любом из океанов, так как жить там теперь твой удел.
Еще она рассказала мне, что знает про одно место в срединном море, очень глубокое и совершенно незнакомое людям, жители которого примут меня, так что я смогу прожить там всю жизнь… о! очень-очень долгую и счастливую жизнь — которую она мне подарила. Туда я и отправился, чтобы завершить начавшееся преобразование. И теперь история — моя история, о чем, я уверен, вы уже догадались — рассказана до конца.
С этим словами он встал и подошел ко мне. Но, говоря «встал», я выражаюсь неточно. Потому что на всем протяжении своего рассказа, все это время он толком не сидел и даже не полусидел. Нет, он лишь привалился к массивному обломку скалы, но я понял это только теперь, когда он отделился от камня, став при этом чуть выше, но ненамного, прежде чем двинуться в мою сторону.
Все еще оцепенев, как под гипнозом, я замер с открытым ртом, не в силах шевельнуться. Я попытался было издать хоть какой-то членораздельный звук, но разом забыл все слова и потому молчал. Затем я снова сел, уронив пожитки себе на дрожащие колени. Мое никчемное ружье так и стояло рядом, прислоненное к камню — никчемное, потому что я не находил в себе сил протянуть за ним руку, да и не хотел будоражить этого безумца (или это существо?), и без того уже взбудораженного донельзя.
— Но видите, — он будто выкашливал слова и, наклонившись совсем близко, обдал меня отвратительным смрадом гниющих водорослей, — даже сейчас я не могу удержаться… Меня все равно тянет к этой земле, такой манящей, но недоступной. Ведь я не могу — не имею права — оставаться здесь, в вашем мире, который принадлежит людям по праву рождения. Мой мир теперь не здесь, он там, далеко… в глубинах!
— Я… я… — кое-как сумел я выдавить, чуть было не задохнувшись от этой попытки, заикаясь и бессмысленно повторяя слова, но он оборвал:
— Нет, нет — не нужно мне «я… якать»! Молчите — и просто смотрите! Потому что хотя я все вам рассказал и даже заплатил, чтобы вы выслушали меня, но пока еще почти ничем не подтвердил свои слова. Остается предъявить доказательства — напоследок. А засим прощайте…
С этими словами он улыбнулся (если можно улыбкой назвать то, что он проделал со своей кошмарной физиономией), и я увидел зубы за его жирными рыбьими губами — очень мелкие, треугольные и острые, как у пираньи. Затем, издав булькающий звук — то ли смех, то ли рыдание, он, наконец, повернулся, чтобы уйти. Тут ко мне вернулась-таки способность двигаться и я сделал то, чего он от меня требовал: повернул голову и следил за каждым его движением, пока он развернулся и направился к потемневшему морю. Все случилось так, как он сказал, — напоследок я получил доказательство.
Да, он развернулся, и тогда я воочию убедился, что глубоко заблуждался. Все это время я думал, что он облачен в плащ или сутану. Ошибка! На самом деле этот окутывающий его со всех сторон пурпурный покров был частью его самого: да, это, пожалуй, была мантия, но никоим образом не предмет одежды. Скорее, можно сравнить это с мантией моллюска — мягким наружным покровом вроде «кожаного» мешка осьминога или защитной складки у улиток. Капюшон, теперь откинутый назад, оказался частью этой складки, и уродливой формы голова под ним…
… похожая на голову рыбы или лягушки, с этим выпяченным бородавчатым пузырем… и шея с этими трепещущими жаберными щелями… и это лицо, когда он обернулся напоследок… эти восемь закрученных отметин, которые поначалу казались мне татуировками или рубцами, — но нет, ничего подобного, это были корявые, дюймов двенадцати длиной, щупальца, которые теперь раскрутились и шевелились! На самое ужасное случилось, когда его мантия приподнялась, будто юбка, подрагивая от соприкосновения с влажным песком на берегу… я увидел его тело, громадное, грузное и все же какое-то усеченное, как обрубок. Его поддерживали (я не могу точно сказать, сколько их было) жирные, иссиня-черные щупальца — это было похоже на кишащее гнездо потревоженных змей, блестящих, злобных. А над тем, что было, по всей вероятностью, нижними конечностями, мне открылись верхние — мягкие, пурпурные, тоже ничем не походившие на нормальные человеческие руки! Я смотрел на след, оставленный на песке массой извивающихся щупальцев, зигзаги и волнообразные узоры — я уже видел их и решил, что это след бревна, которое раньше тащили по берегу юнцы, чтобы снова бросить его в море. Теперь мне стало ясно, что это след существа, которое выбралось из воды и ползло по берегу, пока я плавал!
