Помоги проекту - поделись книгой:
— Исполняйте все так, как было намечено, — отрезал Прошин. — И без самодеятельности, пожалуйста. Самодеятельность — дело наказуемое.
— Но, — запротестовал Лукьянов, — новый путь разработок не прихоть, а необходимость. Причем объективная. Во-первых, он проще…
— Да не все ли равно! — подал голос Авдеев. — Проще, сложнее… Результат-то один.
— Вот-вот, — кивнул Прошин. — Главное — принцип…
— Крепко вы, Алексей Вячеславович, диссертацию свою любите, как погляжу, — добродушно заметил Лукьянов. — Понимаю. Приятно, когда кровный труд в дело идет. Знаешь тогда, так сказать, зачем на свете живешь.
— Вот это вывод, — сказал Прошин. — Наповал. У вас что, на все случаи жизни имеются такого рода обобщеньица?
— Бывает, — грустно подтвердил Лукьянов. — Тяга, знаете ли, к философии.
— А в данном случае — к иронической, — тихо, но внятно прибавил Чукавин.
— Вот как? — одарив его надменным взглядом, сказал Прошин. — Ну, тогда позвольте помудрствовать и мне, Федор Константинович. Точнее, сделать их вашего вывода другой вывод. Вы ищете слишком простой путь к истине.
— А он сложный? — спросил Лукьянов насмешливо.
— Не знаю, — сказал Прошин. — Не знаю, есть ли таковой вообще, потому что не знаю, существует ли она — истина.
Он вернулся в свой кабинет, уселся в кресло, развернулся к окну и посмотрел вниз. Так и есть: Глинский уже пересекал дворик, направляясь к нему. Протопали шаги по коридору…
— Что за дела? — тяжело дыша, начал Глинский, едва открыв дверь. — Ты терпение мое испытываешь? Или отомстить решил?
— Слушаю ваши претензии, — сказал Прошин.
— Ах, претензии… — Тот наклонил голову. — Первая: почему не уволен Авдеев? Вторая: какого черта ты отфутболил меня на эту вонючую работу?!
— Это наука, о которой ты мечтал, мой друг, — заметил Прошин.
— Наука? Компоновка всем известных схем — наука?! Так. Спасибо. И за напарника спасибо! Ты бы мне еще Авдеева подсунул!
— А ну, — вдруг строго сказал Прошин, — покажи зубы…
— Что?
— Зубы покажи!
— Зачем?
— Покажи, говорю!
Глинский недоуменно оскалился.
— Ишь, — укоризненно сказал Прошин. — Здоровый у тебя клык вырос на Авдеева…
Сергей побледнел от обиды, закаменев лицом, губы его дрогнули, шевельнувшись в ругательстве, он повернулся к выходу, но Прошин, перегнувшись через стол, ухватил его за рукав.
— Злопамятный ты мужик, — заговорил он, посмеиваясь. — И нет в тебе великой благости человека мудрого: умения понять и простить. И чувство юмора у тебя как у носорога. Ну, получил по морде. Было. Но от кого? От влюбленного, ревнивого дурака. Кстати, раскаявшегося в этом своем хамском деянии. Забудь!
— А это?! — Сергей машинально указал на синяк.
— Пройдет.
— Так ведь и жизнь пройдет!
— Не зуди, — тон Прошина стал деловит и угрюм. — Колю я помиловал, да. И вот почему. Во времена былой безыдейности ты, друг ситный, предложил мне маленький бизнес: сделать музыкальную студийную аппаратуру, сдав ее в аренду. Помнишь, надеюсь? Ну да, как же, до сих пор небось денежки капают…
— Д-давно… ничего… — спотыкаясь на каждой букве, промямлил Глинский.
— Заливай. Прикарманиваешь дивиденды и меня за нос водишь, вот и вся твоя порядочность. Короче. У Коли Авдеева имеются документы, указывающие на присвоение гражданином Глинским исправных деталей, путем подлога выданных за списанные. — Он выдержал паузу. — Теперь ясно, что значит умение понять и забыть?
Глинский издал звук, похожий на стон.
— Мы с ним пришли к джентльменскому соглашению. — продолжал Прошин. — Он молчит, соблюдая в отношении тебя политику нейтралитета, и вы воюете холодной войной за сердце и прочее мадемуазель Ворониной. Вариант из серии — меньшее из двух зол. Но… все может быть. Не терзай его, не дразни зверя, выставляя напоказ свой успех… И работай над темой «Лангуст». В ней твое спасение. Ты делаешь прибор с Лукьяновым. Он разрабатывает его как надо, ты — как скажу я. И, когда начнется подгонка блока к генератору, снимешь фазово-частотные и прочие характеристики на всем рабочем диапазоне. Интервал: полгерца.
— Но это же гора графиков! — ахнул Сергей. — А расчеты какие!
