Шерлок Холмс в России

Одесское расследование Холмса разворачивалось на фоне кровавых зорь «первой русской революции», в том числе восстания на броненосце «Потемкин». Разгул революционной стихии изображен в рассказе с известным мастерством. При чтении этих описаний невольно закрадывается подозрение, что анонимный автор умеет в прозе гораздо больше, чем желает показать:

В это время на море, сверху донизу, как гигантские факелы, горели уже подожженные пароходы, и далеко-далеко, между этими стройными столбами огня, виднелся пустынный берег Пересыпи, залитый светом[51].

Если три размашистых рассказа о Холмсе и скрывали литературное умение, то уж никак не революционные симпатии: в событиях 1905 г. автор видел «бессмысленный и беспощадный» бунт под предводительством вездесущих и не знающих жалости «анархистов». В рассказе Шерлок Холмс в Баку (№ 20) именно они скрываются за кулисами ужасающих межэтнических столкновений, вошедших в историю под названием «армяно-татарской резни» 1905-6 гг. (закавказскими татарами именовали тогда азербайджанцев).

Публикуя этот рассказ, редакция Огонька предупреждала читателей, что «цель, которую преследует автор» в цикле о Холмсе, определяется здесь «совершенно ясно». В чем состоял замысел, донельзя заинтригованным читателям вскоре поведал… сам Шерлок Холмс.

Выдержав должную паузу, Огонек опубликовал в № 24 от 15 июня разгневанную телеграмму за подписью лондонского сыщика:

«Огонек» печатает осмеивающие мою деятельность рассказы о моем пребывании в Москве, Одессе, Баку. Кто автор? Немедленно дайте фамилию. Полагаю — соперник.

Шерлок Холмс.

И эта, и все дальнейшие публикации шли под заголовком Дело журнала «Огонек» и Шерлока Холмса. Мистификация была выполнена со знанием дела — приводились факсимиле телеграмм, в редакционных материалах постоянно выражалось сомнение в том, что прибывший в Россию англичанин, копия героя Конан Дойля, действительно являлся Шерлоком Холмсом и т. д.

Предпринятые Холмсом поиски неуловимого автора — некоего Лосева — повторяли маршрут рассказов (из Москвы через Одессу в Баку), но не шли с ними ни в какое сравнение. Некоторой изобретательностью отличалась разве что ехидная пародия на шерлокианцев и прочих поклонников литературы выпусков — вставная история о соперничающих школах юных сыщиков в Одессе (№ 28 от 6 июля), явно навеянная статьей Школы Шерлоков Холмсов из № и. Вторым источником послужило опубликованное в Биржевых ведомостях 23 мая сообщение некоего Будимира, который рассказывал о появлении в Киеве «Общества почитателей Холмса и Пинкертона». В это, вполне возможно, вымышленное общество якобы входили учащиеся во главе с сыщиком-профессионалом: они собрали полную библиотеку «сыщицкой» литературы, делали доклады о различных детективах и разрабатывали новейшие «теории сыска»[52].

В «деле», печатавшемся и в Биржевых ведомостях, использовались не только невинные заимствования, но и откровенная лесть: таковы портреты любезнейшего и законопослушного чиновника из Главного управления по делам печати и «статного генерала»-градоначальника (№ 27). По всей вероятности, они были инспирированы — если не написаны — самим главным редактором С. М. Проппером.

Архив Биржевых ведомостей не сохранился, но до потомков дошел отчет Департамента полиции за 1908 г. с доносом на газету. Полицейские чины предлагали принять «решительные меры», поскольку «стремление газеты изо дня в день писать несогласно с действительностью, а также и в полное противоречие с нею, указывает на чрезмерное развитие в настоящее время анархических проявлений в разных местностях, заставляет признать это периодическое издание вредным, особенно в виде того, что оно имеет весьма широкое распространение в низших слоях городского населения». Однако на высшем уровне полицейское рвение отклика не нашло. В одном из ответных писем старший инспектор Инспекции по надзору за типографиями, литографиями и книжной торговлей в Петербурге указывал, что начальник Главного Управления по делам печати «по сие время не поставлял меня в известность ни о вредном направлении этой газеты, ни о желательности ее приостановления»[53].

Видимо, Проппер решил отблагодарить таким образом градоначальника и чиновников из Главного управления по делам печати за лояльное отношение к газете. Подобный «обмен любезностями» был вполне в стиле редактора — не стеснялся же Проппер в начале своей карьеры шантажировать фирмы, которые отказывались печатать в его газете объявления, и печатно называть их некредитоспособными[54].

Затянувшаяся мистификация завершилась в № 30 от 27 июля (9 августа). Приезжий англичанин, чье расследование зашло в тупик, объявлялся здесь «маньяком», присвоившим себе имя Холмса, «до мелочей» скопировавшим его внешность и взявшим на себя «защиту профессиональной чести» сыщика. «Редактор» намекал, что автором рассказов являлся он сам; в заключительном монологе осмелевшего «редактора» проскальзывали достаточно вольные нотки:

Сколько горя, несчастий, разочарований принесла уже эта пресловутая дедуктивная система! Сколько преступлений, во имя правосудия, совершено следственной властью <…> у нас, при юрисдикции военного суда, где последняя инстанция — веревка палача, сколько невинно пострадавших жертв имеет на своей совести ваша система дедукции? <…> Шерлокиада, правда, набила уже оскомину и, как вы сами убедились в конце концов, пресловутый метод — та же палка о двух концах <…> Он развратил все, к чему прикоснулся… Он развратил детей, из области невинных детских грез перенес их мысли и сосредоточил на самом возмутительном и растлевающем детскую душу: на сыске, на подглядывании и выслеживании. <…> И не только детей и юношей: он развратил и взрослых, что опаснее всего, ибо, чтобы взрослый заразился микробом Шерлокиады, прежде всего нужно, чтобы он… как мы это явно видим… сошел с ума.

В подписанной собственным именем заметке От редакции, которая сопровождала этот анонимный текст, Проппер конкретизировал обвинения. Будучи деловым человеком и собственником, Проппер не мог, естественно, приветствовать кровавую смуту — эксцессы революции, о чем свидетельствовала серия «географических» шерлокианских рассказов, его пугали и отвращали, а вольнодумство не распространялось дальше критики повсеместно воцарившейся атмосферы сыска:

Сыщик стал героем. Мальчики <…> возмечтали о «лаврах» агентов сыскной полиции. <…> Со всех сторон доходят сообщения о том, что то там, то здесь гимназисты предлагают свои услуги сыскным отделениям, что они стали заниматься сыском над товарищами, преподавательским персоналом, даже родителями…[55]

Павлики Морозовы образца 1908 года вряд ли вняли проповеди редактора, но само «дело» увенчалось блестящим коммерческим успехом: популярность Огонька и Биржевки выросла, и с легкой руки Проппера Холмс зашагал по городам и весям России от Петербурга до самой Сибири.

Шерлокианская сибириада

Бойкие авторы забрасывали Холмса в Симбирск и Пензу, во Владикавказ и на станцию Куракино, в Харьков и Нижний Новгород, в Казань и Симбирск…

Наиболее курьезным, пожалуй, выдалось пребывание Холмса в Пензе. В апреле-мае 1908 г. Пензенские ведомости напечатали в пяти номерах анонимную новеллу Шерлок Холмс в Пензе. Увы, повествование о схватке Холмса с ловким вором Стиксом было без всяких объяснений оборвано на самом напряженном моменте.

Эстафету подхватил некий «Меч» в опубликованном в той же газете «фельетоне»-пародии Шерлок Холмс наизнанку. Но описания похождений Холмса вскоре ему надоели: автор, как Бог из машины, вторгся в собственный текст и быстро свернул свою пародию на пастиш.

В июле 1910 г. «газета-копейка» Наша Пенза рассудила, что так негоже, и приступила к публикации «романа в современном вкусе» Тайны нашего города. Вводная заметка в № 29 сообщала:

«Два года тому назад на страницах „Пензенских ведомостей“ печатался сенсационный роман под заглавием „Шерлок Холмс в Пензе“. Однако по роковому стечению обстоятельств он не был окончен… Говорили тогда, что автор его вместе с рукописью исчез неизвестно куда, кроме того, как оказывается, многие главы романа были выкинуты, а некоторые переделаны и искажены. Все зачитывались похождениями Стикса и одураченного им сыщика, но никто из читателей, может быть, так и не догадался, что Шерлок Холмс, действовавший столь неудачно в нашем городе, был вовсе не настоящим Шерлоком Холмсом, а его двойником — варшавским сыщиком Вилляром. Истинный и неподдельный Шерлок Холмс явился потом и словил-таки ловкого мошенника…

Имея теперь в своих руках все нити этого таинственного и занимательного приключения и рукописный подлинник произведения, написанного неизвестным автором, редакция „Нашей Пензы“ решается напечатать его в фельетонах своей газеты»[56].

Далее следовал «Пролог», описывавший ночной визит таинственного автора, и… немного переделанный текст Шерлока Холмса наизнанку. Газета публиковала роман с перерывами; к № 46 плагиаторский пыл угас, и уже третий пензенский шерлокианский текст был оборван на полуслове.

В Сибирь и на Дальний Восток Шерлока Холмса отправил крайне плодовитый низовой беллетрист П. Орловец (П. П. Дудоров, 1872 — после 1929). Имя его сегодня помнят разве что завзятые шерлокианцы либо любители старой фантастики. Немногое известно и о его жизни: остались лишь книги и скупые строки в энциклопедиях. Из них мы узнаем, что И. Орловец сотрудничал в газетах, подписывал свои праведные труды также И. И. Антонов-Орловец, П. Антонов и И. Дудоров, работал буквально во всех жанрах — писал детские сказки, бульварные романы, путевые очерки… При этом он проявлял завидную разносторонность: из-под пера Орловца с равной легкостью выходили, скажем, Дедушкины рассказы про птиц (1909) и Избранные русские сказки (1913-15), повесть «из быта исландских рыбаков» Дочь волны и «сенсационный роман» в двух частях «Три героя»: Лбов, Савицкий и Азеф (1910), исторические книги Друг народа боярин Артамон Матвеев (1911), Первый русский печатник Иван Федоров: Исторический рассказ из времен царя Ивана Васильевича Грозного (1912) и «рассказ из запорожской старины» Праведный старец (1912), повесть Два таланта (1909) и очерки В лесах (1910), В горах (1910) и По Туркестану (1911), книга В стране марионеток: Воспоминания об Японии (1904) и Мурка: (История одной кошки) (1912).

Мы перечислили только небольшую часть сочинений Орловца) — их наберется еще не один десяток, хотя по большинству это тоненькие книжки, выходившие в Москве в издательстве М. В. Клюкина. Писательская всеядность помогла Орловцу и после революции: в его библиографии, среди прочего, значатся сборник стихов Даешь крестьянам самолет (1925), книжки Под сенью домны (1924), Ваня-металлист (1924), Стеклянная куколка (1924), Чудесная искра (1924), Под небом над республикой (1925), Паровозы на дыбы (1925), Петькина книга: «История книгопечатания» (1925) и т. д. Многие из них относились к распространенному в те годы жанру «производственной литературы» для детей и знакомили юную аудиторию с представителями различных профессий.

Любопытствующий читатель может также узнать, что Орловец был корреспондентом либеральной ежедневной газеты Русь на русско-японской войне, в боях под Ляояном получил тяжелую контузию и был отправлен в госпиталь, в 1910-х гг. редактировал пятигорскую газету Кавказский край, в 1907–1915 гг. сотрудничал во множестве периодических изданий: Современная Русь, Раннее утро, Юная Россия, Историческая летопись и пр., в 1920-х гг. публиковался в юмористических журналах.

По иронии судьбы, свое скромное место в истории литературы Орловец занял благодаря тем книгам, от которых в гневе отворачивались просвещенные читатели дореволюционной России. «Пресловутый Орловец», как именовали писателя в некоторых советских изданиях, внес заметный вклад в русскую шерлокиану и фантастику: в научно-фантастическом романе Клады великой Сибири (1909) он рассказал о необычайном летательном аппарате и приключениях его изобретателя и экипажа, сражающихся с японцами.

К «криминальному чтиву» Орловец обратился в разгар сыщицкого бума и в 1908 г. опубликовал роман От каторги к миллионам: Приключения «Золотой ручки» и серию рассказов Приключения Карла Фрейберга, короля русских сыщиков. Рассказы о подвигах хитроумного петербургского детектива Фрейберга и его помощника Пиляева издавались сперва выпусками с завлекательными названиями (Похититель живых людей, Страшная телятина, или Тайна подполья), а затем были объединены в книгу.

На переполненном рынке сыщицкой литературы новому и неизвестному герою пришлось нелегко, и после пяти рассказов Орловец к Фрейбергу охладел. В 1909 г. он одну за другой публикует книги Похождения Шерлока Холмса в Сибири и Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России. Дошла до нас и написанная Орловцем по горячим следам сенсационного убийства книжка с леденящим кровь заглавием Скальпированный труп. Воскресший Гилевич. Ужасное преступление в Лештуковом пер., в Петербурге (1909).

Само собой разумеется, что Орловец был далек от мастерства Конан Дойля и даже не пытался подражать создателю Холмса. Подражал он скорее подражателям — авторам шерлокианских «выпусков». «Русский Холмс» Орловца механистичен, авантюрен, по временам тщеславен и начисто лишен налета оригинальности, так оживлявшей героя Конан Дойля. Как и в случае Фрейберга, загадка преступления и самого сыщика подменялась у Орловца эксцентричностью и зачастую бульварностью тематики. Однако и этот Холмс был всегда готов стать на защиту обездоленных и несправедливо обвиненных и не на жизнь, а на смерть схватиться с самым лютым преступником.

Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России[57] явно были спешным коммерческим начинанием и получились довольно-таки ходульными. Перед читателем предстал хамоватый, самовлюбленный сыщик, страдавший избирательным склерозом: например, в книге Холмс осведомляется, отчего Уотсон не курит и умеет ли этот ветеран афганской кампании стрелять. Орловец, надо сказать, лихо расправлялся с излишними сложностями — Холмс знал Россию не хуже Лондона и, как и его соперник Пинкертон, превосходно говорил по-русски.

Похождения Шерлока Холмса в Сибири выгодно отличались от этой поделки (хотя подводная лодка в глубинах Фонтанки великолепна!). Орловец сумел использовать в книге собственный опыт путешествий через Сибирь и Дальний Восток на японский фронт и обратно. Экзотика сибирского фронтира с его мрачными таежными дебрями и суровым Байкалом, искателями золота и свирепыми каторжниками, вечно пьяными машинистами и речными капитанами, с до боли знакомыми казнокрадством, показухой и безнаказанностью власть имущих — стала для писателя благодатным фоном, да и Холмс с Уотсоном были обрисованы живее и в чем-то походили на прототипы. Без несуразиц все же не обошлось: великий сыщик и его напарник никогда не слышали песни Славное море, священный Байкал, но в то же время досконально разбираются в тонкостях сибирской жизни, в тайге чувствуют себя как дома, а русским языком владеют так, что могут легко сойти за приисковых «хищников» или чернорабочих. И все-таки, несмотря на эти условности, бедность изобразительных средств и предпочтение действия дедукции, невзыскательные пас-тиши Орловца написаны живо и занимательно, содержат множество примет «быта и нравов» первых лет XX века и занимают достойное место среди ранних образчиков русской шерлокианы.

Шерлокианская деятельность Орловца оборвалась самым неожиданным и непонятным образом: его книга Воскресший Каин: Похождения Шерлока Холмса против Золотой Ручки (1909) была арестована комитетом по печати. Неизвестно, что именно так возмутило цензоров, но в сентябре 1911 года, согласно газетным сообщениям, московский окружной суд признал книгу «подлежащей уничтожению».

Посмертный путь шерлокианы П. Орловца также выдался тернистым и в чем-то напоминал историю с пресловутым Ножом танцовщицы. С 1991 г. беззастенчивые деятели книжного рынка бросились издавать его шерлокианские рассказы — и во многих случаях стали упорно записывать Орловца в соавторы к его прямому конкуренту П. Никитину.

Дело о несуществующем авторе

В предисловии к антологии Старый русский детектив О. Краснолистов (А. И. Рейтблат) называет П. Никитина «самым удачным подражателем Конан Дойла» в России[58]. Г. К. Пилиев, в свою очередь, именует его «одним из самых плодовитых и интересных авторов пастишей о Шерлоке Холмсе»[59].

Несмотря на впечатляющее количество этих пастишей (21 рассказ), никакими биографическими сведениями о П. Никитине мы не располагаем. Его первая книга Новейшие приключения Шерлока Холмса в России: Из записок знаменитого сыщика вышла в свет 19 июля 1908 г., последняя — По следам преступника: Похождения «воскресшего» Шерлока Холмса в России — 30 мая 1909 г.; в промежутке Никитин опубликовал сборники Воскресший Шерлок Холмс в России и Сверхсыщик: Из последних приключений Шерлока Холмса в России (обе — 1908). Рассказы Никитина публиковались также в виде «выпусков», объединенных в две серии: Новейшие приключения Шерлока Холмса в России (1908) и Воскресший Шерлок Холмс в России (1908–1909).

Итак, П. Никитин представляет собой, на первый взгляд, полнейшую литературную загадку. Но решение у этой загадки все же имеется, и путь к нему лежит в плоскости языка.

Никитин выступил как прямой продолжатель Конан Дойля: серия выпусков Новейшие приключения Шерлока Холмса в России открывалась рассказом Конан Дойля Преступление под сенью дуба («Одинокая велосипедистка»). В первой же собственной вещи, Таинственный дом, Никитин смело обратился к языковому вопросу — и дал на него довольно изящный ответ. Его Холмс на «чистейшем» русском говорит новому клиенту, купцу Черепанову: «Я прожил, благодаря стечению некоторых обстоятельств, три года в России и очень хорошо изучил ваш язык». Для читателя, знакомого с каноническими произведениями Конан Дойля, намек был прозрачен: после дуэли с профессором Мориарти у Рейхенбахского водопада, великий сыщик скрывался в России от пособников профессора. Тем же ходом воспользовался, к слову, Н. Михайлович в небольшой повести Три изумруда графини В. Д.: (Из воспоминаний петербуржца о Шерлоке Хольмсе) (СПб., 1911).

Сложнее пришлось Никитину со спутником и хроникером детектива. В данном случае объяснение выглядит натянутым — по словам Холмса, «доктор Ватсон, как истый лингвист, тоже знает его <русский язык> в совершенстве».

Рассказы из цикла Никитина выходили один за другим и, судя по весьма приличным 10-тысячным тиражам, неплохо расходились. Через некоторое время увидел свет очередной рассказ — Тайна нижегородского Главного дома. Начинается он с появления Холмса на Нижегородской ярмарке; приехал туда сыщик из «желания поближе познакомиться с далекой Россией, о которой англичане имели лишь смутное понятие». Автор замечает:

«Знаменитый английский сыщик, еще будучи в Буэнос-Айресе, в продолжение двух лет снимал помещение со столом в семье русских эмигрантов и, находясь с ними в постоянных близких сношениях, отлично изучил русский язык»[60].

Зачем понадобилось Никитину, чей Холмс три года прожил в России, вновь объяснять его знание русского языка — и громоздить для этого несуразную конструкцию с русскими эмигрантами в Буэнос-Айресе? Почему известный «Великий Хиатус» в биографии Холмса объясняется здесь пребыванием в Аргентине?

Но этим странности отнюдь не исчерпываются. Если в других рассказах Никитина повествователем, как и положено, выступает доктор Уотсон, в данном случае повествование ведется в третьем лице — роль нарратора берет на себя автор. Для сравнения укажем, что подобная техника применяется лишь в двух написанных гораздо позже рассказах Конан Дойля о Холмсе, Его прощальный поклон и Камень Мазарини. С другой стороны, эта повествовательная техника традиционна для переводных «выпусков»; характерны для «выпусков» и рубленые фразы-абзацы рассказа.

Злоумышленники в Главном доме мастерят светящийся скелет: «призрак» материализуется посредством синематографического аппарата. Но испускающий мрачное свечение призрак-скелет, созданный с помощью подручных технических средств (кости, фосфор и споры грибов), уже был использован преступниками — в схожих целях — в Таинственном доме!

Призраков, видений и привидений в рассказах П. Никитина немало, но вся эта «область сверхъестественного», как правило, получает трудами Шерлока Холмса логичное и рациональное объяснение. Однако в рассказе Убийцы, выполненном в том же «рубленом» и, скажем прямо, разухабистом ключе, финальную разгадку обеспечивает не дедукция и не отважная погоня за преступниками, а… мистическое прозрение! «С сегодняшнего дня я начинаю верить в таинственные явления» — подводит итог Холмс.

Как говорится, невероятно, но факт… И уж совсем непредставимо, чтобы благородный Шерлок Холмс, изображенный в первых рассказах никитинского цикла, произносил такую тираду, как его бледная копия из Главного дома:

Мы, англичане, пересчитываем каждый шаг и момент на деньги и, конечно, несмотря на живейший интерес, который вы вызвали у меня рассказом, я не стал бы терять времени даром. Потрудитесь написать обязательство[61].

В чем же дело? Неужели Никитин внезапно ударился в мистицизм — и был так ошарашен потусторонними откровениями, что позабыл, где, когда и как Холмс изучил русский язык, упустил из виду, что сыщик целых три года прожил в России, дважды за очень короткое время использовал один и тот же сюжетный ход? Мало того — решил вдруг полностью исказить основополагающие черты характера и свойства личности героя?

Что это? Небрежность? Помрачение рассудка?

Вовсе нет. Внимательный читатель и без дедуктивных талантов Шерлока Холмса заметит очевидное: такие рассказы, как Тайна нижегородского Главного дома или Убийцы, написаны совершенно иным писательским почерком. Отсюда необъяснимая забывчивость П. Никитина, сюжетные нестыковки и повторы, смена нарративной стратегии и вторжение чуждых (мистических) элементов. Чужая рука, по крайней мере на уровне фрагментов, ощущается и в некоторых рассказах второго цикла Никитина, Воскресший Шерлок Холмс в России.

Вывод напрашивается — «П. Никитиных» было как минимум двое. Назовем их «Никитин-I» и «Никитин-II».

Основной массив рассказов, судя по всему, написан Никитиным-I. Это автор, вдохновленный каноническим Шерлоком Холмсом и серьезно вознамерившийся создать его российский эквивалент. Во всех его пастишах сквозит глубокое уважение к оригиналу: сознавая свою ограниченность как стилизатора, Никитин-1 тщательно старается воспроизвести некий дух и особенно структуру рассказов Конан Дойля, выстраивает систему внутренних связей и отсылок не только к прототипу (такова серия рассказов о противостоянии Шерлока Холмса и «русского Мориарти» Бориса Николаевича Карцева), но и к другим иконическим произведениям детективного жанра (в Страшном душителе, к примеру, сквозят мотивы Убийства на улице Морг Э. По). Можно отметить у Никитина-I и отчетливые либеральные нотки: так, он не упускает случая основательно «пройтись» по черносотенным мракобесам из «Союза русского народа» или раскритиковать вековечное бездарно-хищническое отношение российских властей к природным богатствам страны. Некоторые его язвительные пассажи об армии полицейских и тайных агентов, поглощенных борьбой с инакомыслием, звучат поразительно актуально и словно написаны о современной России:

— До свидания, Англия! — воскликнул я. — Мы отправляемся в страну снега и медведей!

Холмс улыбнулся.

— Было бы вернее, дорогой Ватсон, если бы вы сказали: в страну чрезвычайных охран. Россия — одна из самых курьезных стран: когда у нее кончается война, она заводит чрезвычайные охраны, по положениям о которых полиция и войска, приведенные на военное положение, начинают защищаться и защищать…

Шерлок Холмс запнулся, но, встретив мой вопросительный взгляд, неуверенно пояснил:

— Вероятно, от граждан и граждан от… кажется, тоже от граждан. Впрочем, наши стратеги еще не вполне выяснили этот метод[62].

Что касается Никитина-II, то это автор совсем иного плана, рыночник и во многом халтурщик, ориентирующийся не на Конан Дойля, а на переводные «выпуски» о Холмсе и прочих сыщиках. Никитина-II мало беспокоят соображения внутреннего единства и связности цикла, стилистической однородности, структуры повествования и даже сам образ Шерлока Холмса. Подмени в его рассказах Холмса, допустим, Натом Пинкертоном — и разницы не будет никакой.

В рассказах Никитина-II наблюдаются некоторые поверхностные черты сходства с произведениями П. Орловца. Например, зловещий каторжник-убийца Муха в рассказе Орловца Сокровище тайги для отпугивания нежданных визитеров от своего таежного убежища применяет фосфоресцирующий скелет. Помимо общего для многих «выпусков» рубленого стиля, обращает на себя внимание и лексика. У Никитина-II в рассказе Убийцы Холмс говорит: «Удивительно просто в России исчезают живые люди» (курсив наш); ниже следует фраза Уотсона: «…поговорив еще несколько минут об исчезновениях живых людей…». У Орловца это примечательное словосочетание дважды встречается в маркированной позиции, а именно в заглавиях: Похититель живых людей (первый рассказ из цикла о сыщике Карле Фрейберге) и Охотники на живых людей (один из рассказов о похождениях Шерлока Холмса в Сибири). В кругах почитателей великого детектива бытует даже мнение, что Орловец-Дудоров и был таинственным Никитиным. Впрочем, сходство, как уже сказано, поверхностное, детективные произведения Орловец публиковал под собственным литературным именем, и для него рассказы Никитина-II, пожалуй, недостаточно проработаны. Вероятней иное: Орловец, чьи «выпуски» о Фрейберге, согласно издательским анонсам, начали выходить у того же московского книгоиздателя М. В. Клюкина несколько позже никитинских сочинений, просто перенес в свои творения понравившиеся элементы из рассказов более близкого ему по стилю и духу Никитина-II.

Кстати говоря, упомянутый выше Максим Васильевич Клюкин (1868 — после 1920) был прелюбопытнейшим персонажем. Он прошел путь от «мальчика» в книжных лавках до владельца крупного московского книжного магазина на Моховой, вместе с А. С. Сувориным, И. Д. Сытиным и другими издателями создал в 1907 г. Товарищество торговли произведениями печати на станциях железных дорог «Контрагентство печати», одну из первых в России книготорговых сетей. Публиковал, из интересующих нас произведений, А. Конан Дойля, М. Леблана, издавал «выпуски» и сам выступал в печати под псевдонимом «М. Васильев» как автор рассказов и сказок для детей. Персонажем же являлся в самом буквальном смысле — Клюкин, «худощавый шатен средних лет», был (наряду со своим партнером-издателем Д. П. Ефимовым) одним из главных действующих лиц рассказа Никитина Неуловимая шайка; в эпизодах мелькают и другие известные книгоиздатели. В рассказе не обошлось без простодушной рекламы («Фирма Клюкина, да и его магазин, как по числу собственных изданий, так и по количеству и разнообразию имеющегося у него товара, считается одной из крупных в Москве»), но вообще-то речь в нем идет о хищениях книг из типографий и складов книжных магазинов. Описаны эти махинации подробно и квалифицированно; вполне вероятно, что списаны с натуры и торговцы крадеными книгами.

Разумеется, подобный рассказ никоим образом не мог появиться без непосредственного одобрения и участия М. В. Клюкина. Не исключено, что Клюкин, из тех или иных деловых соображений, напрямую заказал автору рассказ с «книготорговым» сюжетом — в никитинском цикле он стоит особняком. Мы не беремся утверждать, что Клюкин (беллетристике, напомним, не чуждый) лично приложил к нему руку. Но нет сомнения, что он тщательно просматривал и, возможно, правил текст.

Подведем итоги. Перед нами издатель-беллетрист с отличной деловой хваткой и тесно связанный с ним автор. Отношения доверительные: не то издатель заказывает автору рассказ на деликатную «книготорговую» тему, не то автор предлагает издателю рассказ, где выводит его самого. Книжки о сыщиках печатаются многотысячными тиражами, идее «русского Холмса» витает в воздухе — что мешает запустить сыщицкую серию? Неизвестно лишь, от кого из них, автора или издателя, исходила инициатива…

Загадка «П. Никитина» окончательно проясняется.

Теперь понятно, почему он, за вычетом рассказов о Шерлоке Холмсе, не оставил никакого следа в литературе, отчего о нем нет никаких биографических сведений. Иначе и быть не могло, ведь «П. Никитин» — всего-навсего, как сказали бы в наши дни, «издательский проект». Как можно видеть, в детективном жанре за истекшие сто с лишним лет ничего не изменилось: и сегодня российский книжный рынок захлестывает поток серийной продукции, созданной литературными неграми под именами вымышленных или реальных, но давно исписавшихся авторов. Подобно им, век тому назад под коллективным псевдонимом «П. Никитин» в поте лица трудились несколько литераторов. Главный участник проекта и создатель основного массива рассказов, Никитин-I, отличался определенной качественностью и изобретательностью письма и, как правило, не допускал откровенной халтуры. Очевидно, порой Никитин-I не успевал в требуемом темпе «выдавать на-гора» истории о Шерлоке Холмсе. Но для серийных выпусков критически важна была регулярность, и издателю или указанному автору приходилось привлекать к делу кого-либо из запасных и менее одаренных игроков (Никитин-II).

Закат

Ставка на «русского Холмса» оказалась не самой удачной: конкуренты не дремали, эффект новизны постепенно стирался, и к тому же читателей, как выяснилось, больше привлекали экзотические заграничные декорации. Тиражи «Никитина» начали падать: первый выпуск, Таинственный дом, вышел в количестве 15000 экземпляров, последующие печатались 10-тысячными тиражами, а тираж заключительных выпусков серии не превышал 5000. Когда читатель вдоволь насытился «русским Холмсом», издательское начинание подошло к закономерному концу. С ним оборвалась и шерлокианская карьера двух-трех безвестных сочинителей, публиковавшихся под коллективным псевдонимом «П. Никитин». Жаль только, что история не сохранила для нас их имена.

Уместно добавить, что неудачей увенчались и попытки создания собственно русских сыщиков. Никакие «гении русского сыска Иваны Путилины», Карлы Фрейберги, «казанские Шерлок Холмсы» Борисы Ордынские и «Шерлок Холмсы собачьего мира» Трефы с сыщиком Барцевичем на поводке не в силах были соперничать с настоящим Холмсом, Пинкертоном или грабителем-аристократом лордом Листером[63]. Говорить о полном провале нельзя, так как тиражи некоторых серий были внушительными; и однако, согласно тиражным данным и опросам читателей, русские сыщики безнадежно отставали от иностранных героев[64].

Единичные шерлокианские пастиши и пародии, обладавшие большими или меньшими литературными достоинствами, продолжали выходить вплоть до революции и начала Гражданской войны.

В двадцатые годы шерлокианских пастишей резко сократилось. Для авторов ранней советской авантюрно-приключенческой прозы актуальней был «красный Пинкертон», привыкший действовать и далекий от дедуктивных рассуждений в духе Холмса. Единственным заметным произведением среди нескольких юмористических и сатирических мелочей стал цитировавшийся выше Двадцатипятилетний юбилей Шерлока Холмса В. В. Сиповского.

Было бы несправедливо, однако, не упомянуть роман В. П. Катаева Повелитель железа (1924-25), где появлялся Холмс и действовал его племянник Стэнли, также знаменитый сыщик. Пародийный сыщик Шерлок Пинкертон мелькал на страницах фантастическо-приключенческой повести Б. В. Липатова (1905–1954) и И. И. Келера (1903–1977) Вулкан в кармане (1925). Холмсу подражал герой повести А. В. Козачинского (1903–1943) Зеленый фургон (1938) Володя Патрикеев, прообразом которого послужил Е. П. Петров (Катаев). В цикле Шерлок Холмс — Иван Пузиков (1925) В. Я. Шишков (1873–1945) изобразил деревенского продолжателя дела Холмса — что до него проделал М. Д. Ордынцев-Кострицкий (1887 — после 1941) в рассказе Губернский Шерлок Холмс (1910).

В тридцатые годы стране понадобились иные герои. Историю русских дореволюционных и советских предвоенных шерлокианских пастишей завершил рассказ Л. И. Лагина (1903–1979), символически озаглавленный Конец карьеры Шерлока Холмса (1935). В сущности, он мало чем отличался от опубликованного в 1905 году Шерлока Холмса в России К. Н. В. — тот же прием, та же снисходительная улыбка и то же фиаско Холмса, вызванное полнейшим непониманием окружающих реалий.

Круг замкнулся.

А. Шерман

февраль, 2019

ТРИ ИЗУМРУДА ГРАФИНИ В.-Д

Пастиши и пародии

К. Н. В

Шерлок Холмс в России[65]

Последнее время м-р Шерлок Холмс был очень занят. Ни одно сколь-нибудь серьезное дело в сыскном отделении не заканчивалось без его участия и совета.

Кроме того, он успевал расследовать сотни сложных и запутанных дел, с которыми к нему обращались частные лица. В продолжение этой непрерывной работы на долю Холмса выпадал по большей части блестящий успех и только изредка постигали его неизбежные неудачи.

Дела он вел, по обыкновению, как истинный любитель и знаток, почти всегда совершенно бескорыстно.

В тот вечер я сидел дома и курил последнюю трубку, засыпая над каким-то романом. Моя практика и езда по пациентам истомили меня за день.

Вдруг раздался звонок.

Я посмотрел на часы: было без четверти двенадцать. Наверное, пришли звать меня к тяжелобольному. Профессия доктора приучает к таким поздним посещениям. Я отворил наружную дверь сам, потому что прислуга легла уже спать, и к моему удивлению, увидел Шерлока Холмса, стоявшего на пороге.