Избранное

Избранное

ЖИВОЕ НАСЛЕДИЕ

«Чего же ты ищешь в этом мире? Мира ты ищешь, желаешь установить согласие между самим собой и всем, что видишь вокруг себя, поэтому и приводишь все в соответствие с самим собой и самого себя в соответствие со всем; стараешься оберечь все, что сближает и примиряет, и устранить то, что порождает раздоры и сеет вражду, разделяя людей; искоренить то, что бессмысленно и обречено на гибель. Таков подвиг, который только ты и можешь совершить, человек: в этом суть великого подвига».

Эти слова принадлежат одному из выдающихся румынских писателей Иоану Славичу (1848—1925) и выражают кредо художника, посвятившего свою жизнь борьбе за человеческое достоинство, которое, с одной стороны, всячески попирала власть денег, с другой же подтачивали национальные предрассудки и религиозные предубеждения. Творчество Славича можно назвать подвигом гуманиста, который пусть не всегда четко видел перспективу общественного развития, однако неизменно выступал как подлинно народный писатель, пекущийся и о социальной судьбе, и о нравственном облике своего народа. Недаром Михаил Эминеску, крупнейший румынский поэт, друг Славича и строгий критик его первых литературных опытов, так писал после выхода в свет книги Славича «Народные рассказы»:

«Прежде всего это автор совершенно здоровый по своим принципам; психологические проблемы, которые он ставит, обрисованы со всей тонкостью, присущей знатоку человеческой природы, все персонажи его рассказов взяты прямо с деревенской улицы, затененной деревьями, и не только похожи на румынского крестьянина своим обличьем, одеждой и речью, но и обладают глубоко народной душой, думают и чувствуют истинно по-народному».

Родился И. Славич в Трансильвании, входившей в те времена в состав Австрийской империи. Родной край писателя — плоскогорье Арада между Зэрандским хребтом и венгерской пуштой — был населен румынами, венграми, немцами. Крылатое изречение тех времен напоминало: «Три национальности да четыре признанные религии — вот семь проклятий Семиградия» (так в старину называли Трансильванию. — М. Ф.).

И. Славич — ровесник революционных событий 1848 года, поры бурного развертывания антифеодального движения в Трансильвании, борьбы за национальное и социальное равноправие румын, составлявших большинство населения этого края, но не имевших в австрийской империи Габсбургов никаких гражданских прав, и венгров, требовавших национальной независимости. В августе 1848 года в селе Ширии — на родине Славича — было подписано перемирие между представителями венгерских вооруженных сил и австрийской короны, что ознаменовало поражение революции. Будущий писатель рано почувствовал, на какие страдания обрекает людей национальная рознь и религиозная нетерпимость, гражданское и социальное бесправие, и в дальнейшем будет изображать в своих произведениях трагические последствия социальных противоречий и человеческой разобщенности.

Выходец из зажиточной крестьянской семьи, Славич учился в венгерском лицее в Араде, в немецком в Тимишоаре, в университетах Будапешта и Вены, но истинными его «университетами» были другие. Зарабатывая деньги на учение, он служит секретарем нотариуса, архивариусом, помощником адвоката. И тут, говоря его собственными словами, «он почерпнул куда больше знаний, чем в Пештском университете, ибо жил в самом тесном соприкосновении с реальной действительностью».

Круг интересов молодого Славича очень широк. Его занимают вопросы фольклористики, этнографии, истории. Он пишет сказки, статьи и публикует свои первые литературные опыты в журналах. Но не может стать профессиональным писателем, потому что литературная работа оплачивается мизерно и он постоянно вынужден изыскивать средства к существованию. Самой желательной была бы для него преподавательская работа в государственном или частном учебном заведении, но, чтобы получить ее, надо иметь репутацию «благонадежного». А Славичу никак не удается стать «благонадежным». За чрезмерное сострадание, которое он, скромный помощник адвоката, выказал по отношению к крестьянам, он попадает на скамью подсудимых по обвинению в подстрекательстве к бунту, и это только первое звено в долгой цепи судебных разбирательств, которыми будет отмечена жизнь писателя. Переехав в Румынию и узнав о подавлении восстания 1907 года, стоившего крестьянству одиннадцать тысяч жизней, Славич пишет горчайшие слова о стране, где «народные массы прозябают в нищете, а господствующие классы, как верно заметил Эминеску, обескровлены пороками». И тут же, разумеется, остается без работы.

Писатель, чей первый сборник «Народные рассказы» (1881) уже был высоко оценен его собратьями по перу, не может занять прочного места в общественной жизни буржуазной Румынии. Чтобы выразить свои идеалы и вместе с тем заработать на жизнь, он вступает на журналистское поприще, руководит журналами, оставившими значительный след в истории румынской культуры («Трибуна» в городе Сибиу (1884—1890); «Ватра» (1894—1896) и др.), но все они закрываются властями по причине их «неблагонадежности». И в конце концов Иоан Славич, зачинатель «народного реализма» в румынской литературе, воспитавший целое поколение последователей, среди которых первое место принадлежит «поэту крестьянства» Джордже Кошбуку, умирает в безвестности и забвении в 1925 году. Но умирает он, лелея надежду, что «рядовые труженики, имя которым легион и которые уже начинают сплачивать свои ряды», добьются в конце концов справедливости и человеческих условий жизни.

Иоан Славич — глубоко национальный писатель, который вместо с тем решительно боролся со всеми проявлениями националистических предубеждений, это остросоциальный писатель, наделенный благородной гуманистической терпимостью. Несомненное дарование реалиста позволило ему создать художественную монографию родного края с его неповторимой атмосферой, самобытными человеческими характерами, оригинальной языковой стихией.

Помещенные в настоящем сборнике произведения — микророман «Счастливая мельница» (1881), повесть «Клад» (1896) и роман «Мара» (1906) — в сущности, представляют собой различные варианты художественного решения одной и той же, главной для Славича темы: губительной сути накопительства, жажды наживы, уродующих человеческую личность. И если в некоторых своих произведениях писатель в порыве морализаторства уснащает повествование назидательными сентенциями, как он это делает, например, в повести «Клад», то в лучших своих вещах — таких, как «Мара», этом «маленьком шедевре», по определению крупнейшего румынского критика, академика Дж. Кэлинеску, он следует за логическим течением типических обстоятельств, рассматривает столкновения различных нравственных позиций, и читатель сам волен делать из них выводы. В «Счастливой мельнице» на суд читателей выносятся три жизненных кредо, олицетворенных в образах основных персонажей: корчмарь Гицэ видит счастье в обладании деньгами, но хочет приобрести их «честным путем», не беря греха на свою душу; надсмотрщик Ликэ Сэмэдэу твердо усвоил истину, что богатство неотделимо от лжи и насилия, а теща Гицэ, старуха, убеждена, что следует довольствоваться тем, что имеешь, так как счастье не в деньгах, а в семейном ладе и душевном мире и спокойствии (эту убежденность исповедует и сам автор). Противоборство подобных нравственных позиций читатель без труда обнаружит и в других произведениях писателя.

Стремясь сделать свои произведения как можно более эмоционально действенными, Славич прибегает к художественным приемам, которыми до него мало кто пользовался в румынской литературе: он рисует трагические коллизии, порожденные столкновением сильных, несгибаемых характеров, отдает много внимания реалистической мотивировке поступков, психологически усложненным ситуациям, в которых раскрывает взаимоотношения личности и окружающей ее человеческой среды. В творчестве Славича эмоциональная насыщенность сочетается с лаконичностью изложения, сложные психологические коллизии с четкой композицией произведений. То неустанное стремление как можно полнее выразить правду жизни, которое характерно для писателя Славича, часто берет верх над Славичем-моралистом и вносит свой «поправочный коэффициент» в первоначальный замысел. Так, например, роман «Мара», задуманный как художественная иллюстрация к умозрительному тезису, что именно семейные отношения — любовь, дети — лучшее средство преодоления национальной розни, религиозной нетерпимости, перерос в трагический рассказ об угасании — под воздействием жажды обогащения — самых сокровенных человеческих чувств, в том числе и материнских, в рассказ о том, как молодое поколение, восставшее поначалу против мертвящего груза накопительства, кончает тем, что повторяет родительский путь.

Всем этим и следует объяснить тот интерес, который проявляют ныне в социалистической Румынии к творчеству Иоана Славича, одного из основоположников румынской реалистической прозы двадцатого столетия. Известный литературовед Ал. Сэндулеску имел все основания утверждать в дни празднования 125-летия со дня рождения писателя:

«Так же, как русские реалисты, современники Достоевского, вышли из «Шинели» Гоголя, наши трансильванские прозаики — от Ливиу Ребряну и Иона Агырбичану до Павела Дана и Титуса Поповича да и более молодых — вышли из прозы Славича».