— Ас расчетами — к Роману Навашину, — участливо сказал Прошин. — Он математик. Ученый. Получает за это дело зарплату. Ну а при условии предоставления мне подобного научного материала я смогу внятно ответить на вопрос о растаявших детальках, увязав их с теми бумаженциями. Да, детальки ушли. На такую-то работу.
— Господи… — пробормотал Глинский, мало что соображая.
— Конечно, — чеканил Прошин, — никто об этих расчетах и ведать не должен. Один увидит, второй сболтнет, а третий, то бишь Коля, сопоставит… И уж тогда я не ручаюсь за твое светлое будущее. Естественно, расчеты сделаешь в наикратчайший срок, потому как мирные пакты частенько и вероломно нарушаются, смотри данные из всемирной истории… Человечество просто погрязло в коварстве!
У Глинского нервно дергалась нога, вышибая морзянку по паркету. Прошин отвернулся, пряча улыбку. Итак, первый ход сделан. Соперники стравлены, и теперь, темня друг перед другом, примутся за общее дело. И умно и смешно. Настроение омрачал лишь Лукьянов. Если тот — хваткий, бескомпромиссный — уловит связь между тремя китами, на коих зиждется афера — докторская: датчиком, диссертацией и «Лангустом», то киты… перевернутся кверху брюхом.
— Так я пойду? — спросил Глинский тускло.
— Давай, — согласился Прошин, листая записную книжку.
Пальцы сами раскрыли ее на букве «И». Поразмыслив, он набрал шесть цифр, затем дождался, когда за Сергеем закроется дверь, и — крутанул диск еще раз.
— Ира? — спросил Прошин и затаил дыхание.
— Да.
— Это Алексей…
— Кто? А… Здравствуйте.
— Здравствуйте. — Он помолчал. — Ира, я хочу вас увидеть.
— Зачем?
— Ха, — сказал Прошин. — У вас убийственные вопросы. Хочу, и все тут.
— Вы что… влюблены в меня? — с вызовом, но без иронии спросила она.
— Да, — серьезно подтвердил он. — Именно так.
— Видите ли, — в голосе ее появилась поучающая скука, — вы, как мне показалось, неглупый человек, и играть с вами в прятки… Я должна сразу отказать вам. У меня есть… ну, без пяти минут муж, и обманывать его я не собираюсь.
— Я остановлю часы.
— Не стоит… — Она засмеялась. — Часы… Нет.
— Постойте! — воскликнул он, но на том конце дали отбой.
Прошин, покраснев от досады, шмякнул трубку на аппарат. Но, едва та коснулась рычагов, телефон звякнул, перепугав его этим своим неожиданным вывертом и вогнав в еще больший конфуз.
— Да! — заорал Прошин с ненавистью.
— Алексей Вячеславович? — Тон секретарши Бегунова был вежлив и сух. — Соединяю с городом… Тут какие-то иностранцы, а директор в отъезде…
Что-то щелкнуло, и донеслось смущенно-вопросительное:
— Хелло?
— Да, — сказал Прошин. — Иностранный отдел.
— Добрый день; а-а… Мое имя Лорел Хэтэвей, — старательно выговорил женский голос. — Мы из инститьют космоса исследования… Остре… А-стралия. Мы здэсь. Отель. We,re passng through…[1] мимо… И, а-а… хочим сказать об обмен спешиалист. Мы имеем время до вечерка. Потом — самолет.
— Я понял, — сказал Прошин. — Буду через час. I,m coming to you.[2]
Он опустил трубку. Замер, словно боясь спугнуть еще нечетко оформившуюся мысль. Затем неуверенной рукой нащупал лежащий на столе бумажник, кожаный мешочек с ключами и сунул их в карман. Стрелка настенных часов дернулась и задрожала вверху циферблата. 13.00.
Он позвонил в диспетчерскую, схватил дубленку; уже выйдя в коридор, вновь суетливо возвратился, достал из сейфа «аварийную» бутылку «Изабеллы» и бросился вниз.
— Вынимание, вынимание! — вещал во дворе динамик голосом Зиновия. — Машина ноль-ноль семьдесят — к подъезду номер два!
Белая «Волга», недовольно пофыркивая на легкий снежок, плавающий в воздухе, выползала из мрачного чрева гаража.
— Гони, — сказал Прошин шоферу. — По крайнему левому.
Сорок минут дороги показались Прошину сорока часами. Он буквально изнывал под бременем уже выверенной, будоражившей его идеи, что затмила и перепутала все, казалось бы, непоколебимые планы и требовала теперь воплощения в жизнь.
Клеть лифта мягко затормозила плавное свое скольжение, он выскочил в коридор, мгновенно узрел нужную дверь и, приблизившись к ней, застыл, закрыв глаза и машинально проверив, застегнуты ли пуговицы в надлежащих местах и не сбился ли галстук.
