Помоги проекту - поделись книгой:
БИБЛИОТЕКА ФАНТАСТИКИ 17
Герберт УЭЛЛС
Машина времени
Великий фантаст
Уэллс успел удивительно много. Он умер за пять недель до своего восьмидесятилетия и жизнь прожил на редкость активную и насыщенную. Он написал сто десять книг, объехал весь белый свет, вмешивался — и с каким темпераментом! — во все главные споры своего времени, дружил или ссорился с ведущими политиками Англии, такими, как Ллойд Джордж и Черчилль, повидался и побеседовал или, во всяком случае, вступил в переписку почти со всеми, кто в те годы стоял во главе господствующих социальных и духовных течений. Он всегда был близок к самому центру событий и выразил себя, как мало кто. И все-таки до сих пор не умолкает спор о том, кем был этот человек. Его называли провидцем — и сразу вспоминали, сколько он ошибался. Его называли художником — и начинали подсчитывать, сколько невыношенных, поспешных, обязанных своим появлением злобе дня или просто нетерпеливому желанию лишний раз высказать свои мысли книг и статей он написал. Его называли журналистом, но тут же выяснялось, как много в нем от художника. Истинной причиной этих споров служило то, что у него было в исключительной степени выражено одно из главных качеств большого таланта — своеобразие. Он охватывал необычайно широкий круг явлений, казавшихся многим его современникам несовместимыми. Мы найдем у него и политические трактаты, и работы по биологии, учебники и популяризации, статьи по философии и социологии, большой цикл исторических и педагогических сочинений и целый спектр произведений художественных — от романтической новеллы до бытописательского романа и от научной фантастики до романов-трактатов, которые местами неотличимы от прямой публицистики. Подобный диапазон творчества составлял неотъемлемое свойство Уэллса. Уэллс не был бы Уэллсом без этого стремления охватить, выразить, переделать мир. Ибо такова именно его главная задача, отсюда черпается его творческая энергия, на это направлены силы этой многообразной и вместе с тем удивительно цельной личности.
В 1934 году Уэллс опубликовал «Опыт автобиографии». Ему исполнилось тогда шестьдесят восемь. Вторая половина жизни оказалась даже богаче первой: после тридцати, когда к Уэллсу пришла слава, возможность наблюдать жизнь и вмешиваться в нее была у него несоизмерима с прежней. И все же большую часть книги Уэллс отвел своему детству, юности, первым шагам на литературном и научном поприще. События тех лет, даже самые на первый взгляд незначительные, представлялись ему очень важными, и он, безусловно, был прав: ведь речь шла о формировании его личности и становлении его как писателя, а он был крупной личностью и великим писателем.
Уэллс родился в 1866 году в небольшом, расположенном неподалеку от Лондона и с тех пор слившемся с ним городе Бромли. Этот город славился несколькими именами: здесь родился один из крупнейших политических деятелей XVIII столетия, Уильям Питт, долго жил знаменитый русский революционер и географ Кропоткин, неподалеку находилось имение Дарвина. Но если дом Кропоткина по-прежнему в целости и сохранности, то жалкая лавчонка, в которой вырос Уэллс, да и соседние лавки давно снесены. Удивительное совпадение: и дом Уэллсов, и вся эта улица разрушены в тот самый год, когда Уэллс завершил свою двухтомную автобиографию. Они словно перешли на бумагу, сделались достоянием литературы, и им незачем было существовать в действительности.
Уэллсы торговали посудой. Когда камеристка из старинного поместья Ап-парк, двадцативосьмилетняя Сара Нил, и тамошний садовник Джозеф Уэллс, поженившись, приобрели эту лавку, она была для них символом независимости, нового общественного положения, надеждой на будущее преуспеяние. К сожалению, надеждам этим не суждено было сбыться. Лавка, конечно, свидетельствовала, что владельцы ее не служат больше по найму и принадлежат к «среднему классу» (а Сара Уэллс умела это ценить больше всех остальных), но доход приносила мизерный. Семья чуть ли не голодала.
С этим домом — грязным, голодным, жалким — связаны первые воспоминания одного из трех выживших детей Уэллсов, Герберта. Сидя на кухне в полуподвале, мальчик подолгу разглядывал сквозь решетку в тротуаре подметки прохожих и отмечал про себя, что они большей частью дырявые: другим, очевидно, жилось не лучше. Хотя какое тут утешение — ведь, наверно, поэтому они так редко заглядывают в их лавку...
Впрочем, дети начинали подрастать, зарабатывать на себя. Мать вернулась на службу — стала домоправительницей усадьбы Ап-парк. В тот же год вслед за старшими братьями начал трудовую жизнь и Герберт. Его пристроили уборщиком и кассиром в мануфактурный магазин. Правда, вскоре хозяева предпочли с ним расстаться: молодой служащий не показал ни способностей, ни радения. Дальний родственник, открывший в деревне небольшую частную школу, взял его к себе помощником. Но и на этом месте молодой человек (он, на беду, был моложе некоторых своих учеников) не преуспел. К тому же школу пришлось закрыть. Уэллс уехал к матери и какое-то время прожил в Ап-парке. Затем его отдали учеником в аптеку — и снова пришлось уйти: семья не могла осилить плату за обучение. Потом он целый год проработал в мануфактурном магазине, но вдруг бросил все и вернулся к матери, заявив, что ни мануфактурой, ни чем-либо иным торговать больше не собирается.
