Помоги проекту - поделись книгой:
И мы все очень удивлялись: ему вдруг стало легче, он говорил почти без усилий. Даже смог нас убедить, что ему совсем хорошо.
Везите меня домой, решительно заявил он, а в больницу завтра, нам спешить некуда!
Мариан по-прежнему молчала.
Я отдавала себе отчет в том, что слишком много болтаю, но ничего не могла с собой поделать.
Она по-прежнему неподвижно сидела на своем стуле, очень прямо. Даже слишком прямо. Стройная фигура в черном, красивые глаза за толстыми стеклами очков и странно напряженное выражение лица.
Почему ты так на меня смотришь? — спросила я.
Я на тебя смотрю, в самом деле?
Мариан взяла сигарету и не спеша прикурила. Ты говори, продолжай, я тебя слушаю!
Ну вот, после того случая я и доставила его сюда. Он получил эти две комнаты. И очень скоро поправился. Афазия или что другое быстро прошло. И он очень скоро поправился. В больнице он пробыл только несколько недель.
Мариан изредка кивала, не глядя на меня. Она знает эту историю до мельчайших подробностей, но я не могу остановиться. Я должна еще раз все пережить.
Три года назад, когда он выходил из больницы, стояла невыносимая жара. Она вполне могла и здорового-то выбить из колеи.
Тебе не хочется съездить на Гореньско? — предложила я.
Пожалуй, нет! — смеясь возразил он. При моих хворях мне больше нужны люди, чем свежий воздух. Кроме того, жара как раз по мне.
Однако на душе у меня было тревожно. Всем нам было тревожно. Тогда-то и пришел на помощь директор санатория, который просил его написать историю этого лечебного заведения. Кто лучше вас может с этим справиться? — убеждал он его. Ведь санаторий — ваше детище, поживите у нас, оглядитесь.
Я с облегчением вздохнула, когда в конце концов он согласился и принял это предложение. Я была убеждена, что мы его перехитрили. А на самом деле он в тот день записал в дневнике: чувствую себя плохо. Кружится голова. Депрессия. Беспокоит меня слияние клиники с институтом. Это надо уладить, пока не поздно. Снова принимаю снотворное. Жара в городе становится невыносимой. Они хотят обмануть меня и отправить в санаторий. Дескать, писать его историю… Или они в самом деле считают, что к справлюсь?
Это было три года назад. После Советского Союза и перед Румынией. Он был уже тяжело болен и готов на все, лишь бы одолеть болезнь.
В санатории ему предоставили светлую комнату с большой верандой, перед которой росли высокие, стройные и гордые сосны.
Великолепные деревья, так бы и смотрела на них все время…
Ну, где же ты? — оглянулась я.
Он занимался своим кабинетом.
Пока я была на веранде, ему принесли еще один стол, который он велел поставить возле самой кровати, и на нем тут же выросла груда книг, бумаг и рукописей.
Не вздыхай, успокаивал он, все будет хорошо! В первую очередь хочу как следует отоспаться. Знаешь, от этого воздуха меня отчаянно клонит ко сну. А потом, вот увидишь, начну потихоньку работать!
Ах, если бы он в самом деле смог работать!
Иногда я не находила себе места от отчаяния. Хотя и понимала, что должна быть сильной — ради него, ведь он хватался за меня как утопающий за соломинку.
Куда ты?
Ухожу.
Я должна уйти, чтобы не выбить у него из-под ног последней опоры.
Телефон тебе поставить?
Конечно!
Если ты не сможешь выбраться ко мне, я все-таки…
Да, да. Конечно.
Но это было в самый первый день. А потом разлука с домом становилась для него все более мучительной. Он часто звонил мне.
Алло, алло, ты дома? Это ты?
Навеки остался у меня в ушах его дрожащий голос. Вибрирующий от тревоги, тоски, беспомощности и грусти.
Как только мне удавалось освободиться, я спешила к нему. Дорога к санаторию словно сама устремлялась мне навстречу. Точно старая, добрая знакомая. Настолько знакомая, что я свыклась с ней, хотя все равно восхищалась ею. Восхищалась ранним утром, когда природа протирала глаза после сна, и вечером, когда мягко погружалась в туманную дремоту.
Ну разве не чудо? — спрашивала я тетку, с которой мы часто ездили вместе.
И она тоже радовалась.
Потому что человеку доступно одновременно многое. Наслаждаться красотой, хотя сердце у него разрывается от тоски и тревоги. Будет ли ему сегодня лучше? Удастся ли вообще побороть болезнь?
Я знал, что ты приедешь, сказал он, улыбаясь, я чувствовал!
Я смотрю на него и стараюсь уловить признаки малейших перемен к лучшему. Он держит себя в руках или в самом деле ему стало легче? Собранности больше или…
Ну, как дела?
Идут помаленьку.
На прогулке с ним то и дело здороваются, заговаривают. Господин главный доктор, называют его здесь.
На вершине холма нас встретил Матичек.
А ведь вы спасли мне жену и сына, не забыли?
Ну полноте…
Но Матичек рассказывает. Рассказывает мне, а господин главный доктор озирается по сторонам, делая вид, что не слушает, занят другим.
Ох господи, какой ливень лил в ту ночь! Господин главный доктор пришли к нам до костей промокшие! Тогда еще нельзя было подъехать к дому, как сейчас! Тогда надо было порядочно пройти пешком! И все в гору, да такую крутую, что хоть колени кусай!
Первенец, одно слово! Пришлось наложить щипцы — на кухонном столе при свечах! — и вода на очаге булькала — ни одной живой души, даже бабки нету! Громыхало точно сто чертей! А наш дом у самой вершины! Кто бы в такую ночь к нам полез…
На сегодня, пожалуй, хватит, пошли обратно?
Матичек проводил нас до самого санатория.
Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что на его жизненном пути было немало светлых вех.
Его комнату заливал зеленый свет. Сосны опьяняли.
Пошли на веранду, сказал он, ведь раскладушки там?
Да, ты приляг, отдохни, я сейчас приду!
На письменном столе у него опять беспорядок. Возможно, ему нужно расчистить стол, прежде чем приступить к новой работе. Но дело не идет дальше разбора бумаг. Я роюсь в бумагах, и их шелест выдает меня.
Не ищи, доносится с веранды, я еще не продвинулся так далеко. Пока я только разгребаю письменный стол. Ведь еще уйма времени!
Разумеется.
Ага, есть что-то! — обрадовалась я, увидев папку с надписью: «История…»
Несколько страничек, исписанных мелким неуверенным почерком, строки сползают вниз, точно уже сейчас хотят нырнуть в пустоту. По всему видно, что это черновой набросок. Но все-таки он начал работать.
Чем ты занята? Где ты?
Иду, ответила я, возвращаясь на веранду. Тебе не холодно? Дать одеяло?
Прикрыв глаза, он покачал головой. Ему хорошо.
Мне тоже.
А когда-то я вот так же лежала и ждала. Ждала его. Еще до войны.
В жаркие летние дни наши кровати выносили в лесочек, и до полудня мы лежали среди сосен и лиственниц.
Кровать Вукицы стоит рядом с моей. Вплотную, хотя это не разрешается. Почему ты не отодвинешься?
Вукица отодвигает кровать. Сегодня, говорит она, ко мне никто не придет.
Придет, наверняка придет, ведь еще рано!
Вукица все равно волнуется. Если главный доктор не придет, говорит она, то после полудня я сама отправлюсь к нему.
Наши надежды целиком связаны с ним.
Вукица даже умереть не могла, не увидев его, она до тех пор удерживала свой последний вздох, пока он не вернулся из Краня. Он присел у ее изголовья и, взяв за тонкие запястья, стал говорить о том, как они поедут в Венецию. Разумеется, вместе. И пока он будет на заседании, Вукица станет его ждать…
…я буду кормить голубей на площади святого Марка… в облаке взметенных крыльев…
Даже смерть не смогла стереть с ее губ счастливой улыбки.
Почему ты молчишь? О чем ты думаешь?
О минувших днях. Сколько раз я так же лежала…
Его горячая рука накрыла мою.
Опять в санаторий? — спрашивали друзья, а не тяжело тебе?
Разве может быть тяжело, если ты знаешь, что кому-то нужен? Я чувствовала, что становлюсь сильнее с каждым днем. За двоих.
И всю дорогу до санатория я разговариваю с деревьями. В санатории, который стал делом его жизни, он наверняка поправится. Он основал этот санаторий, направлял его развитие и отдал ему свой ум и сердце.
Он до конца сражался за жизнь своих больных. Даже когда в бессилии отступала наука, он умел помочь любовью, уважением и верой в человека и в его силы.
Я верил в него как в бога! — признался мне вчера Миха. Стоило ему присесть на мою постель, и мне становилось легче! Его слова для меня значили больше, чем любые лекарства! Он словно передавал мне свою силу, веришь?
Верю.
Волю и силу, значит, можно передавать, как бы переливать из сосуда в сосуд. Надо попробовать! Я гляжу на деревья и вижу, что они меня понимают. Одобрительно кивают мне зелеными ветками, а между собою о чем-то таинственно перешептываются.
Я бесшумно открываю дверь в его комнату и останавливаюсь на пороге. Он спит. Даже во сне его лицо напряжено. Только когда он проснулся, лицо смягчила ласковая улыбка.
Как хорошо, что ты приехала! Ты мне так нужна… прости меня!..
Не надо! — я возражаю ему улыбкой, пряча свою растерянность, не надо! Молча умоляю его, чтобы он ни в чем не оправдывался; убеждаю его, что черпаю силу в его бессилии.
Завтра приедешь?
Завтра, видишь ли… Ты бы мог обойтись завтра без меня? В порядке исключения. Я буду работать дома, и как только ты меня вызовешь…
Ну разумеется! Работа есть работа, как не понять! Да я и сам примусь за работу, хватит бездельничать, будь покойна!
Так мы условились. А на другой день я едва переступила порог, как зазвенел телефон.
Санаторий.
Поделиться книгой: