Помоги проекту - поделись книгой:
Опасаются – кого? Ее мужа? Его бывшей жены? Детей? Коллег?
И тогда Татьяна запустила в поисковике: «Отыскать по изображениям». Глаза уже вытекали, когда, спустя несколько часов интернет-серфинга, на сайте минздрава М-ской области, наконец, обнаружилось их совместное фото: молодые, красивые, улыбающиеся – и главное, рядышком, плечом к плечу! Подпись: научно-практическая конференция, сентябрь 2017 года.
Значит, наверняка-таки знакомы лично.
Правда, на том фото присутствовали еще пять человек, врачей и медсестер.
Поэтому и от снимка влегкую можно отбояриться, и это не доказательство.
Но основания хотя бы задать вопрос подозреваемым имеются: если они знакомы, почему тут, в вагоне, и позже, в ресторане, упорно не обращали друг на друга внимания?
И еще одно. Отчим очень просил вспомнить – ночью она ведь не спала, бродила по коридору, – была ли заперта дверь соседнего купе. Того самого, где произошло убийство. Это ведь видно снаружи – повернута защелка внутри или нет.
И – да, Татьяна вспомнила:
Уже можно было с чем идти к Валерию Петровичу.
Спустя семь часов после того, как крик Ольги Качаловой прорезал ночное пространство вагона и литерный поезд подбирался к станции «Рязань», отчим и Татьяна во второй раз за сегодняшний день переступили порог вагона-ресторана. Их сопровождал полицейский наряд в полном составе: лейтенантик и два чина помладше.
В ресторане дым стоял коромыслом. Садовникова непроизвольно отметила, что многие из пассажиров седьмого вагона, которые по вынужденным обстоятельствам заняли там места еще рано утром, оттуда, кажется, и не уходили. Например, пятерка англичан, к которым присоединились еще столько же соотечественников с других посадочных мест – они оккупировали два столика и продолжали горланить свое: «It`s coming home!» Увлеченный футболом сибиряк уже изрядно нагрузился и громко вспоминал эпизоды чемпионата тысяча девятьсот лохматого года.
Но самое главное – за тем же столом, что утром, рядом друг с другом преспокойненько помещались оба героя Таниных изысканий: медсестра и новоиспеченная вдова Ольга Качалова и м-ский хирург Илья Ходыженцев! Мило беседовали друг с дружкой! И – самый первый взгляд! – Таня отметила,
Отчим подошел к ним первым. С приятной улыбкой, обращаясь к женщине, процитировал:
– Как говорится, башмаков еще не износила, в которых шла за гробом[6]…
Лицо Ольги сразу закаменело.
А лейтенант полиции – тут как тут – тоже проявил недюжинную эрудицию:
– Муж в могиле, брат в тюрьме, помолитесь обо мне![7]
Садовникова прям его зауважала – Ахматову цитирует!
Качалова немедленно окрысилась:
– Что я, в ресторан теперь никогда не смогу сходить?! И где мне прикажете сидеть? В мое купе меня не пускают! Место преступления, видите ли!
– В деле убийства вашего мужа, – спокойным тоном, не обращая внимания на ее вопли, продолжил лейтенант, – открылись новые обстоятельства. Я прошу вас следовать за нами. Вас обоих.
Любовники (а Таня, да, не сомневалась, что они любовники) переглянулись. Поднялись из-за стола.
Тут вступил отчим. Диапазон эмоций, которые он демонстрировал на публике, обычно бывал весьма широк. Артист настоящий – в этом его падчерица не раз убеждалась. Вот и сейчас он произнес дурашливым голосом:
– Как говорится, мальчики – налево, девочки – направо.
И – так, видимо, было заранее договорено с полицейскими – один младший чин оттеснил Ольгу от хирурга Ходыженцева и в сопровождении лейтенанта повел ее в сторону восьмого, штабного вагона.
Второй старшина (сержант?) указал дорогу мужчине-подозреваемому в прямо противоположном направлении.
За ним пошел Ходасевич. Татьяна, не будь дурой, увязалась за отчимом.
Они остановились на площадке своего седьмого вагона. А тут как раз поезд стал замедлять ход. Замелькали дебаркадеры, гаражи, бетонные заборы, граффити и многоэтажки довольно большого города. На площадку вышла проводница Любовь. Бросила любопытствующий взгляд на живописную группку: младший полицейский чин, Татьяна, пожилой и толстый Ходасевич, эффектный (но заметно нервничающий) хирург. Валерий Петрович, наступая своим животом, практически оттеснил задержанного к противоположной двери.
Меж тем рыжеволосая худышка в отглаженной форме РЖД распахнула дверь вагона и откинула прикрывавший ступени порожек.
– Остановка? – крикнул ей отставной полковник.
– Не остановка, но на малой скорости пройдем. Станция, – радушно откликнулась проводница и встала на ступеньки, держа в руке свернутый красный флажок.
– Лучше бы вам тут выпрыгнуть и деру дать, – неожиданно обратился отчим к Ходыженцеву.
Тот окрысился и покраснел:
– С чего бы это?
– Да с того, что с какой стати вы сегодня в поездной душ в шесть ноль пять утра ходили?
– Вам-то какое дело?! Захотел и пошел!
– Правильно. Убийство, как мы установили в ходе осмотра, произошло ориентировочно около пяти тридцати, а в шесть вы вдруг решили воспользоваться единственным на поезд душем. Не знали, что каждого моющегося в спецжурнальчик записывают, когда денежку с него берут? А вы, когда мыться пришли, еще так глупо врать стали. Дескать, я из десятого вагона и фамилия моя Квасов. Зачем, спрашивается, лгать, если вы ни при чем?
– Никакой душ ничего не доказывает!
– А капелька крови?
– Какая еще капелька?
– Которую вы после убийства спящему гражданину Черевикину на рубашечку нанесли? Капнули сверху со своей перчаточки – очень правдоподобно.
– Откуда я знаю про его рубашечку? И где он в крови вымазался! При чем здесь я!
– А перчаточки?
– Какие еще перчаточки?
– Окровавленные. С вашими отпечаточками пальчиков.
– Не понимаю, о чем вы.
– Выкинули вы их. В окошко вагона. Непосредственно после убийства. Тонкие, белые, хирургические. Думали, Россия большая, путь из города М. в Москву длинный – никто и не найдет. А ведь наши люди их нашли. Прочесали пути да и обнаружили. И теперь только вопрос времени – провести экспертизу, отыскать там ваши отпечатки и кровь несчастного Черевикина.
На лицо хирурга было жалко смотреть. Он слушал Ходасевича в оцепенении, с неизбывным ужасом.
Поезд вздрогнул и все-таки остановился на станции.
– Так что все для вас кончено, – продолжал полковник в отставке. – Вы знаете, остановка здесь не запланирована, однако поезд притормозил по моей просьбе. И вот прямо сейчас и здесь, на станции «Рязань», к нам на борт поднимается судмедэксперт, а у него в руках – криминалистический чемоданчик, в коем находится в том числе прибор типа «блюстар» для обнаружения слабовидимых пятен крови. Знаете, такой с люминолом, плюс инфракрасный фонарик. Наверняка в сериалах видали. И знаете поговорку – черного кобеля не отмоешь добела? Это как раз про вас. Потому что как бы вы в душе ни плескались, никогда следы и пятна крови не отмоете, не ототрете, чтоб совсем незаметно стало. Вот мы их и зафиксируем.
Состав снова тронулся и очень медленно начал набирать ход.
– Прямо тут, в поезде, и запротоколируем вас, не доезжая до Москвы… Так что вы лучше сразу скажите, кому инициатива принадлежала. Организовать убийство и свалить на брата вашей любовницы Черевикина, якобы невменяемого. Вам? Или Качаловой? Я вам, откровенно говоря, очень советую прямо сейчас мне сказать, что организатор преступления – она, и впоследствии этих своих показаний придерживаться. Большая вам скидка выйдет. А Ольга ведь женщина, ей суд априори меньше срок даст. Глядишь, одновременно с нею на свободу выйдете. Годков-то всего через десять, что, учитывая тяжесть совершенного вами деяния, совсем немного. Вы человека убили все-таки.
В продолжение монолога Ходасевича Таня внимательно следила за тем, как меняется лицо Ходыженцева. Нет, сделать «покер-фейс» у того не получилось. Все оттенки чувств – страх, обида, ненависть – отчетливо на нем читались, и будь девушка присяжной, она бы без раздумий вынесла вердикт: «Виновен!»
А хирург вдобавок подтвердил свою вину действием. Оттеснив массивного Ходасевича, он оторвался от глухой двери, проскользнул мимо Татьяны и полицейского (тот не сделал ни малейшей попытки остановить преступника), подскочил к противоположному, до сих пор распахнутому проходу и отпихнул в сторону худенькую проводницу. Та ахнула и брякнулась на железный пол тамбура – хорошо, не наружу! А поезд меж тем уже снова набирал ход. Все быстрее неслись за окном пристанционные постройки. Но преступник безоглядно оттолкнулся от ступенек и прыгнул вниз. Таня ахнула и подскочила к двери. Ходасевич поднимал упавшую Любовь и участливо спрашивал: «Вы не ушиблись?» – «Да нет, ну что вы, спасибо, все в порядке», – смущенно отвечала девушка.
А Ходыженцев, упав с размаху на убегавший асфальт, с усилием поднялся и попытался бежать в сторону от путей. Одна нога его неестественно завернулась, и он сильно хромал.
К нему уже спешили по перрону трое полицейских.
Литерный экспресс шел все быстрее и быстрее, и Ходыженцев вскоре пропал из поля зрения.
Последнее, что увидела Татьяна, пока вся сцена не исчезла за поворотом, – сидящий на асфальте убийца в окружении троих полисменов.
У Ольги Качаловой случались интрижки.
Она довольно легко к этому относилась.
Особенно после того, как поняла и убедилась, что муж ее, Качалов, человек глупый, никчемный и ничего собой не представляющий.
А еще он был страшно ревнив, отчего наставлять ему рога оказалось особенно сладостно.
Вот она и наставляла. И с коллегами, и с пациентами, и просто с красивыми парнями, которые не давали ей проходу в автобусах и на улицах.
Ей бы, конечно, развестись – но уходить ведь надо не в пустоту, а
Вдобавок квартира. Хрущевскую двушку с маленькой кухней и смежными комнатами особенно не разменяешь. Снова ютиться в коммуналке или общаге Ольге совсем не хотелось.
А еще брат. Ее крест.
Тянуть его заповедали родители. Черевикин-младший, считай, инвалид. Да вдобавок скорбен головою. Такого никому не предъявишь. Такого мало кто из мужчин терпеть будет. И мало кто с ним уживется.
Муж Гарик уживался и терпел. Может, потому что он и сам все мозги пропил и по уровню не сильно от Олежека отличался.
Но однажды, прошлым летом, в жизни Ольги Качаловой появился он.
Красивый, как бог, умный, веселый. К тому же врач.
К врачам Ольга всегда испытывала почтение. Это было профессиональное.
Да не в том дело! Главное, когда Илья был рядом – а тем более прикасался к ней, – она растекалась, балдела, плыла. Когда он оказывался около, солнце светило ярче, и трава казалась зеленее, и Волга превращалась из сероватой, тускловатой, свинцовой в яркую небесно-синюю гладь, как на Мальдивах. И даже когда Ольга просто думала-вспоминала о нем, мир словно обогащался кислородом, как из кислородной маски, и расцветал.
Короче, Ольга влюбилась.
И Илья в нее вроде тоже.
И все время говорил, что такую, как она, поискать: красотка, умница и хитрая бестия.
Им бы жить да жить вместе, ей уйти от постылого мужа – но надо иметь в виду, что у нее на руках брат. Считай, инвалид. И его-то никуда не денешь, с ним-то не разведешься.
А у Ильи – ни кола ни двора. Квартиру оставил бывшей жене, детишкам своим малолетним. Кантовался по знакомым, снимал комнаты или квартирки задрипанные, что подешевле.
И эти встречи – тайком, украдкой. Наспех и будто у кого-то что-то воруешь. Значит, после суточного дежурства надо наврать, что задержишься на собрании или идешь в спортклуб или в магазин, и мчаться на такси к Илье домой, в съемную конуру со скрипучей тахтой. Договориться еще, чтобы и у него в больнице ночная смена была, и у нее. И не заснешь блаженно в объятиях друг друга – приходится пробуждаться через тридцать минут по будильнику и ехать домой: муж бдит, брат требует надзора. И никуда не сходишь вместе: город М. хоть и миллионник, да, по сути, маленький, у каждого сотни знакомых, не дай бог, увидят, заложат.
И с каждым разом Ольге все более мерзким и отвратительным казалось возвращаться домой, где вечно пьяный и вонючий Гарик. И болезненный чистюля Олежек, который, напротив, по два часа проводит в ванной, намывая руки, и от которого непонятно чего ждать, и надо следить, чтобы он вовремя принимал пилюли, и убеждать в необходимости ехать к врачу.
Моральных тормозов у Ольги не было.
Бога нет, это она поняла давно. И никакой вечной жизни тоже нет. Она слишком часто видела, как бытие утекает из пациентов. И видела, что ничего от них не остается, только дряхлая оболочка.
Никакого воздаяния (или порицания) за гробом не существует.
Никакого возмездия за дурные помыслы и поступки.
Никакой награды за добродетель.
Поэтому еще до встречи с Ильей она много раз думала, сладостно фантазировала, как убьет мужа. И даже не просто мечтала, а преобразовывала свои видения в практическую плоскость. Даже настоящий план сложился – великолепный, никто бы не подкопался.
А именно: надо подмешать супругу Гарику в водочку, когда тот в последнем градусе будет, братанины психотропы.
Даже если проведут экспертизу (а ее все равно проведут), всегда есть отмазка: сам отравился, случайно. А может, покончить с собой по пьянке захотел. И никто ничего не докажет.
Но когда у них с Ильей все началось… И становилось все серьезней и серьезней, и встречи урывками, среди дня, в случайных квартирах, гостиницах на час… Эти поездки в его авто за город, на дальний девятый просек… Соития не раздеваясь и без горячей воды… Когда все это трудное, как говорится, счастье удовлетворять перестало и захотелось долгой счастливой жизни, она, в какие-то моменты от любви переставая самой себе принадлежать, с любовником этой идеей поделилась: «Я хочу убить своего мужа».
Илья все воспринял серьезно, с пониманием.
Но сказал: ты его хочешь травить – а если не насмерть? Если после такой попытки Гарик инвалидом станет? Если почки откажут? Или инсульт? Ты же добить не сумеешь. Будешь потом с ним вечно мучиться.
Вместе мы будем мучиться.
Нет, сказал Ходыженцев, план надо модернизировать.
Вот что значит – мужчина! Системно мыслит.
Надо, сказал Илья, чтобы одним ударом – двух зайцев. Чтобы мужа – в могилу. А брата – в тюрьму. Ну, или в спецпсихушку, что одно и то же.
А они останутся вдвоем в квартире, где сделают прекрасный ремонт и заживут красиво.
Дело оставалось за малым: чтобы брат Олежек Черевикин действительно мужа Гарика Качалова реально убил.
Беда была в том, что они в хороших отношениях состояли. Вместе футбол по телевизору смотрели, пиво пили и даже на стадион ходили.
Поделиться книгой: