Запах вереска [СИ]

Я… я ненавижу мир мужчин! И я ничего не могу изменить!

Но и не боюсь. Ночью, слыша приглушенные рыдания, проскальзываю в спальню первой жены, залезаю на кровать и прижимаюсь к ее спине. На миг она затихает, а потом вновь начинает плакать. Еще сильнее.

Но не прогоняет. И пахнет тут Рори. Теперь я узнаю этот запах… горечь. Горечь полыни. Не вереска. Как жаль… И как стыдно своих мыслей — я не хочу и боюсь возвращения мужа.

Содержать жену достаточно легко. Все, что ей нужно, это красивая одежда, драгоценности, вкусная еда. Не можешь содержать жену, отдай другому. Неудовлетворенная женщина — беда в доме.

Весна горько пахнет черемухой. Я уже привыкла к жизни в замке. Теперь я знаю их язык, я научилась читать их книги. Я просыпаюсь вечером и, пока не стемнеет, пропадаю в библиотеке. А библиотека огромная… плотно забитые томиками стеллажи, убегающие под самый потолок.

Теперь я знаю, сумрачники живут ночами, потому что ночью живет их сумрачный бог. В одной из книг я вычитала, что он очень красив… и временами оживает. Тогда я с раздражением закрыла книгу и поставила ее обратно на полку. Глупости это. Не бывает живых богов.

Тоска, какая же вокруг тоска! Меня наряжают как красивую куклу и вкусно кормят. Я украшение мужа, я его жена, его драгоценный лунный цветок. Меня учат танцевать их странные танцы, но это даже приятно, это так похоже на то, как учили Айрона драться. А еще я учусь играть на флейте. И Лейла говорит, что у меня хорошо получается.

Такой, как Лейла, мне не быть никогда. Я и не хочу быть такой. Я задыхаюсь от ее мыслей, от ее разговоров, от ее вечной женственности. Я понимаю, что она красива, красива по-своему и счастлива, но я не могу быть счастливой… не могу быть чьей-то куклой.

Она добрая. Дружит со мной, разрешает положить ладонь ей на живот и почувствовать, как бьет ножками малыш.

Я радуюсь ребенку Рори так же, как и Лейла. И чувствую поднимающийся в горлу стыд — я не хочу своих детей. Не хочу быть хорошей матерью, не хочу быть хорошей женой. И не понимаю до конца — почему. Ведь Рори так добр ко мне, шлет письма, подарки. И Лейла… Лейла стала мне сестрой, которой у меня никогда не было.

Мы много разговариваем, о разном. И никогда не повышаем голоса — сумеречники вообще очень тихие.

Я теперь тоже люблю ночную тишину, полную едва слышных шорохов.

Женщина живет для рождения детей. Это ее плата за тот добробыт, что дарит ей муж.

Ночь сегодня какая-то особенная. Я не могу спать — низ живота тянет болью. И пожаловаться некому — с самого утра все бегают, суетятся, «готовятся к ритуалу». Мне помогать нельзя. Пока нельзя. Почему «пока»?

Ночью служанка видит пятно на моей простыне и расцветает улыбкой. Заставляет наспех умыться и переодеться, хватает за руку и тянет за собой.

В этой части замка я никогда не была, меня сюда не пускали. Коридоры тут выше и тоньше, уносятся ввысь стрелами узких окон. И опять лунный свет… прожигающий насквозь, скользящий по полировке стен, по каменному полу, тенью бегущий следом в тонкие разрезы дверей.

Служанка торопит, боится, что не успеем, а я все гадаю — куда, зачем мне успевать? И лишь влетая в округлую залу, с ума схожу от сожаления, что не пришла сюда раньше. Будто меня раньше обманывали, не показывали что-то очень-очень хорошее, что я мечтала увидеть всю жизнь.

Вокруг тишина. Густая, плотная. Когда и вздох кажется лишним, глупым, а стук сердца — слишком громким. Волшебная тишина, отзывавшаяся в ушах шумом крови, ласковая, обволакивающая теплым одеялом, пьянящая, разлетающаяся лунным светом в зеркалах. И разрываемая громким протяжным криком.

Кричит Лейла. Бьется на белоснежном алтаре, плачет и рвется в удерживающих ее путах. Слипшиеся от влаги волосы ее разлетаются по плечам, на обнаженных плечах серебрится бисер пота, выступают на руках корни жил. Она теперь не красива. Она то исходит в крике, то лежит неподвижно, тяжело дыша, ожидая следующего приступа. А вокруг? А вокруг вдоль стен стоят неподвижно люди. Я и не знала, что в этом замке так много людей…

А мне все равно… Ведь вереском пахнет так, что дыхание перехватывает.

Лейла вновь кричит, но крик едва прорывается сквозь загустевший воздух. Я шагаю вперед, и кто-то удерживает меня за руку, что-то шепчет на ухо. Я узнаю лишь одно слово: «Нельзя!» И с губ слетает стон разочарования — я до боли хочу оказаться хоть на шаг ближе к тому, кто сидит на расписанном рунами троне.

Он великолепен, как не может быть великолепен ни один человек, не имеет права. Белые одежды его стекают лунным светом, губы чуть приоткрыты и улыбаются, во взгляде, направленном на алтарь, стынет легкий интерес.

И в одно биение сердца я вдруг понимаю, что такое любить. Любить до безумия, до прерывистого дыхания, до дрожи в коленях. И желать, как никогда и ничего в жизни, поймать его взгляд, и бояться этого так же сильно, как и желать.

Не понимаю. Схожу с ума. Боюсь двинуться и душой рвусь к нему. Мысленно касаюсь кончиками пальцев его точеного лица, глажу шелк серебристых волос. И ревную. Боги, как же я его ревную! К лунному свету, что смеет путаться в его волосах, к Лейле, захватившей его внимание! К людям, которых тут слишком много!

Лейла вновь кричит, раскаленной стрелой врезается в душу разочарование. Мужчина на троне мертв. Это всего лишь искусно сделанная статуя. Еще. Один. Мертвый. Бог.

Задыхаясь, я чуть было не падаю на пол, но крик Лейлы останавливает. Холодной волной окатывает стыд. О чем я думаю? А какой-то статуе? Лейле сейчас плохо, а я думаю о статуе?!

Крик становится протяжным, несет облегчение, сменяется новым — младенца. Взлетает ввысь, к прозрачному потолку, тихая мелодия, мигают насмешливо звезды. И прокрадывается в сердце ужас — жрица в белоснежном хитоне режет серебряным кинжалом сначала по запястьям младенца, а потом по запястьям роженицы.

Жутко. Неправильно. Плохо. И я вновь бросаюсь вперед, и вновь меня останавливают:

— Первая кровь должна принадлежать ему.

Сумрачному богу?

Меня трясет, а глаза статуи становятся насмешливыми… и алчными. Капает на алтарь кровь, собирается тонкими струйками. Стекает в желобки и очерчивает темным рисунок рун. Руны говорят со мной… шепчут, успокаивают, чернеет алтарь. В один миг. И взгляд сумрачного бога становится довольным, сытым.

В моих глазах стоят горькие слезы. Как сквозь туман вижу я, как омывают и подают улыбающейся Лейле ребенка. Когда толкают в спину, подхожу к подруге, чтобы ее поздравить. И уже не удивляюсь, что на ручках младенца нет и следа порезов.

Запах вереска уже невыносим.

Еще более невыносимо желание поднять взгляд и посмотреть в глаза сумрачному богу. Но не могу… не хочу. Не буду!

Мальчик — это счастье, подарок мужчине и одобрение женщины богами.

Сына Рори назвали Айроном. Нет, я не просила, Лейла сама. Сказала, что Рори еще перед отъездом предложил это имя, а ей понравилось.

Каждый раз, когда я держу малыша на руках, я вспоминаю брата.

Любил ли ты меня, Айрон?

Но гораздо больше, чем к сыну Рори, тянет меня в ритуальный зал. Днем, когда замок засыпает, я прокрадываюсь к залитой золотым светом статуе, замираю в самом дальнем, самом темном уголке залы и любуюсь. Касаюсь несмело взглядом его тонкого лица, скольжу по теперь нежно улыбающимся губам, противлюсь нарастающему в груди ощущению, что он меня зовет. Взглядом, улыбкой, запахом. Головокружительным запахом вереска.

Не может быть человек таким красивым.

Не может от одного вида на холодную статую замирать в груди сердце.

Но ведь замирает же. И пробуждается тяжелым толчком, и колотится как бешеное. И дрожат руки, и слетает с губ плачущий стон:

— Почему ты не живой?

Но в один прекрасный день сердце успокаивается. Почти. И я верю, хочу поверить, что сумрачный бог живет и меня слышит. И я прихожу в ритуальную залу каждый день, сажусь у подножия статуи и рассказываю. И что прочитала, и что увидела. И какая у Айрона теплая улыбка. Как он учится ходить и смешно падает.

И что Лейла в последнее время стала другой, еще более красивой. И что, наверное, я все же никогда не сравнюсь с первой женой Рори. И что не хочу сравниться… не хочу принадлежать Рори.

Почему я не могу быть только твоей? Жрицей, рабыней, кем угодно, но твоей? Почему должна принадлежать другому?

Мой сумрачный бог теперь ближе всех. Ближе матери, отца, братьев. Ближе даже Лейлы и Айрона. И точно ближе Рори. И, осмелев, я сажусь у его ног, обнимаю его колени и утопаю в его взгляде.

И кажется мне, что мое божество улыбается. Что сейчас мой сумрачный господин поднимет руку, коснется легонько моих волос и скажет, что я прекрасна.

Скажет ведь?

Иногда я засыпаю, уронив голову на его колени. И тогда не я говорю — он говорит. А я, затаив дыхание, слушаю его низкий глубокий голос. Он рассказывает о других мирах. О красоте лунного света. О глупых людях, которые многого не понимают. Обо мне, его девочке. Он так и называет меня «сребровласая девочка».

И в конце сна мое божество улыбается мне, только мне. И пальцы его касаются моего подбородка, заставляя поднять голову. И серебристые глаза его становятся вдруг серьезными, туманными, а бледные губы чуть розовеют, раскрываясь.

— Мое невинное дитя, — шепчет он каждый раз, и я просыпаюсь.

Я не дитя. Мне уже восемнадцать. Но что такое восемнадцать для бессмертного?

И мне все равно, что каждое полнолуние алтарь сумрачного бога поят кровью. Иногда — моей. И тогда я даже счастлива. И, просыпаясь позднее донельзя ослабевшая, долго обнимаю подушку и мечтательно смотрю в окно. Сегодня я отдала тебе частичку себя. Как жаль, что не могу отдать большего…

Женщина не умеет любить. Только думает, что умеет. И «любит» лишь того, кому принадлежит.

Война закончилась, но почему мне страшно?

Рори входит в замок с первым снегом, на рассвете. Врывается с запахом свежести, подхватывает на руки оробевшего сына, смотрит на меня с легкой смесью любопытства и восхищения. Целует в щеку, пропускает прядь моих волос между пальцев и шепчет на ухо:

— Готовься к ритуалу. Больше полнолуния я ждать не буду.

Дэвид, что стоит за Рори, понимающе улыбается.

Мне холодно. И в один миг счастливый мирок разлетается на осколки. Не могу обмануться, знаю, что это за «ритуал», видела такое уже не раз и не два. И с ума схожу от страха… но улыбаюсь мужу, понимая, что отказать не имею права.

А потом несусь по коридорам замка, обгоняя служанок, врываюсь в ритуальную залу, жмусь к ногам божества и шепчу, растекаюсь у его стоп густым туманом:

— Не хочу, не хочу!

Рори мой муж. Мой хозяин.

— Почему! Почему в твоем мире мужчины все решают! Почему я не могу ничего изменить? Почему?!

Рори чужой, далекий. А мой сумрачный бог так близко. И складки его мраморного одеяния теплые, мягкие, почти живые. И взгляд его вновь туманится, или мне это кажется, и уже сама, без разрешения, понимая, что кощунствую, что поплачусь за свою дерзость, я сажусь моему сумрачному богу на колени, обнимаю его за шею, прижимаюсь губами к его губам.

Мой первый поцелуй. Принадлежит. Ему.

Только один раз. Только один… пожалуйста…

И мир разрывается вокруг красками, а сердце колотится так, что сейчас выскочит. И кажется, что под пальцами уже не мрамор, а шелк серебристых волос, и что губы его мне отвечают, нежно, ласково… Пьянит запах вереска, и сердце взлетает высоко-высоко и разбивается о шум за дверью.

Услышав голоса, пылая, будто меня в кипяток окунули, я соскальзываю с колен моего божества и бросаюсь в боковую дверь. Пока меня не заметили. Что же я натворила?

Может, и хорошо, что моя первая ночь тоже будет частично принадлежать ему?

Может, не все так плохо? Ночью луна не дает мне спать. Сама не зная зачем, я осторожно проскальзываю в щель между портьерами и заглядываю в комнату Лейлы.

Там слишком тихо. Рори сидит на кровати и удерживает Лейлу на коленях, чертит кончиками пальцев линии на ее спине. Лунный свет мягким переливом серебрит волосы Лейлы, сеткой теней покрывает скомканное покрывало. Она двигается медленно, едва заметно, заглядывает Рори в глаза, будто боится, что он исчезнет, губами подбирает капельки пота с его подбородка и выглядит до слез счастливой…

Смогу ли я быть так счастлива?

Рори пронзает меня взглядом, улыбается обещающе, и ноги перестают меня держать. А муж шепчет Лейле:

— Подними бедра выше, — и начинает двигаться сам, все так же не спуская с меня острого внимательного взгляда.

А потом я лежу на кровати, прижав колени к груди, слушаю мягкий смех Лейлы за портьерами, кутаюсь в лунный свет, как в завесу, и тихо плачу. Ну почему… почему вместо горячего сильного Рори я хочу целовать холодное бесчувственное божество? Мой сумрачный бог так одинок… и так холоден… Мой ли? А Рори…

— Не плачь, глупая девочка, — шепчет невесть когда появившийся в моей комнате муж. — Ты совсем не изменилась. И все же выросла… и так красива.

И вновь наклоняется ко мне, заставляет повернуться, целует в губы. Поцелуй теплый, нежный, пахнет полынью, обнявшие за талию руки сильные и требовательные. И гневной волной окатывает аромат вереска.

— Спи хорошо, — вновь кутает меня в одеяло муж, — завтра я не дам тебе спать.

От этого обещания в груди леденеет. Но лунный свет кутает запахом вереска, и я все же засыпаю.

Тело женщины принадлежит ее мужу. Женщину, которую отведал мужчина, не являющийся ее мужем, надлежит немедленно умертвить.

Луна в этот день, как назло, полная. Небо за окнами чистое, морозное, усыпанное ярким серебром звезд, а собственная кровать кажется чужой и пугающей. Сегодня я буду тут спать не одна. Нет, не буду!

— Лейла, — начинаю я, оборачиваясь, и вздрагиваю, когда в руки мне суют прохладную чашу.

— Пей! — улыбается старшая жена.

И я пью, не в силах отказать улыбке Лейлы. И странный отвар обжигает горло, а в голове начинает клубиться туман.

— Потом поблагодаришь, — усмехается Лейла, подталкивая меня к двери. — Тебе будет хорошо, обещаю.

— Не должно быть хорошо, — пьяно шепчу я.

— Глупая, это у твоего рода не должно быть хорошо, — мягко улыбается Лейла. — Но ты теперь принадлежишь сумрачникам, а у нас все иначе.

Ошибаешься! Не совсем все, а вернее, почти ничего не иначе! И дома я была никем, и тут я стала никем. Красивой игрушкой в руках Рори! Не нужна мне больше эта книга, не буду ее слышать, хватит с меня, слышите, хватит!

Но уже не зелье, знакомый запах одурманивает и успокаивает. Мой сумрачный бог, ты тоже хочешь, чтобы я смирилась?

Кажется, я что-то хотела ей сказать… не помню что.

Ритуальная зала опять полна тишины. Струится по моей коже белоснежный шелк, каждое прикосновение отзывается сладостной негой.

Вчера мне было тошно… а сегодня? Я не знаю, чем меня опоили, но мне хорошо. И, уже не замечая, что мы не одни, что в этой проклятой зале есть мой брат, я задыхаюсь в страстном поцелуе и позволяю Рори уложить себя на алтарь.

Лунный свет пьянит сильнее вина, поцелуи жгут кожу через тонкий шелк, а тяжесть чужого тела даже приятна. Уже не в силах сдерживаться, я обнимаю его ногами, чувствую его желание и до безумия упиваюсь его страстью. Так же, как и Лейла недавно…

— Она моя, — тихо проносится над залой, и омут зелья разлетается на осколки от страха и стыда.

Люди падают на колени, а я вижу лишь знакомые до боли серебристые глаза, в которых пылает гнев. Мой сумрачный бог недоволен?

Рори шепчет слова извинения, а мое божество… оживает?

По спине бежит холодок, я смотрю и не верю. Мой сумрачный бог живой. И глядит на меня с гневом, и подходит ко мне, и как во сне, ласково касается моего подбородка пальцами, заставляя запрокинуть голову:

— Не бойся. Ты хотела все изменить? Я тебе позволю… менять. Но больше не смей смотреть на других.

В зале становится пусто. Смелея с каждым биением сердца, я смотрю в его глаза и утопаю в живом серебре. Это лучше, чем в сновидениях… И это уже не зелье, это я сама.