Дворец Посейдона. Сборник

Тамаз Чиладзе

Дворец Посейдона

Рассказы. Повести. Роман

РАССКАЗЫ

ЖУРАВЛЬ

— Осень, — тихо проговорила она, — осень… — Он не отзывался и лежал лицом вниз, обхватив подушку обеими руками. — Журавлей в небе… — опять сказала она. — Улетают… — Помолчала, потом повторила: — Улетают!

Утром, когда пришлось, как всегда, привязывать сеть к сваям, торчащим из воды у самого берега, он дважды вскидывал глаза к небу, будто кто-то окликал его с высоты. В небе пролетал косяк журавлей, тихий и затерянный, как бумажный змей.

«Тучи-то какие», — заметил он тогда.

И ничего не подумал о журавлях, хотя и проводил их долгим взглядом. Стоял в лодке и наматывал на столб веревку.

— И каждую осень так: улетают, улетают, небо полно журавлей…

— Спи, — пробурчал он, хотя ему совсем не хотелось, чтоб она замолчала.

Голос жены убаюкивал его, размякшего от усталости. Голос этот походил на сон, только такой сон, который не видишь, а слышишь. И он слышал, как в небе пролетают журавли.

Лодку качало. Крепко расставив ноги, он стоял в лодке и наматывал веревку на столб. На корме сидел старик Або и обеими руками загораживал от ветра тлеющую у самых губ сигарету. Або не мог уже крепить сети. Зачем он выходил в море? Кто просил его об этом? Або упрям, от него не отделаешься. И не откажешь. Как сказать старику — он небось отцу ровесник.

Внезапно лодка накренилась, и небо тоже покачнулось, даже стало другого цвета — красного. И облака стали не облаками, а будто пестрое стадо коров лениво поползло по небу.

«Странно, что нужно стаду на небе?» — удивился он.

А стадо и в самом деле шествовало по проселку. Смеркалось. Бока у коров словно заляпаны красными кленовыми листьями. Тугое белое вымя несут коровы, как барабан, и сами неуклюже ступают, вразвалку, хмельными барабанщиками со свадьбы.

Вот отворилась калитка, и на дорогу вышла женщина. Он узнал жену. Хотя нет, эта девушка тогда еще не была его женой. Он только издали знал ее. Девушка запрокинула голову, затенила глаза ладошкой и стала глядеть в небо.

— Журавли! — воскликнула она и громко засмеялась.

Стадо, пастух, сидящий верхом на своей лошаденке, дым над крышами — все вдруг остановилось и застыло. Двигался, жил, дышал только этот смех, он медленно-медленно уходил вверх, и чем выше он поднимался, тем определеннее делались его очертания. В сероватом сумраке вечернего неба сначала смутно, а потом все яснее и четче он становился журавлем, крупным, вольно раскинувшим крылья, устремившимся вдаль.

Потом он вдруг почувствовал, что его, его самого, там как раз и не было. Тогда как же, как он мог видеть все это? Где он был?

— Где? — спросил он вслух и тотчас очнулся, понял, что незаметно задремал.

— Где, где… — ответила жена. — Да здесь же, за нашим огородом, в осоке… — Она, наверно, о чем-то рассказывала.

Так было всегда. Перед самым сном она рассказывала ему о чем-то тихим, ровным голосом. Говорила будто сама с собой, будто повторяла, вспоминала все, что произошло за день.

А он лежал и слушал, и все это походило на сон, такой сон, который не видишь, а слышишь.

— Он стоит, голову под крыло сунул и спит… — рассказывала женщина.

— Угу. — Ему лень было распространяться, что, мол, ты права, журавли так именно и спят, а отозваться надо было, чтоб она не прерывала рассказа.

— Да, — продолжала она, — они так и спят — стоя… — и замолчала.

Он было уже подумал, что она заснула, и тут как раз раздался ее смех. Он удивился, но ничего не сказал, только прикоснулся к ней плечом: чего смеешься?

— Как я, — смеясь, ответила она, — ну совсем как я.

Он улыбнулся: «Ну, опять за свое, чудачка!..»

Это она умела. Весь день крутится по хозяйству — то в огороде, закрыв платком лицо от солнца, то в доме у очага — того и гляди, кожа на щеках от жара полопается, ни минуты без дела не стоит и все-таки найдет какую-нибудь диковинку: то ракушку, то безымянный и безвестный сорняк, хотя тот и притворится, защищаясь, цветком кинзы, то птичье перо, заброшенное на балкон ветром. Возьмет в руки бережно, нежно, уставится в одну точку и улыбается. Улыбается чему-то, мыслям, должно быть, своим, легким, как это перышко, подхваченное ветром.

А он, Уча, в море с утра до ночи.

— Море — вот это да, — говорит Або, — а все остальное враки, выдумка, — и кашляет глухо, надсадно.

Изъеденные морской солью руки старика все время в движении, словно клешни краба. Большие, веснушчатые руки Або, тусклые, погасшие, остановившиеся глаза, словно затканные паучьей сетью, постоянно напоминали Уче о том, что рано или поздно он сам станет таким же, как этот скорчившийся на корме лодки или у мачты сейнера старик, тщательно обглоданный ветрами и солью.

— У меня никого на целом свете, — твердил Або. И если Уча в эту минуту вытягивал сеть, знал заранее — вытянет пустую. «Колдун чертов!» — думал он про себя, не решаясь обидеть старика. — И не надобно мне никого! — продолжал свое Або.

А Цира сидела на балконе и улыбалась. Так улыбалась она в тот день, когда Уча впервые увидел ее на ярмарке. Над ней, словно парашют, колыхался распахнутый красный зонт. А сама она шла в белом платье и белых босоножках. И в этом шуме, скрипе несмазанной карусели, мычанье скотины, выведенной на продажу, она, казалось, ничего не слышала и не видела. Не привлекали ее внимания ни ткани, разложенные на прилавках, ни спелые, растрескавшиеся арбузы, ни музыканты, окруженные большущей толпой, ни доска районных показателей, разрисованная приехавшим из города художником, — на доске этой к неподвижно застывшим на чайных и цитрусовых плантациях фигурам были приклеены овальные фотографии передовиков. И это делало доску похожей на холст фотографа Амберки: просунешь голову в круглое отверстие и потом получишь карточку — всадник в чохе и архалуке на коне, по всем правилам!

— Кто это? — спросил Уча у друга.

И как раз в этот момент низенький толстый турист в коротких полотняных штанах, с бамбуковой тростью в руке закричал:

— Поглядите на эту девушку! Нет, вы только поглядите на нее!

— Да какая-нибудь чокнутая! — ответил друг.

— Откуда ты знаешь?

— А оттуда, что глаза у меня пока на месте!

— Я думал, может, ты ее знаешь…

— Первый раз в жизни вижу.

И такая радость вдруг охватила Учу оттого, что приятель не знаком с этой девушкой, что он возьми да пригласи целую группу туристов — всех в одинаковых сванских шляпах — в винный подвальчик, куда они согласились спуститься после долгих уговоров.

У духанщика был такой живот — можно подумать, что он не на ногах стоит, а, как большая глиняная кубышка, лежит прямо на стойке.

Завидя такое количество клиентов, он ухмыльнулся в усы и браво гаркнул:

— Хванчкара! Хванчкара!

А оказалось, что, кроме кислого цоликаури, у него ничего и не было.

Вино он наливал в банку из-под соленых огурцов. Наполнив, подержит банку в руках, словно ждет, не насыплют ли ему туда мелочи. Вина выпили много. Все опьянели. И сам Уча как-то вдруг захмелел. Обнял соседа, низенького толстого дядьку, и запел. Туристы охотно подхватили, хотя песни не знали — это точно. А он стал такой счастливый, что слезы вдруг так и хлынули ручьями. И он чувствовал, что плачет, и оттого пел еще громче. И в это время на лестнице, ведущей в полутемный и прохладный подвальчик, показались старинные сапожки и широченные, в сборочку, штанины музыкантов. Видно, заслышав пение, они решили, что в духане кутеж не на шутку, и в надежде получить настоящую работу поспешили сюда.

Голос дудуки ворвался в подвал полыханием пестрых платочков и наполнил это сумрачное подземелье таким весельем, что Уча понял: у него сию секунду сердце лопнет, если не поднимется туда, на солнце, где с улыбкой лунатика ходила девушка под красным зонтиком.

Раздув щеки, музыканты стояли на пустой площади и дули в свои дудуки.

— «Ах, на свете, — пел один музыкант, — ах, на свете… Ты одна, как солнце, светишь…»

У самого входа на площадь фотограф Амберки натянул свой холст — безголовый всадник усмиряет коня, вставшего на дыбы. Уча подбежал и просунул голову в дырку.

— Амберки! — закричал он. — Амберки, гибну я, братец, пропадаю!

Потом он гнал коня к морю. Но даже сквозь цоканье копыт слышалось ему обжигающее и надрывное:

«Ах, на свете, ах, на свете!..»

На берегу он бросил коня, и конь взвился на дыбы — испугался волн.

«Ты рыбак, на что тебе лошадь?» — упрекнуло море.

А он в ответ руки раскинул бесшабашно и запел:

— «Ах, на свете, ах, на свете ты одна, как солнце, светишь…»

Потом он кинулся в море и поплыл, рассекая волны, спешил, словно гнался за кем-то, за тем, кто раньше него вошел в воду. Плыл, плыл, а от берега все не удалялся. Музыканты теперь стояли на самом берегу, на песчаном холмике и остервенело играли.

— «Ах, на свете, — кричал он из последних сил, — ах, на свете…»

Потом они вдвоем с Цирой вернулись к фотографу Амберки. Амберки посадил Циру на стул, его самого поставил рядом и руку заставил положить на спинку стула.

— Свадебное фото, прошу учесть!

Фотография теперь висит на стене рядом с карточкой родителей, снятых точно так же: мать сидит на стуле, отец стоит рядом. Неужели и это фото делал Амберки?

— Сколько лет тебе, Амберки?

— А?

— Сколько лет тебе, спрашиваю?

— Не спрашивай.

— А что такое?

— Эх!

А потом все пошло как обычно. Только теперь он спешил домой, радовался: Цира ждет у калитки, увидит его издали — бежит навстречу. А он по сторонам оглядывается, соседей стыдно, что скажут: ну и чудачка жена у него — у калитки ждет, встречать бежит… А он доволен, да какое там доволен — он был просто счастлив.

«Вот оно, оказывается, счастье-то какое. Как мало надо человеку. — И тут же сам обрезал себя: — По-твоему, это мало, олух?» Нет, этого было немало, но хотелось еще чего-то, а чего — и сам не знал, а годы бежали. Один… два… три… четыре… Время шло быстро. Может, оттого, что они постоянно ждали завтрашнего дня, словно завтра должно было случиться то, чего они жаждали всем сердцем. Завтра, завтра, завтра… И сегодня не принималось в расчет, скорей бы прошло, побыстрей бы смеркалось — и так каждый день. Будто все, что происходило сегодня, было ничем по сравнению с тем, что ждало их завтра. Завтра… Но он замечал, как менялась Цира. Из дому ее не вытянешь, ничем не обрадуешь, не удивишь.

— Для чего мы живем? — спросила она раз прерывающимся от волнения голосом.

Видно было, что она долго мучилась, прежде чем задала этот вопрос. Они лежали в темноте. А за окном шел дождь, и слышно было, как волновалось море.

— Как это для чего? — переспросил он, но Цира не отозвалась.

— Мы-то, мы для чего существуем? — В дрогнувшем голосе — слезы.

Он приподнялся на локтях и взглянул на жену:

— Ты никак спятила?

Она натянула одеяло на голову и затаилась.

Года два назад, когда, как обычно, он возвращался с моря, на берегу его встретили новостью — даже до дому добраться не дали!

— Жену твою на аэродроме видели, может, кто из летчиков родственником ей приходится?

— На аэродроме? — удивился он. — Что ей могло понадобиться на аэродроме?

На аэродроме один вертолет и два заржавленных древних «кукурузника» — вот и весь флот, в трех километрах от поселка, собственность местного клуба любителей парашютного спорта. И самолеты эти, списанные, они сами починили. Самолетики порой помогали колхозникам. Два летчика жили там же, на аэродроме, в деревянном бараке. Один пожилой, второй молодой парень.

Циры в самом деле дома не оказалось. Он все мог себе представить, кроме этого. Как ненормальный выскочил на улицу и побежал к аэродрому. На полдороге догнал его автобус.

— За Цирой спешишь? — спросил шофер, их сосед.

— Ты о чем? — Он сделал вид, что ничего не знает.

— Уча, — шофер отвел глаза в сторону.

— Да?

— Я ее и вчера туда отвозил и позавчера.

— Ну и что?

— Ничего… Курить будешь? — Он протянул пачку.

— И вчера… И позавчера…

— Ну и что здесь такого? — Теперь это говорил шофер.

— Но послушай…

— Не мудри, парень!

— А что?