И вот, наконец, он возвращался в свою стихию, оставив меня в живых, целым и невредимым, хотя и потрясенным до глубины души и не уверенным, что все это мне не снится. Но в этот миг, в самом конце, произошло еще нечто, что как бы собрало воедино все, до тех пор виденное мной, и высветило жуткую, леденящую кровь картину, которая отпечаталась в моей памяти навечно. А речь идет всего-навсего вот о чем: уже окунувшись в воду, это создание, этот оборотень обернулся ко мне и помахал на прощание. Но чем же, если у него не было рук? Отвечу: махал он самим своим чудовищным лицом! Не помню, как я выбирался оттуда, карабкался по отвесным утесам, как вернулся в пансионат, но потом пережитое преследовало меня в неизбежных снах. Вероятно, следовало зашвырнуть золотой медальон в морскую пучину, но я этого не сделал. Как и прочие образчики из моей коллекции, эта вещица обладает несказанной притягательной силой. И, возможно, как ни противлюсь я, не желая с этим мириться, на то есть веская причина.
Потому что теперь я постоянно задаю себе несколько вопросов:
Какое безотчетное стремление — образ странного рая — вообще влекло меня в этот уединенный залив? И что же было такого в рассказе чудовищного существа, что и сейчас все еще меня завораживает, как ни пытаюсь я отрицать это? Ведь несмотря на то, что я рос на попечении у любящих и заботливых родителей, они не были мне родными. Попав к ним из приюта, я никогда не знал своих истинных матери и отца. Правда, тот, кого я звал отцом, однажды упомянул, что он приходится братом тому, кто меня породил. Только это он сказал мне, не прибавив больше ни слова. Но, учитывая это сомнительное родство, монеты, которые он мне завещал, те самые зловещие диски обретают особое, роковое притяжение. Возможно, он унаследовал их от своего брата, моего реального отца?
Кроме того, несмотря на кошмарный случай в том крошечном греческом заливе, я не утратил своей любви к морю и вижу удивительные сны о морских глубинах, которые могу описать не иначе как райскими, хотя и совершенно чуждыми.
И все же, не решаясь допустить, что мои страхи могут иметь реальное основание, я что есть сил уверяю, убеждаю себя, что рожден на земле и являюсь ее детищем, что мой удел — твердь под ногами, а не зыбкая океанская пучина. Временами мне удается почувствовать уверенность в этом, да…
И все же я знаю, что до конца жизни, как бы далеко он ни отстоял, буду скрупулезно следовать ежедневному ритуалу и осматривать себя — от макушки до пальцев ног, — очень, очень тщательно осматривать…
Чарльз Стросс
ОЧЕНЬ ХОЛОДНАЯ ВОЙНА
Аналитик
Роджер Йоргенсен откидывается в кресле и вновь принимается за чтение.
Роджер — блондин примерно тридцати пяти лет от роду. Коротко стриженые волосы, кожа бледная, давно не видевшая солнечного цвета. Очки, белая рубашка с коротким рукавом, галстук, на шее на цепочке висит бэджик с фотографией. Роджер работает в кабинете, где нет окон, а воздух идёт из кондиционера.
Дело, которое он читает, пугает его.
Когда-то давно, ещё в детстве, отец Роджера взял его с собой на день открытых дверей на авиабазе Неллис, глубоко в невадской пустыне. Ярко светило солнце, отражаясь от полированных серебристых самолётных боков, огромные бомбардировщики сидели в своих бетонных отсеках, отгороженные барьерами и под неусыпным надзором датчиков радиации. С трубок Пито свисали яркие вымпелы и трепетали на ветру, придавая самолётам необычный, почти праздничный вид. Но за этим образом таился кошмар — стоило разбудить атомный бомбардировщик, и в радиусе полутора километров никому, кроме его команды, не удастся выжить.
Тогда, глядя на блестящие, круглобокие контейнеры, подвешенные под крыльями, Роджер ощутил предчувствие того пламени, которое таилось за металлическим корпусом, липкий ужас, который отдавался в душе эхом сирены воздушной тревоги. Он нервно лизал мороженое и крепко держался за отцовскую руку. Оркестр наяривал бодрую мелодию Сузы, но страх Роджера развеялся только когда над его головой воздух вспороли крылья звена F-105, заставив все стёкла на несколько километров вокруг содрогаться.
Теперь, повзрослев и читая донесение разведки, он испытывал то же самое, что и в тот летний день, когда впервые увидел бомбардировщики на атомном ходу, затаившиеся в бетонных логовах.
К папке приложена размытая фотография, сделанная осенью 1961 года пролетавшим в вышине U-2. Три озера в форме вытянутых восьмиугольников мрачно блестели под полярным солнцем. На запад, в самое сердце советской страны, уходил канал, огороженный знаками трилистника и надёжно охраняемый. Омуты насыщенной солями кальция воды, бетонные гидротехнические перемычки, обшитые золотом и свинцом. Спящий великан, нацеленный на НАТО, страшнее любого ядерного оружия.
Проект «Кощей».
На Красной Площади
Внимание
Данный инструктаж относится к категории «Секретно» по коду «ЗЛАТО — ИЮЛЬ — БАБАЙ». Если у вас нет допуска по коду «ЗЛАТО — ИЮЛЬ — БАБАЙ»,
У вас есть шестьдесят секунд, чтобы покинуть помещение.
Видеозапись
Красная площадь, весна. Небо чистое и пронзительно-синее, на высоте виднеются перистые облака. Превосходный фон для пролёта множества звеньев бомбардировщиков с четырьмя двигателями, которые с грохотом проносятся за головой и исчезают за высокими стенами Кремля.
Диктор
Красная Площадь, парад, посвящённый Дню Победы, 1962 год. Советский Союз впервые демонстрирует вооружение, засекреченное по коду «ЗЛАТО — ИЮЛЬ — БАБАЙ». Вот оно:
Видеозапись
Тот же день, чуть позже. По площади марширует нескончаемый поток солдат и бронетехники. Воздух сизый от дизельного дыма. Едут грузовики, по восемь ряд, в кузовах, выпрямившись, сидят солдаты. За грузовиками движется батальон Т-56, в люках стоят командиры и отдают воинское приветствие принимающим парад. В небе низко летят, ревя двигателями, истребители МиГ-17.
За танками тянутся четыре низкорамных тягача — огромные тракторы тянут за собой приземистые платформы, груз на которых затянут брезентом. Груз этот выглядит неровным, он похож на батон хлеба размером с небольшой дом. Слева и справа от тягачей — эскорт из вездеходов, в пассажирских отделениях сидят навытяжку солдаты.
На брезентовых чехлах серебряной краской нарисованы контуры пятиконечных звёзд. Каждая звезда обведена стилизованным серебряным кругом — возможно, опознавательный знак подразделения, но не такой, какие приняты в Красной Армии. Круг обрамляет какая-то надпись, выполненная странным стилизованным шрифтом.
Диктор
Это — живые служители под временным управлением. На тягачах нарисована эмблема второй бригады инженерных войск — это штрафное подразделение, дислоцированное в Бухаре. Они выполняют задания по строительству объектов, относящихся к ядерным установкам в Украине и Азербайджане. Впервые в истории страна Дрезденского Соглашения открыто, пусть и не до конца, демонстрирует, что владеет этой технологией; предполагается, что мы сделаем вывод, что в каждой бригаде инженерных войск имеется четыре таких единицы. С учётом боевого состава и дислокации войск СССР можно предположить, что всего у них имеется двести восемьдесят восемь служителей, если данная бригада не является исключением.
Видеозапись
Четыре гигантских бомбардировщика Ту-95 сотрясают воздух над Москвой.
Диктор
Истинность этого вывода сомнительна. Например, в 1964 году бомбардировщики Ту-95 пролетели над Мавзолеем двести сорок раз. Однако, технические средства разведки на тот момент сообщали о том, что к вылету в ВВС СССР готовы всего сто шестьдесят таких бомбардировщиков, а общее число произведённых фюзеляжей, согласно фотографиям, сделанным в КБ Туполева составляет от шестидесяти до ста восьмидесяти экземпляров.