Зачинатель реалистического направления в румынской литературе, Иоан Славич и в наше время остается живым писателем, и его творчество продолжает свою активную общественную жизнь, ибо утверждает высокие принципы гуманизма, призывает к социальной справедливости, утверждает равенство и взаимоуважение между народами. Недаром И. Славич сам писал о своем творчестве:

«То, что сегодня и здесь справедливо, завтра или в другом месте может стать несправедливым; то, что сегодня и здесь морально, завтра или в другом месте может стать аморальным, то, что сегодня и здесь является доблестью, завтра или в другом месте может превратиться в грех — я же ищу меру, естественную для всех времен и всех мест…»

Эту меру выдающийся румынский писатель искал и нашел в народном понимании добра и зла, справедливости и чести.

М. Фридман

СЧАСТЛИВАЯ МЕЛЬНИЦА

Перевод Е. Покрамович

I

— Человек и в бедности должен быть доволен своей судьбой, и уж коли зашел об этом разговор — то я вам так скажу: мир в хижине, а не богатство делает человека счастливым. А вы поступайте так, как подсказывает вам сердце, да поможет вам бог и укроет вас под крылом своих милостей. Теперь я уже состарилась, но потому, как у меня в жизни было, да и еще осталось немало радости, я не понимаю недовольства молодых, боюсь, как бы на старости лет не потерять и то, что выпало на мою долю до сих пор, и не изведать горестей, о которых и подумать-то страшно. Вы делайте, как хотите, не слушайте меня. Тяжело мне будет покинуть хижину, где прошла вся моя жизнь, где я вырастила моих детей; но как подумаю, что придется остаться в ней одной, прямо страшно становится. К тому же Ана, думается мне, еще слишком молода, да уж и слишком она смирная. Какая из нее будет корчмарка?

— Ну, раз так, то не о чем больше и говорить, — сказал Гицэ, — останемся здесь, будем и дальше латать сапоги людям, которые всю неделю ходят в постолах[1] или босиком, а по воскресеньям, если на улице грязь, берут сапоги в руки и шагают так до самой церкви. А мы будем посиживать на солнышке, на завалинке, да посматривать друг на друга: я — на Ану, Ана — на меня, оба вместе — на ребенка, а ты — на нас троих. Вот это и называется: «мир в хижине».

— Я этого не говорю, — неторопливо ответила теща, — а если и сказала, то просто хотела поделиться своими мыслями. Поступайте по собственному разумению. Вы хорошо знаете, что если решите ехать на мельницу, то и речи не может быть о том, чтобы я осталась здесь или ушла куда-то в другое место. Поедете вы — поеду и я, и сделаю это охотно, от души, как любящая мать. Ведь я желаю счастья своим детям, которые еще только начинают жить. Но не требуйте, чтобы я решала за вас.

— Ну что же, коли так, не будем терять времени даром. Пойду поговорю с арендатором и со дня святого Георгия корчма на Счастливой мельнице — наша.

— Будь твое слово сказано в добрый час! — проговорила старуха. — Да вразумит нас бог!

II

Начиная с Инеу, проселочная дорога тянулась среди лесов и пашен, оставляя по левую и правую сторону деревни, расположенные в зеленых долинах.

Около часа с лишним дорога хорошая, потом начинался подъем на крутой откос, а перед тем как снова спускаться в долину — приходилось делать привал, чтобы дать отдохнуть коням или скотине.

Путь-то был, пожалуй, не из легких, да и дальше места не пользовались доброй славой.

В глубине этой долины и стояла Счастливая мельница. С какой бы стороны ни приближался к ней путник, он всегда радовался, увидев ее с вершины плешивого холма. Ведь это значило, что глухие, опасные места остались позади и ему удалось выбраться из них благополучно. Путник же, направляющийся к этим местам, мог надеяться найти или дождаться на мельнице попутчиков, чтобы не идти дальше одному.

Так как у мельницы останавливались все проезжие, то мало-помалу перед ней образовалась площадка, и мельница как-то незаметно перестала молоть зерно, а превратилась в корчму, в приют для всех утомленных путников, главным образом для тех, кого застигла в дороге ночь. Позднее арендатор построил корчму на более подходящем месте, в какой-нибудь сотне шагов от речки, а мельница осталась стоять заброшенной, со сломанными крыльями, с крышей, изрешеченной пролетевшими годами.

Перед мельницей стояло пять крестов — два каменных и три дубовых, — украшенных цветными изображениями святых. Это говорило путнику о том, что место здесь благословенное, ибо там, где стоят такие кресты, кто-то испытал радость или избег опасности.

Особенно прославилось это место с тех пор, как на Счастливой мельнице поселился новый корчмарь с молодой женой и старухой тещей. Эти хозяева встречали путников не как чужих прохожих, а как долгожданных гостей. Не прошло со дня святого Георгия и нескольких месяцев, как проезжие, вместо того чтобы сказать: «Сделаем привал на Счастливой мельнице», — стали говорить: «Остановимся у Гицэ». Все в округе знали теперь, кто такой Гицэ, и знали, что он живет там, в долине, между крутым обрывом и непроезжими местами. «Счастливая мельница» стала «Корчмой Гицэ».

Что касается самого Гицэ, то для него эта корчма действительно оказалась счастливой.

Четыре дня в неделю, с вечера вторника и до субботы, она была полна народа. Все здесь останавливались, закусывали и честно расплачивались.

В субботний вечер корчма наконец пустела, и Гицэ, пользуясь передышкой, садился вместе с Аной и тещей подсчитывать выручку. Вот тогда-то он и смотрел на Ану, Ана на него, и оба вместе — на своих детей, — теперь их было двое. А старуха не сводила глаз со всех четверых и чувствовала себя помолодевшей. Как же! У нее был трудолюбивый зять, счастливая дочь и два бойких внука. Удачу же бог посылает тому, кто честно трудится.

В воскресенье, с утра, Гицэ запрягал лошадь в тележку, и теща отправлялась в церковь. Ведь ее старик — да простит ему бог его прегрешения! — был в свое время не только скорняком, но еще и пел на клиросе, и теперь она ездила как бы повидаться с ним.

К моменту отъезда старухи в доме должен был царить образцовый порядок, иначе она ни за что не тронулась бы с места. Еще в субботу после обеда слуга был обязан убрать конюшню, двор и площадку перед домом, в то время как теща с Аной наводили чистоту в корчме. Рано утром, в воскресенье, нарядив детей, старуха надевала праздничное платье, обходила еще раз весь дом, чтобы убедиться, действительно ли все сделано так, как нужно, и только тогда взбиралась на тележку.

Ана и Гицэ целовали ей руку, она еще раз целовала детей, потом говорила: «Да вразумит вас бог», — крестилась и давала вознице знак трогаться.

Но уезжала она всегда с тяжелым сердцем, — уезжала-то ведь только она, а дети оставались одни, в опустевшей корчме.

Глянешь кругом — направо и налево вьется проселочная дорога, а в долине, вдоль речки, насколько хватает глаз, вплоть до бесконечных полей, не видно ничего, кроме трав, колючего кустарника да ольховых деревьев, приютившихся пониже каменного моста. Чем ближе к холму, тем долина уже, но вид ее становится разнообразнее. Вдоль речки в два ряда тянутся ивы и ракиты, разрастающиеся постепенно все гуще и теряющиеся в роще, что в глубине долины. На левом склоне холма, том, что обращен к Инеу, то там, то здесь нет-нет да и мелькнет опушка дубовой рощи; на правом же склоне виднеются остатки какого-то другого леса, пни и еще не выкорчеванные корни. На самой вершине холма стоит высокое полуобгорелое дерево с сухими ветками — излюбленное место отдыха воронья, с карканьем слетающего с холмов на поля; наконец, в глубине долины, из-за отдаленной рощи показывается остроконечная башенка церкви Фундурень, крытая белой жестью. Она все еще теряется в тени холмов, поросших сумрачными лесами. Эти леса поднимаются и громоздятся друг на друга, доходя до самой горы Бихор, снежные вершины которой отражают лучи утреннего солнца.

Оставшись наедине с женой и детьми, Гицэ смотрел вокруг, наслаждаясь красотой природы, и сердце его радовалось, когда Ана, обычно такая благоразумная и спокойная, начинала шалить, как избалованный ребенок, и бросалась ему в объятья. Да и как не радоваться — ведь Ана такая молодая, красивая, нежная и стройная, резвая и гибкая, а он, Гицэ, высокий и широкоплечий, мог носить ее на руках, как легкое перышко.

Лишь иногда, в ночные часы, когда ветер сотрясал заброшенную мельницу, все вокруг начинало казаться Гицэ чужим и пустынным, и тогда он принимался шарить вокруг себя, тревожась, не раскрылась ли во сне Ана, безмятежно спавшая рядом, как младенец после купанья. И если она сбрасывала одеяло — он снова укутывал ее.

III

Вокруг — куда ни взглянешь — луга; и повсюду на лугах пасутся стада свиней, а где стада — там и свинопасы. Но ведь и свинопасы — люди. Среди них можно встретить всяких: и честных и нечистых на руку и простых работников и вожаков.

Стадо не должно быть слишком большим. Если в нем тысяча с лишним голов — его делят на несколько мелких стад, примерно по сотне свиней в каждом. В стаде — один пастух и два или три паренька-подпаска, в зависимости от величины стада. Вот так и живет в лугах целое племя свинопасов. Они родились в лесу, возле стад; свинопасами были их отцы, деды и прадеды. У них свои обычаи и свой, от предков идущий, им одним понятный язык.

Но торговли без убытка не бывает, а пастухи почти всегда люди бедные. Значит, должен быть среди них человек, который отвечает за потери в стаде.

Таков Сэмэдэу, надсмотрщик. Он зажиточнее других и может заплатить за потерянных или украденных свиней.

Сэмэдэу не только человек денежный, но прежде всего человек жестокий, беспощадный. Он постоянно разъезжает верхом от стада к стаду, знает все глухие места и закоулочки, знает всех хороших, а еще лучше плохих людей, приводит в трепет всех обитателей лугов и умеет отыскать ухо украденного у него поросенка даже в горшке с капустой.

Люди говорят, что места близ Счастливой мельницы пользуются дурной славой. Может быть, надсмотрщики могли бы рассказать, откуда пошла эта дурная слава. Однако надсмотрщики — народ молчаливый. Попробуй спроси какого-нибудь из них — и наверное услышишь в ответ:

— Не знаю, не видел. Я отвечаю за такие-то и такие-то стада. Мне не с руки ссориться с людьми.

Он знает, что знает, но только для самого себя.

Случалось, к Гицэ заезжали и свинопасы. Это были люди крепкого сложения, рослые, в черных рубашках. Их обильно смазанные салом, блестящие волосы падали на обнаженную шею завивающимися в кольца прядями. Они тоже были люди, честные люди, которые едят, пьют и за все платят.

Как-то раз, в понедельник, подъехала к Счастливой мельнице легкая тележка на рессорах, запряженная парой красивых лошадей: одна — покрупнее, другая — поменьше. В тележке не было ни лавочек, ни сена; один из засаленных свинопасов стоя правил лошадьми, а два других сидели на бортах, выкрашенных в зеленый цвет. Казалось, они приехали не издалека.

«Что-то не нравятся мне эти люди», — подумал Гицэ, глядя на приезжих, которые, выпрыгнув из тележки, оглядывались вокруг с таким видом, точно они бывали здесь и раньше и теперь не узнают ни привычного места, ни людей.

Путники спросили, не останавливался ли здесь Сэмэдэу, приказали слуге распрячь коней, напоить и задать им овса. Войдя в корчму, свинопасы изрядно выпили, каждый за троих, и снова тронулись дальше, выслушав от хозяев пожелание доброго пути.

— Хорошо, но они же не заплатили, — растерянно проговорила старуха.

— Оставьте, я с ними договорился, — ответил корчмарь, отходя в сторону, чтобы скрыть выражение своего лица. Он боялся, как бы жена не спросила его: «Что с тобой, Гицэ?»

Немного позднее на Счастливую мельницу явился сам Сэмэдэу — известный Ликэ Сэмэдэу.

Это был человек лет тридцати шести, высокий и худощавый, с длинными усами на впалых щеках, с небольшими, зеленого цвета, глазами и густыми, сросшимися на переносице бровями. Ликэ был свинопас, но из тех, что носят тонкую и белоснежную рубашку, безрукавку с серебряными пуговицами и всегда держат в руках темно-красный хлыстик с костяной рукояткой, украшенной вырезанными цветами и золотыми бляшками.

Ликэ остановил коня перед корчмой, посмотрел сначала на Ану, потом на старуху, — обе сидели под тенью навеса на скамейке, у большого стола, — обвел взглядом все кругом и спросил, где корчмарь.

— Мы и есть корчмари, — ответила, вставая, старуха.

— Знаю, — проговорил Ликэ, — но думаю, что здесь должен быть и мужчина. Мне нужен корчмарь, я хочу поговорить с ним. — Это было сказано тоном, который ясно давал понять, что приезжий спешит и не намерен болтать попусту.

Старуха не медля направилась на поиски Гицэ. Ана же осталась стоять на месте и изумленно, как ребенок, рассматривала гостя, который возвышался перед ней, словно каменный столб.

Будь Ликэ другим человеком — он не сидел бы так неподвижно на коне, бесцельно устремив взгляд в пространство, а полюбовался бы на красивую женщину, которая растерянно смотрела на него, словно испуганная его суровым видом.

— Что, венгр умер? — спросил Ликэ, увидав Гицэ.

— Да.

— И ты пришел на его место?

— Да.

— Со дня святого Георгия?

— Да, — ответил Гицэ и бросил украдкой взгляд на женщин — не волнуются ли они?

— Это Гицэ, мой зять, — вставила старуха. — Слава богу, с тех пор как мы здесь, все у нас идет хорошо.

Ликэ с усмешкой прикусил усы.

— Человеку с головой тут неплохо. Только и дела что ладить с людьми да здороваться со всеми приходящими и уходящими, тогда и бога возблагодаришь. А что, не проезжали здесь несколько мужчин? — тут же спросил он.

— Как не проезжали, — ответил Гицэ в раздумье. — Мы как раз на самой дороге. Много людей здесь проезжает.

— Я спрашиваю о троих…

— Трое, четверо, десятеро… — шутливо проговорил Гицэ. — Все время кто-нибудь да едет. Не мое дело следить за тем, кто приехал да уехал, и я не слишком-то их примечаю. Люди так тебе примелькаются, что и в лицо им не смотришь. А может, иному и не нравится, чтобы о нем говорили. Никогда не расспрашивай корчмаря: сколько народа проходит у него перед глазами, что разве всех упомнишь? Забудешь, да и не вспомнишь больше.

— Но все-таки ты мне ответь, ведь это были мои люди; они отправились посмотреть лес, который я собираюсь осенью арендовать для стад. Я хочу знать: проехали они, или мне придется их дожидаться?

— Так-то оно так… — твердо ответил Гицэ. — Но я не берусь сказать, были ли сегодня такие люди или нет.

— Как это не были?.. — нетерпеливо вмешалась старуха. — А трое свинопасов, которые столько выпили и ничего не заплатили?

У Гицэ так и дрогнуло сердце. И хотя он очень любил свою тещу, но сейчас готов был заткнуть ей рот.

— Женщины примечают лучше, да у них и дела поменьше, — сказал он, овладев собой.

— А не заплатили они потому, — заявил Ликэ, снова прикусив усы, — что знали: я приеду и расплачусь за них.

С этими словами он слез с коня и сделал знак Гицэ следовать за ним, чтобы рассчитаться.

«А старая-то поумнее меня», — подумал корчмарь и охотно пошел за приезжим.

— Старуха могла бы и попридержать язык, — заметил Ликэ, оставшись с Гицэ один на один. — Скажи, ты меня знаешь?

— Нет, — ответил Гицэ, весь похолодев.

— Так вот. Меня зовут Ликэ Сэмэдэу. Многое про меня болтают, и кое-что правда, а кое-что вздор. Как видишь, разъезжаю я среди бела дня по дорогам, и никто мне не мешает. Бываю я и в городе, беседую там с господами. Что я сделал, то сделал. Нечего об этом и говорить; но сделал так, что все равно никто ничего не узнает, сколько бы ни ломал голову. Поэтому-то я и отвечаю за двадцать три свиных стада. Понял? И не в том дело, что я могу оплатить все убытки, понесенные за год. Главное, никто не посмеет у меня ничего украсть, и помилуй бог того, кого я вздумаю заподозрить. Ты меня хорошо понял?.. Мне важно знать, кто ходит здесь по дорогам, кто останавливается, что говорит и что делает. И никому, кроме меня, это не должно быть известно. Ну, думаю, теперь мы поняли друг друга?

Гицэ многое хотелось бы ответить на это, но Ликэ резко повернулся на каблуках, и пока корчмарь собирался с мыслями — он уже давал коню шпоры.

— Очень порядочный человек… — проговорила старуха, глядя ему вслед. — Кто это такой?

— Ликэ Сэмэдэу, — ответил Гицэ.

— Ликэ Сэмэдэу?.. — воскликнула Ана. — Чего только не говорят про него!

— Таковы уж люди, — проговорил Гицэ. — Никому не верь, пока не убедишься собственными глазами.

Гицэ и сам не знал: сказал ли он это с досады или только из желания скрыть от жены овладевшие им мрачные мысли.