Интересы его и правда лежали в другой области. Он давно уже много читал, упорно учился, сдал экзамены за курс средней школы и сумел устроиться помощником учителя, притом в настоящей городской школе. Год спустя он получил стипендию на педагогическом факультете Лондонского университета. Это определило его дальнейшую жизнь.
Приход Уэллса в Лондонский университет означал для него приобщение к миру науки и к миру литературы. Его любимым учителем стал Томас Генри Хаксли (Гекели) — ученик и друг Дарвина, сумевший перенять не только научную, но и гуманитарную традицию основателя новой биологии. Дарвиновское «Происхождение видов» не раз называли потом большим явлением литературы, Томас Хаксли завоевал огромный литературный авторитет уже при жизни, хотя говорил только о науке. Но этот разговор вел человек, уверенный, что наука проникает собой весь мир и что не должно быть резко очерченных границ между нею и литературой. «Я всю жизнь испытывал острое наслаждение, встречаясь с красотой, которую предлагают нам природа и искусство, — писал он.— Физика, надо думать, сумеет когда-нибудь сообщить... точные физические условия... при которых возникает это удивительное и восторженное ощущение красоты. Но если такой день и придет, наслаждение и восторг при созерцании красоты останутся, как прежде, за пределами мира, истолкованного физикой». Искусство не было для Хаксли способом передачи истины, найденной наукой. Он справедливо считал его самостоятельным путем исследования мира и нахождения истины. Но Хаксли при этом твердо верил, что художник, чей разум развился в общении с наукой, всегда имеет преимущества перед художником, к ней безразличным. Отвернуться от науки, говорил он, значит отвернуться от современности, от ее задач, отказаться мыслить в ее масштабах. Ведь наука и литература восходят к чему-то более высокому — культуре, являются частями ее, и у них общая цель: решить вопрос о месте человека в природе и его отношении ко вселенной, о пределах власти человека над природой и власти природы над ним, о смысле жизни.
Хаксли и сам пытался в пределах научной публицистики ответить на эти вопросы. Он говорил о науке, людях, общественных условиях и установлениях честно, прямо, бескомпромиссно. Пропагандируя революционную теорию Дарвина, он доказывал, что перемены — общий закон жизни. Его слова звучали вызовом по отношению к викторианской Англии с ее догмами и предрассудками. Ревнители старины поносили Хаксли, у молодых людей, подобных Уэллсу, он вызывал поклонение и восторг.
Можно без преувеличения сказать, что, воспитывая из Уэллса ученого, Хаксли воспитывал из него писателя и просветителя. Сочетание скрупулезной верности фактам с очень широким их осмыслением и смелостью предположений — вот что приобрел у него будущий писатель. Впоследствии это скажется на всем: и на теории романа, предложенной Уэллсом (он называл его «роман, вобравший в себя всю жизнь»), и на его научной фантастике, и на его подходе к самым разным областям жизни.
Но до момента, когда Уэллс осуществит свое предназначение, пройдет немалый срок. Университет ему удалось окончить не сразу. После выхода из университета он еще некоторое время преподавал биологию в школе и в заочном колледже. Только в 1893 году Уэллс начал жить литературным трудом.
Писал Уэллс давно, по сути дела, с детства, и печататься тоже начал достаточно рано. В 1887 году он опубликовал в небольшом университетском журнале «Сайенс скулз джорнал» «Рассказ о XX веке», представлявший собой нечто среднее между сатирой, научной фантастикой и пародией на нее. Год спустя начал печатать в том же журнале повесть «Аргонавты хроноса», но не сумел закончить. Потом потянулись годы, почти целиком отданные журналистике. Уэллс, можно было подумать, отказался от мечты писать повести и романы...
В действительности дело обстояло иначе. Неоконченная повесть не давала забыть о себе. Он пробовал все новые ее варианты и не мог остановиться ни на одном. Он чувствовал: найдено что-то интересное, важное, значительное, и тем более не решался привести в исполнение какой-либо из зарождавшихся замыслов. Каждый из них казался чем-то очень частным по отношению к общей идее. В конце концов он все-таки отдал предпочтение одному варианту. Из него возникла шесть лет спустя после «Аргонавтов хроноса» «Машина времени». Неиспользованные же варианты послужили основой для других произведений.
Так из одной юношеской повести возник чуть ли не весь ранний цикл романов Уэллса.
Конечно, это было бы невозможно, если бы в основе не лежала общая мысль, общий взгляд на мир.
В январе 1902 года, когда цикл романов, начатый «Машиной времени», был завершен, Уэллс выступил с лекцией «Открытие будущего», в которой задним числом сформулировал многие положения, послужившие теоретической предпосылкой его фантастики.