Когда он открыл глаза, дверь была распахнута, и на него вопросительно смотрела голенастая блондинка со вздернутым носом, на котором висели очки в каплевидной оправе. В глубине номера, возле журнального столика, заставленного лимонадом и буфетной снедью, виднелся диван; на нем восседал грузный краснолицый мужчина с обширной веснушчатой лысиной и с трубкой в зубах. Тугая «бабочка» поддерживала все три его подбородка.
— Добрый день, — сказал Прошин. — Я сотрудник Бегунова. Моя фамилия Прошин. Я начальник иностранного отдела и одной из лабораторий.
— Отчень карашо, — сказал мужчина на диване.
— Мы… — девица протянула Прошину руку. — Хэтэвэй. Я — Лорел. Он — Джордж. Мы быть… путешествовать в Европе… Испания… on leave…
— Были в отпуске? — подсказал Прошин.
— Да. Отпуск. — Она замолчала, подбирая слова, затем рассмеялась, видимо, так и не найдя их… — Мы говорим по-русски. Да. Мы теперь учимся с вами.
Она делала самые невероятные ударения.
— Лорел, — сказал Джордж, на что Лорел кивнула и с великолепной быстротой соорудила три коктейля.
О погоде говорили на русском. О ценах на авиабилеты на английском. Об Испании — на испанском. После светской части перешли к разговору о делах.
— Я думаю, — сказал мистер Джордж, разглядывая бокал на свет, — вы должны знать об обмен спешиалист все. Это каращо быть до рождество.
Прошин подобрался. Он ждал этих слов, в корне губивших все задуманное. Он наметил себе срок еще не написанной докторской — август. В течение этого времени предполагалось свернуть работу над анализатором, чтобы, развязав себе руки, смело идти к Бегунову с предложением, чтобы в Австралию послали его, Прошина.
— It’s a sheer impossibility, — сказал он. — The exchange will take place not earlier thanin the autumn of next year.[3]
Мистер Джордж выпил, еще более побагровев лицом, и пустился в возражения.
— До рождество — каращо, затем чуть-чуть плохо, — говорил он, выковыривая вилкой из консервной банки кусок сайры. — Наш спешиалист затем имеет работа. Это… у нас… план!
Прошин невозмутимо курил, разъясняя, что Бегунов не в состоянии отправить в Австралию кого попало; он обязан послать туда опытного, эрудированного человека, а подобные люди руководят в настоящее время ответственными работами.
— Вы сказал: осэнь? — Мистер Джордж задумчиво подвигал нижней челюстью. Челюсть у него была громадной, двигалась во все стороны, и жила как бы своей отдельной жизнью. — Осэнь… Это есть не удобна… удобность! — Он махнул рукой — Okay. That’ll do.[4]
— Вот и чудесно, — утомленно сказал Прошин и посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-ноль… Где же конец этому суетному, долгому дню? «Впрочем, — подумал он с оттенком грусти, — не стоит торопить жизнь. Она и так пройдет незаметно». Он полез в портфель и извлек бутылку.
— Yo no se gue vinos hay on Australia, — сказал он. — Sin embargo pienso que esta bebida puede competir con exitos con las mejores marcas francesas. «Isabella». Vino casero de Georgia.[5]
— Oy! — серьезно сказал мистер Джордж, с уважением бутылку принимая. — Это есть отчень каращо.
Когда вслед за бутылкой опустел запас изысканных анекдотов и потянулись паузы, Прошин извинился и вышел позвонить Бегунову.
В полутемном коридоре было тихо и пусто, как на ночной стоянке поезда в спальном вагоне. Тусклые блики от ламп застыли на пластиковой, под мореный дуб, облицовке дверей. Звук шагов утопал в пружинящем ворсе паласа.
Он мысленно поздравил себя с окончанием первого дня игры. Цель обозначилась окончательно, как мишень на стрельбище после подгонки оптического прицела, и туманное ее пятно превратилось в четкий контур. Теперь дело за стрелком, за его умением плавно вести спуск, не сбивать мушку и не пугаться грохота выстрела.
— Ты почему не едешь? Где австралийцы? — В голосе Бегунова звучало явное недовольство.
— А зачем? — спросил Прошин. — Мы все обговорили, обмен состоится осенью следующего года, вам — сердечные приветы.
— Осенью? А раньше что, нельзя?
— А это, — сказал Прошин, — не мой вопрос. Да и вообще их пожелания.
— Ну, осенью так осенью, — помедлив, сказал Бегунов.
Когда Прошин вернулся в номер, господин Хэтэвей, дымя трубкой, красовался перед зеркалом, оглаживая на себе парадный, но крайне бездарно сшитый костюм, подчеркивающий страшно худые ноги и страшно выпуклый живот его владельца, а Лорел, отмахиваясь от падающих на лицо волос, сидела возле дивана на объемистом чемодане, упершись в его крышку коленями, пытаясь застегнуть замки.
Поделиться книгой: