Спящая красавица в холодильнике

Петер. Девятнадцатое декабря две тысячи сто пятнадцатого года. Ты что, забыла? Сегодня день твоего рождения. Поздравляю, Патриция.

Все. Поздравляем вас, Патриция.

Восторженные восклицания, обрывки фраз.

— Как она грациозна!

— Фройляйн, позвольте несколько вопросов.

— Потом, потом! Дайте ей опомниться.

— Вы видите сны? Что вам снится в холодильнике?

— А что вы думаете о…

Ильза. Она должна помнить Наполеона и Гитлера!

Бальдур. Думай, что говоришь, Ильза! Это же было два века назад!

Лотта (решительно прерывает их). Разрешите пройти. Надо же кому-то позаботиться о практических вещах. Может быть, ей что-нибудь нужно. (Патриции.) Выпьешь чаю? Или чего-то посущественнее, бифштекс например? Или сначала примешь душ и переоденешься?

Патриция. Пожалуй, чаю, спасибо, Лотта, ты такая милая. Больше пока ничего не нужно. Ты же знаешь, у меня спазмы в желудке сразу после размораживания. А там посмотрим, может, бифштекс и съем. А, Петер! Ну как ты тут? Как твой ишиас? Какие новости? Закончилось совещание в верхах? А снег уже выпал? Не выношу зиму: вечные простуды, насморк. А как твое здоровье, Лотта? Выглядишь ты отлично, даже поправилась немного.

Мария. Увы, все мы стареем.

Бальдур. Почти все. Позволь мне, Петер… я столько слышал о Патриции и так долго ждал этой встречи, что теперь… (Патриции.) Простите за нескромность, фройляйн, но я знаю, что времени у вас в обрез, и хотел бы узнать, каким вам представляется наш мир, и расскажите немного о себе, о двадцатом веке, которому мы многим обязаны, о ваших планах на будущее…

Патриция (высокомерно). Ничего особенного, человек ко всему привыкает. Вот, к примеру, герр Петер Тёрл. Ему под пятьдесят (с издевкой), волосы изрядно поредели, животик выпирает, появились боли в пояснице… А для меня всего два месяца назад он был двадцатилетним юношей, который сочинял стихи и хотел записываться добровольцем в уланский полк. А три месяца назад ему было всего десять лет, он звал меня тетя Патриция и плакал, когда меня замораживали, все пытался залезть вместе со мной в холодильник. Не правда ли, дорогой? Ну ладно, не хмурься! А пять месяцев назад его еще и в помине не было, а был его отец, полковник из четвертого иностранного легиона… хотя нет, тогда он был лишь лейтенантом… С каждым моим пробуждением у него прибавлялось число звездочек на погонах и убавлялось число волос на голове. Он ухаживал за мной… Целых восемь пробуждений. Тёрлы все одинаковы… должно быть, наследственное… У них, как бы поточнее выразиться… весьма странное представление об опеке. (Голос Патриции становится слабее, слова — неразборчивее.) Даже их родоначальник, представьте…

Последние слова Патриции заглушает громкий голос Лотты.

Лотта (обращаясь к зрителям). Слыхали? Поняли теперь, что это за девица? Ну никакого такта! Конечно, я располнела, ведь я не в холодильнике живу. А она — нет, она вечна, неподвластна времени, как брильянт, как золото. Но уж чересчур любит мужчин, особенно чужих мужей. Кокетка, ветреница! Сами посудите, могу ли я относиться к ней терпимо? (Вздыхает.) И что самое огорчительное — мужчинам она тоже нравится, несмотря на свой преклонный возраст. И дело тут не в Тёрлах, все мужчины одинаковы, особенно интеллигенты… Девицы такого сорта отлично знают, что достаточно состроить им глазки, томно вздохнуть, вспомнить о своем детстве — и они уже на крючке. Но у нее-то от этого одни неприятности: через месяц-другой ей приходится терпеть домогательства стареющего донжуана… Не думайте, что я слепая или дурочка! Я сразу заметила, что нынче она с моим мужем разговаривает совсем по-иному — насмешливо, даже с издевкой. Еще бы, на горизонте появился мужчина помоложе. Но поглядели бы вы на нее в прежние годы. Я готова была ее растерзать! Однако… доказательств нет. Мне ни разу не удалось застать их на месте преступления. Но кто поручится, что между Патрицией и так называемым опекуном все было невинно? Что все размораживания были официально зафиксированы в ее характеристике? Не знаю, как вы, я в этом сомневаюсь. Весьма сомневаюсь.

Пауза. Слышен приглушенный разговор.

Но сегодня вы, должно быть, и сами заметили кое-что новое. Вернее, кое-кого. Красотка ищет кого-нибудь посвежее. Слышите? О, Патриция знает, чего хочет!

Из приглушенных голосов выделяются два — Бальдура и Патриции.

Бальдур…ощущение, какого я прежде не испытывал. Никогда бы не подумал, что в одном человеке могут столь гармонично сочетаться очарование юности и вечности. Я стою перед вами, как перед египетской пирамидой, и в то же время вы так молоды и прекрасны!

Патриция. Вот именно, герр Бальдур, вас ведь так зовут? Однако вы не учли еще одной особенности. У меня их три — вечность, молодость и одиночество. И последняя — та цена, которую приходится платить за честолюбивое стремление оставаться вечно юной.

Бальдур. Зато вы уникальны, восхитительны! Вам дано летать, тогда как другие ползают, вы на собственном опыте можете сравнивать быт, нравы великих людей всех эпох! Любой историк меркнет перед вами. История — моя страсть. (С внезапным порывом.) Почитайте мне ваш дневник.

Патриция. Откуда вы знаете… Почему вы думаете, что я веду дневник?

Бальдур. Значит, все-таки ведете! Я угадал?

Патриция. Да, я веду дневник. Это входит в программу. Но об этом никто не знает, даже Тёрл. И никто не может его прочесть — он зашифрован.

Бальдур. Тогда кому он нужен?

Патриция. Мне. Верней, понадобится позже.

Бальдур. Позже? Когда же?

Патриция. После того как цель будет достигнута. Вот тогда я его опубликую. Думаю, мне без труда удастся найти издателя, ведь дневник сугубо интимный, а на этот жанр всегда большой спрос. (Мечтательно.) Знаете, я хочу стать журналисткой. Я бы опубликовала интимные дневники моих могущественных современников — Черчилля, Сталина. Представляете, сколько я заработаю денег.

Бальдур. А откуда у вас эти дневники?

Патриция. У меня их нет. Я сама их напишу. Разумеется, на основе подлинных событий.

Пауза.

Бальдур. Патриция! (Помедлив.) Возьмите меня с собой.

Патриция (поразмыслив). В принципе неплохая идея. Но вы думаете, залез в холодильник, и все? Нет, надо пройти курс инъекций и особую подготовку. Не так-то это просто… Конечно, было бы приятно иметь спутника, тем более — такого живого, решительного, страстного… Но разве вы не обручены?

Бальдур. Был обручен.

Патриция. Были?

Бальдур. Да, еще полчаса назад. Но теперь встретил вас, и все переменилось.

Патриция. А вы хитрый, опасный человек. (Внезапно Патриция меняет тон: в нем уже нет прежней томности, он становится резким, энергичным.) Что ж, если вы говорите всерьез, то об этом стоит подумать.

Бальдур. Чего же мы ждем, Патриция? Умоляю, бежим вместе, но не в будущее, а в настоящее.

Патриция (спокойно). Я как раз об этом и думаю. Но когда?

Бальдур. Сейчас, немедленно. Ускользнем отсюда потихоньку — и вперед!

Патриция. Бессмысленно. Они сразу нас нагонят. Все, во главе с Петером. Посмотрите, он уже почуял неладное.

Бальдур. Но когда?

Патриция. Нынче ночью. Слушайте меня внимательно. В полночь гости расходятся, и меня снова замораживают. Это легче, чем пробуждение: всплывать на поверхность приходится постепенно, с интервалами, а погружение может быть очень быстрым. Засовывают тебя в холодильник и без долгих разговоров включают компрессор. Впрочем, замерзаю я не сразу и могу быстро вернуться в активное состояние.

Бальдур. А потом?

Патриция. Потом все просто. Вы уходите вместе с остальными, провожаете домой свою… словом, ту девушку, а потом возвращаетесь сюда… через сад — там окно в кухню и…

Бальдур. И мы на свободе! Еще два часа, и мир у наших ног! Но скажите, Патриция, вы не раскаетесь? Не пожалеете, что ради меня прервали свой путь через века в будущее?

Патриция. Послушайте, молодой человек, если наш план удастся, у нас еще будет время поговорить об этом. Но сначала нужно, чтобы он удался. Ну вот, они уже расходятся. Идите к ним, затем вежливо попрощаетесь со мной и хозяевами. Только осторожно. И постарайтесь ничем не выдать себя. Право же, мне будет жаль упустить такой случай.

Голоса гостей, скрип отодвигаемых стульев, обрывки фраз.

— До будущего года!

— Спокойных вам, Патриция, если можно так выразиться, ночей…

— Поторопись, Роберт, я не думала, что так поздно.

— Бальдур, тебе выпала честь проводить меня.

Снова воцаряется тишина. Немного спустя раздается голос Лотты.

Лотта (к публике). Ну вот все ушли. Остались только я, Петер и Патриция, и такая компания не доставляет удовольствия никому из нас троих. Не считайте меня пристрастной; в самом деле, когда мы вместе, то испытываем неловкость и досаду. Несколько минут мы беседуем о том о сем, затем прощаемся, и Петер вновь укладывает Патрицию в холодильник.

Те же шумы и звуки, что и при размораживании, но теперь все происходит в обратном порядке и значительно быстрее. Вздох, зевок. Шелестит полиэтиленовая оболочка. Застучал метроном, заработал компрессор. Стук метронома сливается с мерным тиканьем стенных часов.

Час ночи, половина второго, два. Слышен звук приближающейся к дому машины, хлопает дверца. Собачий лай вдалеке. Хруст гальки. Распахивается окно в кухне. Скрип половиц. Открывается дверца холодильника.

Бальдур (шепотом). Патриция, это я!

Патриция (неразборчиво, хриплым голосом). Разезте пеену.

Бальдур. Что, что вы сказали?

Патриция (более отчетливо). Разрежьте пленку.

Бальдур разрезает ножницами полиэтиленовую пленку.

Бальдур. Все, разрезал. Что дальше? Прошу прощения, но я впервые в подобной ситуации.

Патриция. О, главное уже сделано, дальше я сама справлюсь. Помогите мне только выбраться из холодильника. Дайте руку.

Осторожные шаги, голоса: «Тише, тише. Сюда. Распахните окно». Скрип гальки в аллее сада. Бальдур заводит мотор.

Бальдур. Мы перехитрили их, Патриция. Теперь нам не страшны ни холод, ни погоня. Нас не настигнут ни преследователи, ни кошмарные видения. Мне кажется, будто я грежу. Эти два часа я словно в чудесном сне и смертельно боюсь проснуться.

Патриция (холодно). Вы проводили домой вашу невесту?

Бальдур. Ильзу? Да, проводил. Мы расстались.

Патриция. Что значит — расстались? Навсегда?

Бальдур. Конечно. И она не устроила истерики, чего я ужасно боялся. Даже не заплакала. Лишь поворчала немного.

Пауза. Машина набирает скорость.

Патриция. Молодой человек, прошу вас, не думайте обо мне плохо. По-моему, настало время объясниться. Поймите, должна же я была как-то выбраться из холодильника.

Бальдур. Вам хотелось лишь выбраться из холодильника? И ничего больше?

Патриция. Больше ничего. Выбраться из холодильника и из дома семейства Тёрл. Я чувствую, что обязана открыть вам одну тайну. Дать вам доказательства моей глубокой признательности.

Бальдур. Всего лишь признательности?

Патриция. Ничего другого я вам дать не в состоянии. Увы, и тайна не слишком романтична. Я безумно устала от этих замораживаний и размораживаний. Согласитесь, что со временем это может надоесть. И потом, эти визиты…

Бальдур. Визиты?

Патриция. Да, ночные визиты Петера. Я вынуждена была молчать, а он вообразил невесть что…

Бальдур. Бедная Патриция! Как вы, наверно, страдали!

Патриция. О да! Вы даже не представляете себе, какая это мука!

Машина с грохотом несется по улицам города.

Лотта (к зрителям). Так закончилась эта история. В ту ночь я слышала странный шум, скрип гальки. Но я не стала поднимать тревогу. Зачем? Так будет лучше для всех, я убеждена. Бальдур, бедняга, потом сам мне все рассказал. В довершение всего Патриция попросила у него денег, чтобы отправиться в Америку, где живет ее ровесник и друг детства. Разумеется, тоже в холодильнике. А помирится ли Бальдур с Ильзой — мало кого волнует, даже саму Ильзу. Холодильник мы продали. Что же до Петера, то я еще подумаю, как с ним поступить.