Можно, пишет Уэллс, по преимуществу интересоваться прошлым человечества, можно будущим. Но в начале XX века человечеству особенно необходимо видеть свое будущее, исследовать все возможные его варианты, добиваться, чтобы осуществились наиболее благоприятные из них. Людям, смотрящим в будущее (Уэллс относит себя к их числу), «мир представляется одной огромной мастерской, настоящее же — не более чем материалом для будущего».
Уэллс поставил себе целью писать не об отдельных человеческих судьбах, но о судьбе всего человечества, о движении истории, о грандиозных мировых потрясениях, о взлетах и падениях человеческого разума — обо всем, что может случиться впереди. Сегодняшний день он тоже оценивал с точки зрения будущего. В настоящем, считал он, важнее всего то, какое будущее оно готовит. Уэллс не был писателем-фантастом в узком понимании слова. Сделанное им очень много значило для литературы в целом. Своим творчеством он помог расширить ее горизонты, ведь он первый уловил, насколько увеличились масштабы действительности, убыстрилось движение времени, какие предстоят перемены. И современники быстро его оценили. «Машина времени» сразу принесла ему известность, и успех его упрочился, когда ранний цикл романов был завершен. Но нам все же легче, чем современникам Уэллса, судить о достоинствах этих книг. Мы знаем, как плодотворно отозвалось сделанное Уэллсом на мировой литературе. Знаем и то, что он — сколько интересных и умных произведений в дальнейшем ни написал — никогда больше не поднялся до вершин, достигнутых в первые годы. Молодой писатель был уже классиком.
Идея прогресса — это главное, чему посвящено все творчество Уэллса. Из множества проблем, притязавших на первенство, он выбрал ту, которая действительно значила больше других.
Понятие прогресса — не из очень давних. Оно сформировалось по-настоящему только в XVIII веке и тут же выявило сложную свою диалектику. Является ли материальный прогресс гарантией прогресса в социальной и нравственной области? Этот вопрос поставил в 1750 году Жан-Жак Руссо в своем «Рассуждении по вопросу: способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов» — и ответил на него отрицательно. Более того, Руссо обрисовал ситуацию, при которой материальный прогресс ведет к нравственному регрессу. Этот кажущийся парадокс становится законом в обществе, где на одном полюсе сосредоточено богатство, на другом — бедность; на одном — могущество, на другом — беззащитность; на одном — власть, на другом — рабство. Учение Руссо сделало его главным философом Великой французской революции. Прах его был перенесен в Пантеон, вожди революции пользовались его терминологией. Но общество, созданное этой революцией, заставило снова поставить тот же вопрос и дать на него тот же ответ.
Молодой Уэллс был из тех, чей ответ прозвучал достаточно определенно.
Годы, проведенные в Лондонском университете, были отданы не одной только науке. Уэллс не придумал еще термина «роман, вобравший в себя всю жизнь», но сам с юношеской страстностью стремился словно бы вобрать ее всю в себя и жадно впитывал все, что могло помочь ему в ней разобраться. А жизнь, с которой он столкнулся, требовала новых ответов. Королеве Виктории предстояло царствовать еще немало лет, но век ее высшей славы уходил в прошлое. Восьмидесятые годы поколебали устойчивое, респектабельное, с пышным фасадом здание викторианства. Оно стояло еще прочно, но в нем все чаще начинали звенеть стекла, шли трещины, отваливались куски штукатурки. Отлаженный десятилетиями механизм отношений между классами начинал давать перебои. Возникли новые профсоюзы, более широкие по составу, чем старые, и менее склонные к компромиссам. Оживилось стачечное движение. Во всей общественной жизни страны обнаружился сдвиг влево. И молодой студент с восторгом приветствовал новые веяния. Он бегал на митинги, читал труды историков, философов, социологов, строил наедине с собой планы нового общества.
Интерес к социалистическим теориям исключительно много дал Уэллсу как художнику. Он помог ему увидеть противоречия буржуазного общества и взглянуть на него со стороны, из будущего. Как говорил потом Уэллс, Маркс заставил его поверить, что буржуазное общество, однажды, в силу исторических закономерностей, возникнув, таким же путем — ведь историю не остановишь — уйдет в прошлое. Это убеждение придавало силу и масштабность критике Уэллса, углубляло его анализ.
Уэллс пошел дальше Хаксли. Если тот считал, что классовая борьба ослабляет человеческое общество перед лицом природы, и стоял за «союз труда и капитала», то Уэллс в первом своем романе показал, к чему может привести подобный «союз».
Мир, в который попадает Путешественник по Времени, не похож на наш. Человечество исчезло. Вместо него появились две породы полулюдей: прекрасные, но нежизнеспособные и невежественные элои и звероподобные, обросшие шерстью морлоки. Почему человечество постиг такой печальный удел? Путешественник (а он надеялся попасть в настоящую Утопию) так объясняет причины своего разочарования: «Это не был тот триумф духовного прогресса и коллективного труда, который я представлял себе. Вместо него я увидел настоящую аристократию, вооруженную новейшими знаниями и деятельно потрудившуюся для логического завершения современной нам индустриальной системы. Ее победа была не только победой над природой, но также и победой над своими собратьями — людьми».
В этом мире был достигнут своеобразный хакслианский идеал — труд и капитал выступали как союзники. Противоречия между ними исчезли. «Человечество дошло до того, что жизнь и собственность каждого оказались в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны, а бедный довольствовался тем, что ему обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в таком мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем». Но «за этим последовал великий покой». Человеческий разум «совершил самоубийство». В конце «Машины времени» показан мир, гибнущий от энтропии. Но еще до этого люди погибли от некоей «социальной энтропии».
Конечно, Уэллс не верил, что капитализм проживет столько тысячелетий. В этом романе он в полемических целях выстроил искусственную логическую схему. Уэллс использовал метод экстраполяции, при котором каждая ситуация доводится до логического предела, и тем самым выясняются ее скрытые от современников тенденции. Предложенный Уэллсом вариант будущего должен был служить критике настоящего.
Однако роман Уэллса представлял не только социологический интерес. Это было большое художественное открытие, предвещавшее целый пласт литературы XX века. Именно после выхода этого романа писатели начинают изучать художественные возможности, которые представляют совмещение временных отрезков, подчеркнутое замедление или ускорение хода времени и т. п. Не случайно и то, что в научной фантастике после Уэллса появилось обилие всевозможных «машин времени». Перенося героя по желанию в любую эпоху, эти «машины времени» придают художественную достоверность очень порою сложным построениям автора. «Машина времени» способствовала интеллектуализации литературы, насыщению ее социальными, политическими и мировоззренческими концепциями, а заодно и преобразованиям в художественной сфере.
«Машина времени» поразила современников своей необычностью, но была ими принята. «Остров доктора Моро» был встречен взрывом негодования. Книгу осуждали за жестокость, грубость, пессимистичность. Этот роман действительно не был «заглажен» соответственно викторианским вкусам и в известном смысле «выпадал из времени». Его могли бы по достоинству оценить либо читатели начала XIX века, современники романтической писательницы Мэри Шелли, роману которой «Франкенштейн» Уэллс многим обязан, либо современники Фриша, Дюрренматта, Воннегута и других писателей нашего времени, широко использующих в своем творчестве «Эстетику безобразного». Но существовала и еще одна причина — главная. Пессимизм нового романа Уэллса, за который его так осуждали, не был, конечно, глубже пессимизма «Машины времени». Зато он был злободневней.
Общественный подъем восьмидесятых годов сменился контрнаступлением реакции в девяностые годы, и Уэллс, как и многие другие люди левых убеждений, воспринял этот поворот очень остро. Он не сложил оружия, напротив, его борьба за социальный прогресс стала особенно ожесточенной, но теперь в нем зрело негодование против человеческой глупости и какое-то сложное чувство по отношению к людям, принявшим существующие социальные условия,— смесь жалости и презрения. История зверей, почти уже сумевших подняться до человеческого уровня, но снова вернувшихся к животному состоянию, рассказанная в «Острове доктора Моро», выражала это чувство достаточно определенно.
Потом, много лет спустя, основатель современной американской драматургии Юджин О’Нил скажет про свою пьесу «Косматая обезьяна», что она «показывала человека, утратившего ту гармонию с природой, которая существовала, когда он пребывал в животном состоянии, и не достигшего новой духовной гармонии». Не в состоянии обрести гармонию ни на земле, ни на небесах, он оказался где-то посредине и пытается примирить их, но получает лишь «с обеих сторон удары кулаком». Зверолюди Уэллса тоже «от одного ушли, к другому не пришли». Их внешняя незавершенность, их гротескное обличье, где соседствуют черты людские и звериные, служат выражением их внутренней дисгармоничности. Звериные инстинкты ведут в них непрерывную борьбу с разумом. Они одновременно опасны и жалки. Да и могут ли они претендовать на право считаться хотя бы наполовину разумными существами? Увы, то, что кажется им собственными суждениями, на самом деле лишь подкрепленное страхом наказания внушение общества. Это хорошо понял Бернард Шоу, который вспоминал роман Уэллса в начале двадцатых годов в связи со своей полемикой против тех, кто считает, что мораль надо внедрять силой. Подобный реформатор морали, пишет Шоу,— «это навязчивый хлопотун, шарлатан, мнимый Бог Всемогущий, доктор Моро из самого страшного романа Уэллса, которому не терпится наложить руки на живые существа и, безжалостно насилуя их души и тела, превратить их в чудища, олицетворяющие его идеал Хорошего Человека, Примерного Гражданина или Образцовой Жены и Матери». Говоря об этой стороне романа Уэллса, Шоу наверняка имел в виду знаменитую сатирическую сцену в пещере, где зверолюди нараспев заучивают «Закон» — элементарные правила человеческого общежития, повторяя время от времени: «Страшное наказание ждет тех, кто нарушит Закон».
Но самое тяжкое обвинение, которое Уэллс бросает буржуазной цивилизации,— это обвинение в безжалостности. Каждый шаг на пути прогресса — притом прогресса весьма относительного, половинчатого — осуществляется путем жестоких страданий. Снова и снова зверолюди возвращаются в Дом страдания, где залитый кровью, фанатически бесчувственный к чужой боли доктор Моро пытается превратить их в людей. Процесс очеловечивания бесчеловечен. В этом Уэллс видит основной порок той цивилизации, от которой человечество должно поскорее отказаться.
«Остров доктора Моро» восходил к фантастике романтиков, старых и новых, — таких, как Мэри Шелли и Роберт Луис Стивенсон. Но этот высший подъем романтизма у Уэллса был и его концом.
Следующий его роман, «Человек-невидимка», тяготеет к реализму. В удивительном сочетании психологической и бытовой достоверности с не оставляющим читателя ощущением фантастичности происходящего — своеобразное эстетическое «чудо» романа. Как заметил автор одной из биографий Уэллса, «у Герберта Уэллса увидеть значит поверить, но здесь мы верим даже в невидимое».
«Человек-невидимка» — снова роман о науке. Но тема, поднятая в «Острове доктора Моро», лишена здесь романтической отвлеченности. Читатель попадает не на затерянный остров, а в обстановку провинциальной Англии. Речь идет о конкретно обрисованном обществе и отношениях его с ученым.
Гриффин, герой этого романа, — личность незаурядная. Он заметно выше жалкого мещанского мирка, в котором волею судьбы очутился. Но Уэллс не только противопоставляет Гриффина буржуазному обществу, но и показывает, как оно отражается в нем самом.
Много позже Уэллс писал, что отношения ученого и буржуазного общества подчиняются устойчивой схеме: ученый делает открытие, кто-то другой на нем обогащается. Гриффин со-
бирается сам воспользоваться своим открытием. Но тем самым создается новая, последовательно буржуазная система его отношений с обществом, хотя и опосредствованная применительно к свойствам этой личности.
Не о деньгах он печется. Он самоутверждается иным способом. Он всегда был непохожим, изгоем, человеком, которого общество пыталось нивелировать, подчинить себе. Теперь он сам постарается подчинить себе общество. Но как? И ради чего? Отнюдь не для того, чтобы преобразовать его в самых его основах. И путь его к власти будет не менее кровав и жесток, чем у любого его предшественника.
Средства Гриффина так же аморальны, как и его цель. Он мечтает с помощью террора установить личную свою диктатуру. На первый взгляд между ним и смешными мещанами, копошащимися вокруг него, целая пропасть. В действительности Гриффин выражает их подлинные качества, только в сублимированном виде. Он так же корыстен и самососредоточен, как и они. И разве они только смешны? Не они ли объединяются в страшную стаю, которая травит Гриффина? Между Гриффином и окружающими различие в масштабе, не в сути.
Герой «Человека-невидимки» истолкован в согласии с эстетикой критического реализма. Гриффин таков, каким его сделало общество. Оно отразилось в нем как в капле воды. Мы узнаем, как складывался его характер, и видим его в прямом общении с другими людьми, сформированными тем же обществом в других условиях. Они объясняют нам его, он — их. Человек показан через общество, общество — через человека.
Теперь, выработав свою систему реалистической фантастики, Уэллс снова будет писать о человечестве в целом, о будущем, о крутых поворотах истории, но его рассказ приобретет небывалую достоверность. Так написан следующий роман Уэллса «Война миров».
Вопрос об обитаемости планет очень старый. Во «множественность миров» верили еще Лукреций и Плутарх. Философы и астрономы XVII века, вернувшись к этой проблеме, заявили, что все планеты Солнечной системы обитаемы. Со временем, однако, скептики взяли верх. Споры шли теперь только об обитаемости Марса. Сам Уэллс несколько раз менял точку зрения на этот вопрос. В конце концов он заявил, что на Марсе возможна жизнь, но интеллект марсиан в силу несходства внешних условий должен очень отличаться от нашего.
Обитатели Марса, какими мы видим их в романе Уэллса, имеют, однако, земное происхождение. В 1893 году в очерке «Человек миллионного года» он описал существо, которое через миллион лет придет на смену человеку, и оно очень напоминает марсианина из не написанной пока «Войны миров». Перенеся в своем романе это существо на Марс, Уэллс следовал простейшей логике: поскольку Марс существует много дольше Земли, живые формы могли достичь там более высокого уровня. Рассказав о вторжении с Марса, Уэллс словно бы столкнул современного человека с его далеким и непохожим потомком.
И, надо думать, марсиане разочаровали бы Путешественника по Времени не меньше, чем растерявшие знания и опыт своих предков элои. Это скорее высокоорганизованные, построенные на биологической основе компьютеры, нежели люди. Они столь же рациональны и бесчувственны. Все человеческое им чуждо. Сделав эти существа обитателями Марса, Уэллс не просто нашел удачный сюжетный ход. Марсианам и людям и правда не ужиться на одной планете.
На чьей стороне Уэллс? Конечно, он сочувствует человечеству и надеется на поражение марсиан. Но это не значит, что Уэллс на стороне настоящего, против будущего. Просто у настоящего есть еще возможность преобразоваться в иное будущее, не такое, какое сулят марсиане.
Этот урок был, однако, необходим. Марсиане дали понять, как медленно движутся люди по пути научного и технического прогресса. Они показали, как страшна бесчеловечность, и заставили задуматься о том, не угнездилась ли она в мире обыкновенном, нефантастическом. Они показали, наконец, как не хватает современному человеку независимости, достоинства, инстинкта свободы.
Почти за тридцать лет до Уэллса английский писатель Са-муэл Батлер описал в своем сатирическом романе «Эривон» (1871) судьбу людей, попавших под власть машин. Многие, пишет Батлер, считают, что людям это только пойдет на пользу. «Хотя человек для машин будет тем же, что для нас лошадь или собака...— говорят они,— ручному человеку будет житься под благодетельной властью машин куда лучше, чем в теперешнем диком состоянии... И хотя то тут, то там какая-нибудь пылкая душа задумается над своим положением и проклянет судьбу за то, что она не дала ей родиться паровой машиной, основная часть человечества молчаливо примет любой уклад жизни, если только он будет обещать ей лучшую одежду и пищу за меньшие деньги». Уэллс подхватывает эту мысль Батлера, и в его романе мы найдем полные ненависти к раболепному и ничтожному мещанину пассажи, посвященные истории человечества под властью марсиан. Мещанин готов променять свободу и самое жизнь за чистые клетки и питательный корм...
И когда Уэллс оставляет Землю человечеству, он отдает ее за те возможности, которыми оно располагает, а не за то, каково оно сейчас. Он верит в преобразования духовные и социальные.
«Война миров» окончательно упрочила литературную репутацию Уэллса. Бернард Шоу говорил, что ее «невозможно отложить, пока не прочел до последней строчки». Это действительно лучший из фантастических романов Уэллса. Его предшествующие книги, сами по себе значительные и необычные, были все же подготовлены литературной традицией. «Война миров» была скорее подготовлена творчеством самого Уэллса. При этом мера убедительности романа на редкость велика. Показателен такой эпизод. Когда 30 октября 1938 года американское радио передало инсценировку «Войны миров», подготовленную молодым актером и режиссером Орсоном Уэллсом, в стране началась паника. Не меньше миллиона из шести миллионов радиослушателей приняло радиопостановку за репортаж о действительных событиях.
Ранний цикл романов Уэллса завершился «Первыми людьми на Луне», где были описаны тяжелые последствия далеко зашедшего разделения человеческих функций. Уэллс еще раз показывает, что он — за человека во всем богатстве его возможностей.
Уэллса при его появлении восприняли как очень талантливого продолжателя Жюля Верна. От него ждали всякий раз нового научного материала. Финал «Войны миров» хвалили, например, за то, что автор использовал в нем «теорию происхождения болезней от микроорганизмов». В действительности, однако, творчество Уэллса было новым этапом развития научной фантастики. Он не просто «обживал» существующие научные теории, но и пытался нащупать новые. При этом для него были особенно важны социальные последствия предсказанной им научно-технической революции. Он и писатель более крупный. По словам А. В. Луначарского, Уэллс в отличие от Жюля Верна «замечателен прежде всего тем, что он, еще более знающий данные современной науки, будучи очень глубоким натуралистом, в то же время обладает исключительным художественным талантом и свои научные романы сделал настоящими художественными произведениями. В этом смысле он настоящий хороший реалист-психолог, реалист-социолог...»[1]
Жюль Верн называл Уэллса «представителем английского воображения». Уэллс действительно очень английский писатель. Он следует традициям английской фантастики, идущим еще от Свифта. Но он ближе к нам, чем великий сатирик эпохи Просвещения. Фантастика Свифта проникнута стойким в XVIII веке духом классицизма. Уэллс во многом следует за Диккенсом, в чьих произведениях жизнь, являясь в гротескных формах, представляется вместе с тем поразительно сочной, реальной. Заслуга Уэллса перед историей литературы исключительно велика. Он распространил завоевания критического реализма на область фантастики и при этом нашел многие формы выражения, характерные уже для литературы нашего времени. Уэллс был из тех, кто помог связать литературу XIX и XX веков.
Раннее творчество Уэллса не исчерпывалось фантастикой. С начала нового века он все чаще выступает как футуролог и утопист («Предвиденья», 1901, «Современная утопия», 1905).
Он пишет и бытовые повести и романы, что помогает бытовой убедительности его фантастики, но отнюдь не играет в его творчестве некую служебную роль. В 1909 году он публикует одно из самых заметных произведений этого периода, «То-но-Бенге», а до этого утверждает в английской литературе тему «маленького человека» романом «Киппе» (1905).
Все это не могло не сказаться на фантастике Уэллса. Она приобретает несколько иной характер, что легко заметить на примере романа «Пища богов» (1904).
Современник Уэллса Гилберт Кит Честертон назвал этот роман «Джеком, потрошителем великанов», написанным с точки зрения великана». Это было очень меткое замечание. Уэллс и правда стоит на стороне великанов. В «Пище богов» речь идет об изобретении ученых, которые создали особую субстанцию, содействующую быстрому росту живых организмов, превращению людей в гигантов. Но какова судьба их открытия? Как складываются отношения Детей Пищи с обществом, в котором они живут?
Занятно, что в английском фольклоре трудно найти существо более современное, чем великан. Эти не совсем обычные существа обитают не в сказочные времена, а сейчас, сегодня и дружат или вступают в распри с мэрами, рыбаками, сапожниками, лудильщиками, каменщиками, лавочниками, неотличимыми от тех, что встречаются на каждом шагу. Однако близость великанов Уэллса с людьми оказывается опасна прежде всего для самих великанов. Против них восстает все, что воплощает людскую косность,— к иным жизненным масштабам надо ведь заново приспосабливаться, они грозят нарушить привычный порядок вещей... Конец «Пищи богов» — это уже не реалистически заземленная сказка, где Уэллс вновь радует нас верностью жизни и чувством юмора, а некое иносказание и пророчество. Показывая, как научное открытие оборачивается бедствием, Уэллс выявляет антагонизм, неразрешимое противоречие между идеями и существующим в буржуазном мире порядком вещей.
Незадолго до первой мировой войны Уэллс написал роман «Война в воздухе» (1908), где столько угадал из явившегося вскоре глазам его современников, что завоевал имя провидца. Такое же отношение несколько лет спустя вызвал и роман Уэллса «Освобожденный мир» (1913), повествующий о новой мировой войне с применением атомных бомб. В романах Уэллса теперь искали — и без труда находили — предвидение реальных событий. Английский писатель Форд Медокс Форд рассказывал в своих воспоминаниях, что, когда на фронте он почувствовал запах немецкого ядовитого газа, первое, о чем он подумал, было: «Уэллс об этом писал». Именно в эти годы целое поколение поняло, что значил для его духовного развития Уэллс. По словам английского философа Бертрана Рассела, Уэллс был «освободителем мысли и воображения» и, рисуя привлекательные и непривлекательные картины возможного общества, «заставил молодых людей открытыми глазами взглянуть на разные варианты будущего, о которых они иначе бы не задумались».
Огромное влияние Уэллса на умы своих современников сделало его крупной общественной фигурой. В 1920 году он поехал в Россию, чтобы увидеть страну, только что совершившую Великую Октябрьскую революцию. Уэллс потом называл нашу революцию «одним из величайших событий в истории», подчеркивая, что она «кардинально изменила все мировоззрение человечества».
Эта поездка сыграла большую роль в распространении правды о Советской России. Уэллс не все понял у нас, и не все ему понравилось. Но он показал себя доброжелательным и объективным наблюдателем, и его книга «Россия во мгле» (1920) расстроила планы реакции, намеревавшейся возбудить против молодой Страны Советов общественное мнение. Книга показалась настолько опасной, что против нее выступил с большой статьей главный организатор интервенции Уинстон Черчилль. Уэллс ответил Черчиллю в той же газете и, по его собственным словам, «убил его».
Произведения, написанные Уэллсом после первой мировой войны, не поднимались уже, за редкими исключениями, до художественного уровня его ранних романов. И все же в каждое десятилетие Уэллс создавал произведения, которые оказывались в центре внимания читателей во всем мире. Обаяние его имени было по-прежнему велико, и он по-прежнему служил гуманности и прогрессу. Именно Уэллс был автором первого антифашистского романа, написанного на Западе («Накануне», 1927), а незадолго до смерти он выступил с отповедью поджигателям новой войны. «Он всегда боролся против старого мира» — так «Дейли уоркер», орган Коммунистической партии Великобритании, назвал некролог, посвященный Уэллсу. В истории Англии Уэллс остался как прогрессивный общественный деятель. В истории литературы XX века — как великий писатель-фантаст.
Машина времени
I.
Путешественник по Времени (будем называть его так) рассказывал нам невероятные вещи. Его серые глаза искрились и сияли, лицо, обычно бледное, покраснело и оживилось. В камине ярко пылал огонь, и мягкий свет электрических лампочек, ввинченных в серебряные лилии, переливался в наших бокалах. Стулья собственного его изобретения были так удобны, словно ласкались к нам; в комнате царила та блаженная послеобеденная атмосфера, когда мысль, свободная от строгой определенности, легко скользит с предмета на предмет. Вот что он нам сказал, отмечая самое важное движениями тонкого указательного пальца, в то время как мы лениво сидели на стульях, удивляясь его изобретательности и тому, что он серьезно относится к своему новому парадоксу (как мы это называли).
— Прошу вас слушать меня внимательно. Мне придется опровергнуть несколько общепринятых представлений. Например, геометрия, которой вас обучали в школах, построена на недоразумении…
— Не думаете ли вы, что это слишком широкий вопрос, чтобы с него начинать? — сказал рыжеволосый Филби, большой спорщик.
— Я и не предполагаю, что вы согласитесь со мной, не имея на это достаточно разумных оснований. Но вам придется согласиться со мной, я вас заставлю. Вы, без сомнения, знаете, что математическая линия, линия без толщины, воображаема и реально не существует. Учили вас этому? Вы знаете, что не существует также и математической плоскости. Все это чистые абстракции.
— Совершенно верно, — подтвердил Психолог.
— Но ведь точно так же не имеет реального существования и куб, обладающий только длиной, шириной и высотой…
— С этим я не могу согласиться, — заявил Филби. — Без сомнения, твердые тела существуют. А все существующие предметы…
— Так думает большинство людей. Но подождите минуту. Может ли существовать вневременный куб?
— Не понимаю вас, — сказал Филби.
— Можно ли признать действительно существующим кубом то, что не существует ни единого мгновения?
Филби задумался.
— А из этого следует, — продолжал Путешественник по Времени, — что каждое реальное тело должно обладать четырьмя измерениями: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования. Но вследствие прирожденной ограниченности нашего ума мы не замечаем этого факта. И все же существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвертое — временным. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до ее конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения.
— Это, — произнес Очень Молодой Человек, делая отчаянные усилия раскурить от лампы свою сигару, — это… право, яснее ясного.
— Замечательно. Однако это совершенно упускают из виду, — продолжал Путешественник по Времени, и голос его слегка повеселел. — Время и есть то, что подразумевается под Четвертым Измерением, хотя некоторые трактующие о Четвертом Измерении не знают, о чем говорят. Это просто иная точка зрения на Время.
— Я не знаю, — заявил Провинциальный Мэр.
— Все очень просто. Пространство, как понимают его наши математики, имеет три измерения, которые называются длиной, шириной и высотой, и оно определяется относительно трех плоскостей, расположенных под прямым углом друг к другу. Однако некоторые философские умы задавали себе вопрос: почему же могут существовать только три измерения? Почему не может существовать еще одно направление под прямым углом к трем остальным? Они пытались даже создать Геометрию Четырех Измерений. Всего около месяца тому назад профессор Саймон Ньюком излагал эту проблему перед Нью-йоркским математическим обществом. Вы знаете, что на плоской поверхности, обладающей только двумя измерениями, можно представить чертеж трехмерного тела. Предполагается, что точно так же при помощи трехмерных моделей можно представить предмет в четырех измерениях, если овладеть перспективой этого предмета. Понимаете?
— Кажется, да, — пробормотал Провинциальный Мэр.
Нахмурив брови, он углубился в себя и шевелил губами, как человек, повторяющий какие-то магические слова.
— Да, мне кажется, я теперь понял, — произнес он спустя несколько минут, и его лицо просияло.
— Ну, я мог бы рассказать вам, как мне пришлось заниматься одно время Геометрией Четырех Измерений. Некоторые из моих выводов довольно любопытны. Например, вот портрет человека, когда ему было восемь лет, другой — когда ему было пятнадцать, третий — семнадцать, четвертый — двадцать три года и так далее. Все это, очевидно, трехмерные представления его четырехмерного существования, которое является вполне определенной и неизменной величиной.
— Ученые, — продолжал Путешественник по Времени, помолчав для того, чтобы мы лучше усвоили сказанное, — отлично знают, что Время — только особый вид Пространства. Вот перед вами самая обычная диаграмма, кривая погоды. Линия, по которой я веду пальцем, показывает колебания барометра. Вчера он стоял вот на такой высоте, к вечеру упал, сегодня утром снова поднялся и полз понемногу вверх, пока не дошел вот до этого места. Без сомнения, ртуть не нанесла этой линии ни в одном из общепринятых пространственных измерений. Но так же несомненно, что ее колебания абсолютно точно определяются нашей линией, и отсюда мы должны заключить, что такая линия была проведена в Четвертом Измерении — во Времени.
— Но, — сказал Доктор, пристально глядя на уголь в камине, — если Время действительно только Четвертое Измерение Пространства, то почему же всегда, вплоть до наших дней, на него смотрели как на нечто отличное? И почему мы не можем двигаться во Времени точно так же, как движемся во всех остальных измерениях Пространства?
Путешественник по Времени улыбнулся.
— А вы так уверены в том, что мы можем свободно двигаться в Пространстве? Правда, мы можем довольно свободно пойти вправо и влево, назад и вперед, и люди всегда делали это. Я допускаю, что мы свободно движемся в двух измерениях. Ну, а как насчет движения вверх? Сила тяготения ограничивает нас в этом.
— Не совсем, — заметил Доктор. — Существуют же аэростаты.
— Но до аэростатов, кроме неуклюжих прыжков и лазанья по неровностям земной поверхности, у человека не было иной возможности вертикального движения.
— Все же мы можем двигаться немного вверх и вниз, — сказал Доктор.
— Легче, значительно легче вниз, чем вверх!
— Но двигаться во Времени совершенно немыслимо, вы никуда не уйдете от настоящего момента.
Поделиться книгой: