В объятиях самки богомола

— Но почему?

— Да потому! Оглянись, как мы живем, и сделай выводы! Вон у нас даже квартира, и то однокомнатная, жалкие квадратные метры, мы даже разъехаться с тобой никогда не сможем! И уж прости за жестокую правду, но эта квартира — моя! Потому что у меня в силу женского переспелого возраста меньше возможности получить от жизни хоть что-то! И потому… Давай-ка сама пробивайся, Марта. Сама всего добивайся, опять же в силу неспелого женского возраста. Что, грубо звучит, да? Что, жестоко? Зато это правда, дочь… Мы ведь с тобой договорились, что будем по правде жить, по справедливости и без ненужных нам сантиментов… И как иначе, если она такая, наша жизнь… А, да что говорить… Хочешь обижайся, хочешь — нет.

— Мам, я тебя поняла. И я не обижаюсь. Я поняла, да…

На следующем свидании они с Денисом впервые поцеловались. То есть Марта сама организовала этот поцелуй — когда зашли в темную аллею парка, развернулась к нему, обняв за шею, скользнула губами по щеке…

Губы у Дениса оказались на удивление холодными и неловкими. От испуга, наверное. А еще она чувствовала, как дрожат его ладони на ее плечах, как они взмокли… Тоже от испуга, наверное. Зато потом он с силой прижал ее к себе — откуда чего взялось, даже в спине что-то хрустнуло! — и заговорил тихо, задыхаясь на каждом слове:

— Я так тебя люблю, Марта… Я думать ни о чем не могу, будто меня вообще нет… Я жить без тебя не смогу больше… Если бы ты только согласилась… Если бы согласилась… Марта…

— На что согласилась, Денис? — произнесла она, с трудом выворачиваясь из его напряженного объятия.

— Если бы ты согласилась выйти за меня замуж… Но ведь ты никогда…

— Да отчего ж никогда? Почему ты так решил?

— А что… Разве…

— Я согласна выйти за тебя замуж, Денис!

— Что… правда?

— Ну да. Ты мне очень нравишься. Да, я хочу быть твоей женой!

— Марта… Но этого просто не может быть…

— Ой, Денис! Ну я же тебе ответила! Ну хватит уже.

— Да, я понял… Я просто поверить не могу. И что, мы завтра можем пойти подать заявление в загс?

— Отчего ж не завтра? Можно и завтра. Только надо маме твоей сказать.

— Да, маме… И твоей тоже…

— Ты когда своей маме скажешь?

— Сегодня и скажу! Мне кажется, она обрадуется!

— Ну, не знаю… Давай не будем загадывать…

— Да точно обрадуется! Точно! А почему ты дрожишь? Замерзла?

— Да… Похолодало, наверное… Проводи меня домой, пожалуйста, поздно уже… Или не надо домой, только до автобусной остановки. Мне к Оле еще надо зайти…

— Но заявление в загс мы ведь завтра подадим, да?

— Конечно, завтра.

— Прямо утром? Вдруг там только с утра принимают?

— Хорошо, давай утром.

— На первую лекцию не пойдем!

— Хорошо. Только давай уже пойдем отсюда, я и впрямь замерзла!

— Утром я буду стоять около твоего подъезда. Паспорт не забудь.

— Да не забуду… Пошли уже!

Через полчаса Марта, продрогшая то ли от холода, то ли от навалившегося страха, рыдала на плече у Оли, проговаривая вслух то, чего даже самой себе не хотела проговаривать:

— Я не могу, не могу, Оль… Я согласилась замуж за него выйти, а сама… Мне даже целоваться с ним неприятно… Что делать, Оль, я не знаю…

— Да ты что, Марта… — слушая ее, недоумевала Оля. — Что ты такое говоришь? Зачем ты согласилась, если тебе… Если неприятно… Я не понимаю, хоть убей! Зачем?!

— Затем, что так надо.

— Кому надо? Ты что говоришь? Я не понимаю, не понимаю!

— Да ты не поймешь! — вдруг резко оттолкнула ее от себя Марта, перестав плакать. — Поэтому и не спрашивай у меня больше ничего! Просто так надо. И все! Что тут непонятного? Так надо.

Умывшись в ванной холодной водой, Марта быстро надела пальто, шагнула к двери. Оля осталась стоять в прихожей в нелепой позе, разведя руки в стороны — не понимаю, не понимаю… Дверь за Мартой захлопнулась. Каблуки туфель дробно застучали по лестнице вниз. Оля постояла еще немного, потом подошла к телефону, собираясь позвонить Димке и сообщить неожиданную новость. И отчего-то передумала — может, Марта просто в очередной раз ее разыграла? А что, с нее станется, с этой Марты.

Утром они с Денисом подали заявление в загс. Монументальная тетенька оглядела парочку то ли брезгливо, то ли насмешливо, потом проговорила тихо:

— И куда так торопитесь, ненормальные. Едва по восемнадцать исполнилось, а туда же…

Но заявление приняла. И объявила дату бракосочетания — пятнадцатое января. Устраивает? Вот и хорошо, что устраивает… Идите, чувства свои проверяйте…

Ирина Ильинична тоже смотрела на них, как тетенька из загса. Правда, без брезгливости и насмешливости, но с большой долей оторопелого удивления. Потом заговорила, обращаясь почему-то к Марте:

— Нет, я вовсе не против, конечно… Но… Почему же так рано? Я думала, года через два… Или три… Что вы пока дружить будете, получше друг друга узнаете… Зачем же себе обязательствами студенческую жизнь портить?

— Мама, ну почему же портить?! Мы же вчера обо всем договорились, мама! — отчаянно всплеснул руками Деничка и испуганно покосился на Марту. — Я же все объяснил тебе вчера… Я люблю Марту… Я жить без нее не могу… Неужели ты меня не поняла и не услышала, мама?

— Да я поняла, сынок, поняла! — торопливо замахала руками Ирина Ильинична, испугавшись его надрывной горячности. — Я же дала свое согласие, что ты!

Потом, позже, оставшись с Мартой вдвоем на кухне, она проговорила виновато:

— Ты прости меня, пожалуйста, за мои сомнения, ладно? Я действительно пыталась Дениса отговорить… Потому что рано вам жениться… Да, я пыталась… А он чуть не плакал, представляешь? Все твердил — не могу без нее, не могу без нее… И я вдруг так испугалась, знаешь! Подумала — а вдруг я своим несогласием сыну судьбу ломаю? Вдруг он мне этого не простит? И согласилась… Но не сразу, уж извини… А твоя мама знает?

— Нет еще. Но я думаю, она против не будет. Ей Денис очень понравился.

— Правда? — с надеждой и тайным сомнением спросила Ирина Ильинична.

— Правда. Она сказала, что он очень обаятельный. А обаяние всегда играет решающую роль, между прочим. И я так же считаю, как мама. Да, Деничка очень обаятельный…

Ирина Ильинична не смогла сдержать благодарной улыбки. Какой же матери не понравится, когда ее сына называют обаятельным? И на этой улыбке проговорила с веселым оптимизмом в голосе:

— Тогда нам с твоей мамой встретиться надо, обговорить все… Что да как… Или с папой твоим…

— Нет, с папой не надо. Папа только на свадьбу придет. Зачем ему лишние организационные хлопоты? Сами ж понимаете, как это бывает с разведенными мужчинами…

— Понимаю, понимаю… — вздохнула Ирина Ильинична, отводя глаза в сторону. — У нас с Деничкой такая же ситуация — папа только на свадьбу придет… Ну, да ладно. И без них разберемся, правда?

— Конечно, Ирина Ильинична. Без них разберемся.

— Слушай, Марточка… А это хорошо будет, если я твою маму в гости приглашу, как думаешь? Или нам с Деничкой к вам прийти? Ну, вроде как положено так… Чтобы жених пришел в дом к невесте руки просить…

— Да без разницы, по-моему! Если хотите, давайте к вам… И мама, я думаю, против не будет.

— А когда мне ее пригласить? И что приготовить? Что она любит, подскажи?

— Да не переживайте вы так, ради бога! Все будет хорошо, у меня мама женщина коммуникабельная и понятливая!

— Да, конечно… И все же… Когда мы с ней встретимся?

— Успеется, Ирина Ильинична. До пятнадцатого января времени еще много, успеется…

* * *

— …Еще чего — по телефону отца приглашать! Тоже, придумала! Где у тебя голова, Марта? А денег на свадьбу он тоже тебе по телефону даст? Нет уж, сама иди к своему отцу, лично сама обо всем договаривайся, я у него ничего просить не буду! И без денег от него не возвращайся!

Мама так яростно произнесла свой монолог, что Марта поняла — спорить бесполезно. Да и вообще — мама сразу ныряла в ярость, когда заходила речь об отце, и Марта никак не могла до конца понять этой ярости — что он ей сделал плохого? Что развелся и снова женился? Так сама виновата, господи… Тем более она отца едва терпела и даже не скрывала этого никогда. И отец терпел, много терпел, если уж на то пошло, только его терпение было другого рода — молчаливое оно было и смиренное. А теперь, смотрите-ка, яростью обиженной мы исходим… Гордые мы, денег просить не собираемся…

И тем не менее Марта позвонила отцу и объявила, что придет в гости в ближайшее воскресенье.

Отец встретил ее с радостной настороженностью, улыбался приветливо, но ждал подвоха, по всему было видно. Еще бы — последние пять лет они только по телефону общались, и то редко. А первые годы после развода виделись часто — отец сам был инициатором этих встреч, и не только по воскресеньям. Из школы, например, ее встречал, провожал домой. Учебой интересовался, школьной жизнью. И звонил часто. А потом у него свой ребенок родился, и вся его инициатива постепенно истаяла, и ничего не осталось, кроме редких телефонных звонков, которые Марта не любила за натужный интерес и явные нотки отцовской виноватости. Вовсе ей не нужна была его виноватость, мог бы и не звонить…

— Проходи на кухню, чаю попьем… Я в магазин сбегал, колбаски купил, хлеба свежего… А вот мы сейчас по бутербродику, с чаем-то… А может, булочку хочешь? Она свежая… С повидлом…

— Да мне все равно, пап… А лучше вообще ничего не надо, ни бутерброда, ни булочки.

— Фигуру бережешь, да?

— А что, это плохо разве?

— Нет, почему же… Но от обеда, надеюсь, не откажешься? Позже обедать будем, когда Маруся с дежурства придет… Сам-то я с обедом не успел, не думал, что ты так рано… Хорошо, хоть в магазин сбегать успел!

— Ну вот… Сколько тебе хлопот со мной. И жене твоей тоже. Надо после дежурства спать ложиться, а она с обедом возиться будет. Может, не надо, а? Я ж ненадолго, пап…

— Да прекрати, что ты! Маруся сама сказала, что обязательно вкусный обед приготовит! Такая редкая гостья, как же! Тем более она никогда после дежурства спать не ложится… У дежурного врача всегда есть время, чтобы прилечь в ординаторской на диванчике на пару часов…

— Да уж, повезло тебе, пап. Жена — врач, это же здорово! Всегда вылечит, если вдруг заболеешь! Она хорошая, да? Добрая и отзывчивая? Ты ее любишь, наверное?

— Люблю. Очень люблю, — серьезно ответил отец и опять глянул настороженно, будто ожидая подвоха.

Марта отпила чаю, вздохнула. Что ж, пора и к «подвоху» приступать, чего время тянуть?

— А я, пап, замуж выхожу… — улыбнулась она лучезарно, внимательно глядя, как отец прореагирует на ее новость.

— Как — замуж? — взметнул он брови вверх и даже отпрянул слегка, будто она сообщила ему невесть что. — Как — замуж? Уже?

— Ну что значит «уже», пап… Все девушки рано или поздно выходят замуж…

— Да это я понимаю, понимаю, что ты! Но мне казалось, что ты еще маленькая… Я и не предполагал даже…

— Нет. Я уже выросла, пап. Мне недавно восемнадцать лет исполнилось. Да ты же сам поздравлял меня с днем рождения! Забыл?

— Нет, не забыл. Но восемнадцать — это не так много… Это ж детство еще практически… Когда ты успела повзрослеть, Марта?

— Ты просто не видел, как я взрослела. То есть я хочу сказать… Не наблюдал. Общение по телефону и общение вживую изо дня в день — это разные вещи, ты ж понимаешь.

— Ты на меня обижаешься, да?

— Вовсе нет! Чего мне обижаться? Ты ж не можешь разорваться на две половины, правда? У тебя свежий ребенок родился, тем более от любимой женщины… Я все понимаю, пап.

— Я твою маму тоже очень любил, Марта. Так сильно любил, что долго терпел ее равнодушие, граничащее с… Даже не знаю, как определить, с чем граничащее… С ненавистью, может быть…

— Да не надо ничего определять, пап. Зачем? Тем более я в курсе, все ж на моих глазах происходило… Она просто не любила тебя, вот и все. Жила рядом с тобой ради социального статуса замужней женщины, но не любила.

— Эк ты о матери-то… Не надо бы так…

— Почему? Я ведь ничего обидного для нее не сказала. Это же сермяжная правда, только и всего. Или я не права, ты считаешь?

— Да, ты права, что ж… Это ты верно сказала — ради социального статуса… Просто мне как-то неловко говорить с тобой об этом.

— Да брось! Я уже взрослая, замуж собралась… Со мной можно говорить о чем угодно.

— Да, я понимаю… А знаешь ли ты, дочка, как это тяжело осознавать, что с тобой живут ради чего-то там? Не ради тебя самого, не вместе с тобой… Несколько лет такой жизни могут вообще уничтожить человека, вытянуть из него все жизненные соки. Да, какое-то время он может продержаться на своей неразделенной любви, а потом… О нет, это ужасно, ужасно… Как вспомню… Знаешь, твоя мама всегда смотрела не на меня, а поверх моей головы… Будто высматривала, что вот-вот появится на горизонте кто-то более достойный ее любви… И ухаживала за собой, и наряжалась всегда с таким азартом, будто ждала, что через пару секунд раздастся тот самый звоночек… И откроется дверь новой судьбы… И тогда старую судьбу можно будет выбросить на свалку, как ненужный хлам. И не вспоминать о ней никогда. О, как это было ужасно — во всем этом жить… А впрочем, прости меня, что я так разоткровенничался, прости!

— Да ничего, пап… Я понимаю. Да, трудно тебе пришлось, но это судьба, что ж поделаешь. Ты денег на свадьбу дашь?

— Да, конечно… Правда, у меня на сей момент нет, но я займу, я достану… Об этом как раз можешь не волноваться. Сколько скажешь, столько и дам.

— Спасибо, пап.

— Ну что ты…

— А на свадьбу придешь? Я тебя приглашаю!

— Приду, конечно. Спасибо, доченька.

— А почему ты не спрашиваешь, за кого я выхожу замуж? Тебе все равно?

— Если ты имеешь в виду тот самый пресловутый социальный статус — то да, мне все равно. Мне главное, чтобы ты его любила. И чтобы он тебя любил. Ведь ты его любишь, доченька?