Дальнейший анализ фотоснимков, сделанных на параде Победы указывает на то, что четыре звена по пять бомбардировщиков несколько раз пролетали над одним и тем же местом, совершая затем круговой облёт за пределами видимости из Москвы. В итоге в отчёте о военной мощи СССР потенциал для нанесения первого удара был завышена как минимум на триста процентов.
Следовательно, при оценке военной мощи СССР на основании того, что они демонстрируют на Красной Площади, следует проявлять скептический подход. Вероятно, кроме этих четырёх служителей у них ничего нет. Опять же, сила данного подразделения может оказаться значительно выше.
Слайды
Снимок сделан с очень большой высоты, возможно даже с орбиты. Изображено небольшое село в гористой местности. В тени скалы ютятся несколько хижин, рядом — пастбище, где пасутся козы.
На втором снимке видно, что через село что-то прокатилось, оставив за собой сплошные разрушения. Ландшафт выглядит так, словно его долгое время утюжила артиллерия; по каменистому плато пролегает гладкая полоса четырёхметровой ширины, словно выжженная чудовищным жаром. Угол одной из хижин покосился, другая половина хижины срезана начисто. В полосе блестят белые кости, однако стервятники не спускаются глодать падаль.
Диктор
Данные снимки были сделаны несколько дней назад, двумя проходами спутника KH-11 по орбите. Временной интервал между снимками составляет ровно восемьдесят девять минут. Этот населённый пункт был родным селом известного лидера моджахедов. Сравните след с грузом на тягачах на параде 1962 года.
Имеются следующие признаки применения служителей вооружёнными силами СССР в Афганистане: ширина колеи поглощения составляет четыре метра, вся органика на их пути разложилась на молекулы. Время, затраченное на боевые действия не превышает пяти тысяч секунд, выживших нет, а причинный фактор был снят уже к моменту второго прохода спутника по орбите. Противник при этом был вооружён тяжёлыми пулемётами ДШК, ручными противотанковыми гранатомётами и автоматами АК-47. Также следует отметить, что причинный фактор, судя по косвенным признакам, ни разу не отклонился от своего пути, но всё живое в области применения было уничтожено. За исключением лишённых плоти останков нет признаков того, что эта местность была обитаема.
Все эти признаки однозначно указывают на то, что Советский Союз нарушил Дрезденское соглашение, применив ЗЛАТО — ИЮЛЬ — БАБАЙ как средство ведения войны в Хайберском проходе. Нет оснований полагать, что бронетанковая дивизия войск НАТО справилась бы лучше, чем эти моджахеды, без ядерной поддержки…
Дворец Загадок
Роджер — не солдат. И патриот из него тоже не особенный — он подписал контракт с ЦРУ сразу же, как получил диплом, в начале семидесятых, когда ещё не отгремели разоблачения, предшествовавшие созданию Комиссии Чёрча. Разведка завязала с убийствами, стала обычной бюрократической машиной и штамповала отчёты по национальной безопасности. Роджер не имел ничего против. Но прошло пять лет, и он уже не может отстранённо ехать наравне с этой машиной, под горку, на нейтралке, к выслуге лет, пенсии и золотым часам. Роджер кладёт папку на стол и трясущимися руками достаёт запрещённую сигарету из пачки, которую прячет в ящике стола. Он зажигает сигарету и ненадолго откидывается, чтобы затянуться и расслабить мозг. Дым клубится в беспощадном свете ламп. Затяжка, ещё и ещё — пока руки, наконец, не перестают трястись.
Большинство людей думают, что шпионы боятся пуль, убийц из КГБ или колючей проволоки, но самое опасное, с чем им приходится сталкиваться — бумага. Бумаги — носитель секретов. Бумаги могут оказаться смертным приговором. Бумаги вроде этой, с размытыми фотографиями ракет восемнадцатилетней давности, графиками числа выживших по отношению ко времени и оценками распространения психозов, доводят до ночных кошмаров и заставят с криком просыпаться ночью в холодном поту. Это — одна из бумаг высочайшей секретности, которые он систематизирует для Совета по Национальной Безопасности и Избранного Президента — если, конечно, одобрит начальник отдела и замдиректора ЦРУ — и вот, ему приходится успокаивать нервы сигаретой, чтобы заставить себя перевернуть страницу.
Поделиться книгой: