Помоги проекту - поделись книгой:
Казалось, что на фоне этих первых успехов желание отправиться в Россию, чтобы вдохнуть там свежий воздух свободы, легко осуществимо.
Одна моя приятельница, жена сенатора, на каком-то банкете познакомилась с тогдашним советским послом Красиным{18}.
Этот дипломат прочел в прессе несколько моих очерков или посвященных мне статей и захотел со мной познакомиться. Услышав это, подруга вызвалась устроить нашу встречу. Таким образом я соприкоснулась с официальными советскими кругами и попала в посольство на улице Гренель.
В ту пору, перегруженная делами, я не могла немедленно тронуться в путь, но уже начала вынашивать замыслы будущих странствий. Я не сомневалась, что вожди России, наконец покончившей с царским мракобесием, должны существенно облегчить мою задачу.
Я намеревалась отправиться в Сибирь для изучения на примере разных народностей последствий воздействия современной привносимой культуры на старинные обычаи и верования аборигенов. В первую очередь меня интересовало, как плоды просвещения отразились на местных женщинах, каким образом новый порядок изменил их психологию, образ жизни и общественное положение.
Мне, востоковеду, также очень хотелось узнать, как восприняли это образованные буряты-буддисты, населяющие окрестности Байкала. В теориях, которые были призваны проповедовать им посланцы Советов, не было ничего, что могло бы их удивить или обрадовать. Буддистские мистики и ученые испокон веков учили, что жизнь во Вселенной возникла в результате первоначального толчка и что тела, которые кажутся нам прочными и неподвижными, в сущности являются скоплениями атомов, движущихся в головокружительном темпе. В библиотеках крупных ламаистских монастырей можно найти научные труды о монистических и плюралистических учениях, книги по идеалистической и материалистической философии, а также всевозможные трактаты плодовитых индийских мыслителей в исключительно точных переводах, соседствующие с произведениями представителей желтой расы: китайцев, тибетцев и монголов.
Как могли относиться эти люди, искушенные в столь сложных предметах, к простодушным «безбожникам», приученным высмеивать наивные библейские предания — о создании Евы из ребра Адама или путешествии Ионы в Ниневию в чреве кита?! Было бы любопытно послушать рассказы об этом.
Другие, более серьезные причины побуждали меня отправиться в Сибирь и Монголию. В Азии существует сложная система теоретических и практических знаний своеобразного характера, происхождение которой до сих пор остается для нас загадкой. Мы видим, что эти знания фигурируют в более или менее скрытой, замаскированной форме в большинстве восточных религиозных и философских учений. Среди основных известных нам доктрин — теория о вечной, якобы возникающей без видимых причин энергии. Эта никогда не затухающая энергия является всем. Люди, вещи и явления любого порядка, всевозможные миры, какие только можно вообразить, и материальные формы — все это ее различные проявления. Этика не играет здесь никакой роли. Добро и Зло считаются в этой системе понятиями, лишенными всякого смысла. Так, буря ни моральна, ни аморальна: она поднимается, проносится над горами и долинами, а затем утихает. То же самое относится к идеям, внезапно возникающим в уме: они вспыхивают, приводят к тем или иным действиям и исчезают. Все это лишь нескончаемая игра Энергии.
Я дала некоторые разъяснения по этому вопросу в книге «Ламаистские посвящения», переизданной парижским издательством «Адъяр». В эту систему, трактуемую как эзотерическое учение, входят также теории, рассматривающие природу бессмертия, способы его достижения или, по крайней мере, продления жизни на очень длительный срок, и другие важные проблемы. (См.: David-Neel A. Initiations Lamaiques. P.: Adyar, 1930.)
Тибетские учители, проповедующие подобные учения, обычно считают их колыбелью Шамбалу — легендарную северную страну, расположенную то ли в Сибири, то ли на каком-то острове в Ледовитом океане.
И все же, хотя Шамбала, ставшая темой бесчисленных преданий, подобно Туле древних географов{19}, отчасти является порождением фантазии, не исключено, что это название относится к реально существовавшему городу — столице Бактрии, находившейся, вероятно, там же, где в наши дни расположен город Балх в Афганистане. Тибетские авторы часто называют Шамбалу колыбелью философских буддистских школ махаянистского толка, в том числе знаменитой школы, именуемой кала-чакрой («колесо времени», по-тибетски Дюкъи кхорло), возникшей в XI веке. Отличительной чертой этого учения является своеобразный пантеизм, и Ади-Будда («изначальный» Будда; по-тибетски: Тхогме май Сангье) занимает в нем практически то же место, что и безличный Брахман в философии адвайты-веданты{20}.
Недавно один тибетский эрудит, не знакомый с мнением востоковедов по этому вопросу, объявил в моем присутствии, что в результате проведенных им исследований пришел к выводу, будто название Чанг Шамбала{21} (Северная Шамбала) относилось к древнему городу или области, расположенной на северо-востоке Тибета — направлении, совпадающем с местонахождением города Бактры, столицы Бактрии.
Можно ли отыскать в Сибири или в Монголии конкретные подтверждения теорий, касающихся энергии, установить их взаимосвязь, а также выяснить, каким образом они распространились в Азии? Существует ли там и в настоящее время аналогичное учение, можно ли обнаружить его следы в религиозных обрядах или ритуалах шаманистов, восходящих к магии и колдовству? Сохранились ли у сибирских и монгольских шаманистов предания, поверья и обычаи, подобные либо родственные тем, что еще бытуют у последователей индуистского тантризма, тибетской религии бон или у некоторых племен, обитающих в Китае, на востоке провинции Сычуань и на севере провинции Юньнань? Я горела желанием прояснить эти вопросы, прежде чем модернизация северной Азии Советами разрушит народные верования и они утратят свое символическое значение.
Итак, через два года после моего возвращения во Францию я решила отправиться в район Байкала, пожить среди бурятов, а затем перебраться оттуда в Монголию.
К несчастью, мое желание столкнулось с одним препятствием. Я узнала, что свободный доступ в Россию уже закрыт. Ни на одном вокзале не продавали железнодорожных билетов в СССР. Их можно было достать лишь через советское государственное агентство под названием «Интурист».
Каждый турист, собирающийся в поездку, должен был прежде всего заполнить анкету с вопросником о его личных данных, цели и сроке пребывания на русской территории. Ему следовало заявить о своем вероисповедании и политической партии, к которой он принадлежит. В том случае, если убеждения человека с течением времени изменились, его просили указать это и назвать партию, членом которой он раньше был, а также изложить причины, по которым он из нее вышел. Перечень вопросов касался и других тем. Эти сведения отправлялись в Москву, и через определенный срок проситель получал извещение о принятом относительно него решении — разрешении либо запрете на въезд в Россию.
Вместе с железнодорожными билетами в «Интуристе» выдавали гостиничные купоны разных категорий. Лишь первая категория обеспечивала туристу проживание в отдельном номере. Человек не мог выбрать гостиницу, где он хотел бы остановиться, по своему усмотрению, и все прочие дела, связанные с поездкой, также улаживались агентством, так что у иностранца не было никакой возможности что-либо изменить или добиться для себя более комфортных и выгодных условий.
Кроме того, срок его пребывания был строго ограничен[3] и определялся в момент покупки билетов, обязательно включавших маршрут, подтверждавший, что он покинет территорию СССР через один из трех-четырех действующих пограничных пунктов.
В силу странного парадокса в советском консульстве[4] продавали тогда путеводители, перепечатанные с прославленных путеводителей Бедекера. В них содержались традиционные сведения об исторических памятниках, живописных местах европейской части России и Сибири, а также информация о ценах в гостиницах, стоимости билетов в поездах, на судах и т. д. Эти книги были опубликованы на трех языках: французском, английском и немецком. Кому они были предназначены? Не иначе как туристам, не ограниченным в своих передвижениях. Однако иностранцам запрещалось свободно перемещаться по России, и в особенности по Сибири, исключенной из числа доступных им мест, хотя они могли ездить туда при всех царях, у которых, надо полагать, было больше оснований, чем у советских властей, скрывать то, что там творилось. Между тем Монголия{22}, открытая для всех в тот период, когда я жила в Ганьсу, в свою очередь, стала большей частью запретной территорией, с тех пор как вошла в состав советских республик[5]. Как видно, свобода приобрела неожиданную форму на этой «освобожденной» земле.
И все же, поскольку я направлялась в СССР не с туристической, а с исследовательской целью, я вообразила, что мне охотно предоставят особые льготы, и решила предпринять некоторые шаги, дабы заявить о своих desiderata[6] людям, призванным, как я полагала, воплотить их в жизнь.
Я встречалась в Париже с несколькими представителями советского правительства. Большинство из них были любезными и приветливыми, но в их радушии неизменно сквозила странная сдержанность, казалось, проистекавшая не от их личных чувств, а от «чего-то», что, как они знали, наблюдает за ними. В посольстве царила необычная атмосфера, в высшей степени пронизанная незримыми, скрытыми флюидами. Я полагаю, что для ученых-психологов оно могло бы стать столь же идеальной лабораторией, как и некоторые старинные аббатства, где меж древних камней таится беспорядочное скопление мыслей многих поколений фанатичных монахов-мистиков или хитроумных политиков. Высвобожденные из своего укрытия, эти идеи окружают посетителя, подобно стае внезапно выведенных из оцепенения летучих мышей. Однако мысли, обитавшие на улице Гренель, были совершенно новыми. В остальном посольство ничем не отличалось от других официальных помещений: пыльные комнаты ожидания, мрачные офисы и строгий, роскошно обставленный кабинет главного начальника.
Посол, ныне покойный г-н Довгалевский{23}, казалось, заинтересовался моими проектами, по крайней мере, просветительскими программами для сибирских аборигенов, с которыми я желала встретиться. Мой давний друг Сильвен Леви{24}, выдающийся преподаватель санскрита из Коллеж де Франс, рекомендовал меня одному грузину, сотруднику посольства, занимавшемуся подготовкой его короткой поездки в Россию на съезд востоковедов. Он также рекомендовал меня своему коллеге профессору Ольденбургу{25}, ученому-востоковеду, который был тогда генеральным секретарем или президентом ленинградского отделения Академии наук, и я рассказала этому человеку о своих путевых планах, когда он был в Париже. Я намеревалась прибегнуть к помощи какого-нибудь русского студента, мужчины или женщины, знакомых с местными сибирскими диалектами, а также интересующихся темами моих исследований. По словам ученого, нашлось бы немало молодых людей, которые были бы рады меня сопровождать.
В то время как события, казалось, развивались в соответствии с моими желаниями, профессор Ольденбург, якобы допустивший какую-то оплошность в классификации архивных материалов, впал в немилость. Вышеупомянутого грузина, который, как говорили, был близким другом Сталина, направили послом в Прагу, если я не ошибаюсь, и наше короткое знакомство на этом закончилось. Как я прочитала в одной газете в Ханькоу (Китай) в октябре 1937 года, этого человека, очевидно, расстреляли. Другого чиновника, с которым я общалась в посольстве в ходе предпринятых мной шагов, видимо, тоже казнили. Я не ручаюсь за точность этих сведений; в написании иностранных собственных имен, фигурирующих в сводках прессы, часто встречаются ошибки, вводящие людей в заблуждение.
Минуло около года, а беседы в посольстве так и не увенчались успехом. В конце концов, меня официально известили о том, что мне запрещено останавливаться в Сибири на пути в Монголию и Китай. Таким образом, моя мечта о дружеском сотрудничестве с советской интеллигенцией не осуществилась.
В царское время русская бюрократия пользовалась исключительно дурной славой из-за своей медлительности и беспорядка, но революции вряд ли удалось изменить привычки чиновников. Наверное, какой-нибудь безвестный писарь, сидящий в глухом уголке своей конторы, в силу непонимания, недоразумения или просто вообразив что-нибудь несусветное своим недалеким умом, изложил нелестное мнение обо мне в служебной записке, и меня на веки вечные, до конца советской эпохи, занесли в черные списки. В каком же свете я представала в этой бумаге? Как гнусная капиталистка? Увы! Трижды увы! Данный эпитет отнюдь ко мне не подходит! Или же меня сочли слишком отъявленной индивидуалисткой, для того, чтобы оценить все прелести принудительного коллективизма? Неизвестно, и, будучи любознательной по природе, я тем не менее без особого огорчения смирилась с тем, что мне никогда не удастся это узнать.
Прошло семь лет после моей неудачной попытки духовного освоения Сибири, и вот наконец мне предстояло увидеть Байкал, о котором я столько мечтала, но мне не суждено было задержаться на его берегах.
В течение всего дня, в то время как за окном тянулись скучные, невыразительные картины, мой ум, поглощенный давними и свежими воспоминаниями, пытался постичь суть истинного современного положения в России через двадцать лет после великого потрясения, повлекшего за собой образование СССР, а также терялся в догадках относительно будущего. Уже стемнело, но я не обращала на это внимания и очнулась от забытья, лишь когда поезд сделал остановку у польской границы. Последовали те же формальности: предъявление паспорта и таможенной декларации. Служащие, производившие проверку, смотрели со странным видом, отчасти с жалостью, на пассажиров, собиравшихся ехать дальше, как на безумцев, направлявшихся к реке Ахерон{26}, где их ждала печальная участь. Впрочем, вполне возможно, необычное выражение на их лицах свидетельствовало лишь об усталости и борьбе со сном в сей поздний час.
Когда мы отправились дальше, в вагонах оставалось совсем мало пассажиров, и все полицейские, сопровождавшие поезд, очевидно, сошли на приграничной станции. Почти пустой поезд, двигавшийся в полной темноте среди заснеженных равнин, обрел свой первоначальный призрачный облик: над моей поездкой снова сгущались грозовые тучи.
Мы подъехали к советской границе. Я слышала, что это место можно узнать по транспаранту с отныне традиционной фразой: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и снова задумалась.
Поезд замедлял ход. Испытывая волнение, я прильнула лбом к стеклу, чтобы в первый раз взглянуть на Страну Советов. Освещенные вагоны бросали вокруг тусклые блики. Я увидела солдата в длинной шинели, с винтовкой с примкнутым штыком в руке, неподвижно застывшего на снегу.
Глава II
Кому была адресована немая угроза этого часового, стоявшего в одиночестве на своем посту в темноте, среди сугробов, на пороге Страны Советов? Непрошеным гостям, которые попытались бы сюда проникнуть, или же тем, кто захотел бы отсюда сбежать? Наверное, и тем и другим.
Я не успела углубиться в раздумья, на которые навело меня это мимолетное видение. Поезд остановился, носильщики хватали вещи и шагали вслед за пассажирами по открытой платформе, в конце которой на фоне темноты вырисовывались высокие силуэты неподвижных солдат в длинных шинелях, с винтовками наперевес, преграждавших людям путь.
Было десять часов вечера, и на улице стоял сильный мороз. Группа прибывших людей устремилась в зал, где таможенники приступили к традиционному досмотру. Этот очень красивый и просторный зал, был залит светом электрических ламп, озарявших висевшие на стенах плакаты с боевым советским лозунгом, написанным золочеными буквами и переведенным на разные языки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Приезжающие обязаны указать в декларации не только сумму наличных денег, но и свои украшения, фотоаппараты, музыкальные инструменты и т. д. Каждый из них должен заполнить выдаваемый для этого бланк. В случае отсутствия такого документа с соответствующей печатью люди были бы не в силах доказать, что ввезли в Россию ценности, и, стало быть, не смогли бы вывезти их за границу на другом конце советской территории.
Меня предупредили, что книги и рукописи скорее всего дадут повод к длительной проверке, и я не стала брать их с собой. Тяжелые вещи я отправила морем. Полагаю, что другие туристы поступили таким же образом, так как на скамейках виднелись лишь чемоданы и небольшие тюки, ожидавшие таможенного контроля.
Таможенники оказались снисходительными и немедленно оповестили нас о том, что можно избежать досмотра тех вещей, которые не предполагается открывать во время пути. Для этого достаточно запечатать их и предъявить нетронутые пломбы при выезде, на пограничном пункте в Маньчжурии. Это было очень выгодное предложение, и я поспешила запечатать самые громоздкие из чемоданов.
Затем я показала свои украшения даме, которая должна была проверить то, что записано в моей декларации. Я могла бы избежать этой процедуры, убрав драгоценности в запечатанные чемоданы, но, когда я заполняла бланк, мне еще было неизвестно, что это позволено.
И вот, к моему удивлению, чиновница сосредоточивает внимание на тибетском перстне, усыпанном небольшими рубинами. Она, недолго думая, хватает меня за палец, чтобы поближе рассмотреть кольцо.
— Это бриллианты? — спрашивает женщина.
Раз она так обозналась, значит, она никогда не видела бриллиантов?
— Это рубины, — отвечаю я.
Таможенница молчит.
Вскоре ее ждет еще один сюрприз. Я везу с собой ожерелье наподобие тех, что носят непальские женщины. Оно состоит из множества старинных золотых монет, нанизанных на цепочку. Разумеется, это варварское украшение хранится в числе других диковинок среди моих вещей, и я не собираюсь его носить. Тем не менее, будучи не в силах предугадать, что может вообразить в наше безумное время какой-нибудь ненормальный таможенник, если он обнаружит это «сокровище» в одной из моих сумок, я перед отъездом надела тяжелое ожерелье на шею и, чтобы оно крепко держалось, предусмотрительно прикрепила его к одежде несколькими толстыми булавками. Итак, я расстегиваю пальто с воротником и показываю колье чиновнице — изящной женщине лет тридцати с приятными манерами. От потрясения она лишается дара речи и молча смотрит на украшение.
— Снимите его, — требует она, придя в себя через несколько мгновений.
— Я не могу, оно крепко приколото.
Дабы подтвердить искренность своих слов, я дергаю за цепочку, к которой подвешены монеты.
Чиновница не настаивает.
— Это золото? — осведомляется она, и в ее голосе слышатся нотки восхищения.
— Да.
Я застегиваю пальто. Процедура окончена, таможенница и ее сослуживец, державшийся в стороне в течение всего досмотра, удаляются.
Какие безумные фантазии возникли у этой скромной служащей при виде драгоценного металла, слишком явно выставленного напоказ? Что она обо мне вообразила? Возможно, приняла меня за очень богатую женщину. Как жестоко она заблуждается! Но, какое бы представление ни сложилось обо мне у чиновницы, очевидно, это не вызвало у нее неприязни. Я прочла в ее взгляде лишь изумление, восторг и, быть может, чуточку зависти.
В нескольких шагах от нас один служащий занимается странным делом. Перед ним стоит небольшая корзина, и он с брезгливым и в то же время насмешливым видом взирает на какого-то человека, вероятно, ее владельца. Советский гражданин методично извлекает из корзины предметы и, подержав их в руках, кладет на скамью. Он сосредоточен и молчалив; что же еще ему остается? Я подхожу ближе. Мужчина достает из корзины лимоны, красивые большие лимоны золотистого цвета, очевидно, зрелые и сочные плоды; из них получатся превосходные прохладительные напитки, и купивший их пассажир поступил разумно. Что же делают с этими лимонами? Если бы их просто считали, все шло бы быстрее.
О! Каково же мое изумление! Что с ними делают? Чиновник, который вертит фрукты в руках, делает им прививку… Он держит небольшой инструмент, который я с трудом могу разглядеть, и соскабливает верхний слой кожуры, а затем вонзает в плод нечто, напоминающее иглу. Сомнений быть не может, бедные лимоны подверглись вакцинации.
От какой же болезни их оберегают или какие болезнетворные микробы хотят в них убить? Эти плоды предназначены для еды, а не для посадки; какую опасность они могут представлять для сибирской флоры? Это не укладывается в моей голове, но, вероятно, в лимонах таится какая-то угроза, неведомая немцам и полякам, ибо таможенники обеих стран пропускали их через свою территорию, не обращая на них никакого внимания.
Внезапно кто-то трогает меня за плечо; я оборачиваюсь. Позади стоит дама, с которой мы перекинулись в поезде несколькими словами.
— Вы смотрите, как обрабатывают лимоны, — говорит она. — Апельсины, которые я везу с собой, подверглись той же процедуре. Лишь бы в них не внесли какую-нибудь пакость, вредную для здоровья… Не знаю, решусь ли я теперь их есть.
— Они ничего туда не вносят, — замечает Ионгден, как и я, наблюдавший за этой сценой издали. — Просто они хотят убедиться, что это не маленькие бомбы, замаскированные под лимоны и апельсины.
— Ты фантазер! — восклицаю я со смехом.
— Эх, мадам, — возражает пассажирка с серьезным видом, — возможно, месье и прав. Я русская по происхождению и, выйдя замуж, получила французское гражданство, позволяющее мне, как и вам, быть здесь свободной. Я знаю, какие странные подозрения могут возникать в головах моих бывших соотечественников.
Женщина пошла прочь, качая головой.
Позже я поменяла банкноты в кассе. Черт побери! Рубли здесь котировались высоко. Кроме того, я заранее оплатила стоимость автомобильной прогулки по Москве. Она должна была продолжаться четыре-пять часов, во время стоянки поезда в российской столице. После обмена денег я убедилась, что фунты стерлингов тают в СССР невероятно быстро. Что тут говорить о франках! Определенно, это была не та страна, где столь небогатая «капиталистка», как я, могла бы позволить себе задержаться.
Труд вокзальных носильщиков оплачивался по твердому тарифу: столько-то за каждое место, независимо от его веса. Пассажиры платили причитающуюся сумму смотрителю, а он вручал им квитанции, которые они отдавали грузчикам по окончании работы.
Немногие из моих попутчиков владели русским языком. Возможно, из-за этого их отношения с обслуживающим персоналом железной дороги были чисто формальными. В любом другом месте люди, переносившие мои вещи, так или иначе проявляли свои индивидуальные качества. Одни были улыбчивыми и любезными, другие — хмурыми и недовольными, но каждый из них был личностью. Между ними и мной устанавливались контакты. Мы перебрасывались парой слов: изъявлениями благодарности, пожеланиями счастливого пути или претензиями по поводу якобы слишком незначительного вознаграждения, замечаниями о погоде, количестве пассажиров в поезде и т. п. Даже в странах, где говорили на неизвестном мне языке, в процессе оказываемых услуг и последующей оплаты возникало определенное общение с помощью жестов или мимики. В Негорелом же работали молчаливые люди-автоматы: точные движения, отрешенные лица, полнейшее равнодушие к выполняемой работе. Здешние грузчики напоминали деревянных роботов, приводимых в движение машиной.
Неужели подобное поведение вменялось им в обязанность? Вполне возможно. Более чем вероятно, что после отправления поезда, увозящего нежеланных, нуждающихся в перевоспитании иностранцев, все эти марионетки — таможенные чиновники, писари, рабочие — преображаются и становятся просто людьми. Я нисколько в этом не сомневаюсь. До чего же унылой и неприветливой оказалась прихожая страны, которая двадцатью годами раньше, в течение нескольких дней или недель, лелеяла несбыточную мечту построить у себя коммунизм!
Стоявший на перроне у поезда служащий просил пассажиров предъявить паспорта и не только проверял документы, но и забирал их.
Разумеется, ни я, ни мои попутчики не вынашивали планов побега из тюрьмы на колесах, в которой мы собирались проехать через весь континент. Все мы заплатили за свои билеты — одни до Китая, другие до Кореи или Японии — и рассчитывали добраться до места назначения, но принятые меры предосторожности, лишавшие нас паспортов и права на перемещение, были направлены против потенциальных беглецов.
Подобные маленькие хитрости, к которым прибегает сегодня большинство государств, чрезвычайно наивны. Профессиональный разведчик или дилетант, стремящийся увидеть то, что пытаются от него скрыть, без труда обойдет все препятствия, доставляющие неприятности только туристам, следующим своей дорогой, людям, чуждым политических интриг и поглощенным исключительно собственными делами.
Вагон, в котором мне предстояло продолжать свой путь, был, как мне сказали, старой железнодорожной рухлядью, сохранившейся с дореволюционных времен. Вероятно, когда-то он был очень удобным, но с тех пор утекло много воды и сказались последствия недостаточного ухода.
Расползающиеся ковры, сцепления между вагонами, вздыбленные на манер движущихся гор, так что человек, направляющийся в ресторан, всякий раз рискует сломать себе ногу, — мне еще доведется столкнуться с этими и другими досадными мелочами. Пока же я убеждаюсь, что проводник принес грязные покрывала. Он собирается разложить их на моей полке, но я останавливаю его, показывая жестами, что сама заправлю постель и воспользуюсь своими дорожными пледами. Человек уходит. У него также отрешенное лицо. Абсолютно безразличный вид. Свидетельствует ли это о тугодумии проводника, или ему внушили презрение к иностранцам, проезжающим через его страну в спальных вагонах первого класса? По-видимому, он понимает только русский язык, в отличие от своих собратьев из международных поездов, как правило, изъясняющихся на нескольких языках.
За поездом закреплен переводчик, говорящий по-английски, но мне сказали, что остальной обслуживающий персонал умышленно подбирается из людей, не владеющих ни одним иностранным языком. Это делается, во-первых, для того, чтобы они не снабжали пассажиров информацией, и, во-вторых, дабы они не могли получить от иностранцев каких-либо сведений о зарубежных странах и заразиться от них антисоветскими настроениями. Интересно, насколько точны эта данные.
Моя первая ночь в транссибирском экспрессе прошла скверно. Я ехала в последнем купе хвостового вагона, и меня отчаянно трясло. Будучи не в силах заснуть, я вышла немного прогуляться по коридору. Застекленная дверь в конце вагона, через которую обычно проходят в тамбур, ведущий в соседний вагон, выходила на открытую площадку. Я решила, что это превосходный наблюдательный пункт, откуда можно полюбоваться ночным пейзажем. Я подошла к двери. Но что за темная бесформенная фигура маячила снаружи? Сделав еще один шаг, я поняла, что на узкой половине площадки, прилегающей к вагону, скорчившись, сидит человек. Он был закутан в толстую шинель. Даже если предположить, что на солдате была теплая одежда, лыжный термометр, прикрепленный к моему пальто, показывал -29 градусов еще на вокзальном перроне, и этот несчастный, сидящий на ветру, примостившись на узкой шаткой металлической жердочке, на мой взгляд, подвергался бессмысленному риску.
Для чего же он обосновался на этом шатком помосте? Может быть, часовому было поручено не допускать сомнительного бегства пассажиров из поезда? Но разве он не мог исполнять свои обязанности, каковы бы они ни были, находясь у двери внутри вагона? Меня огорчило то, как жестоко обошлись с этим «товарищем».
Я прибыла в Москву на Смоленский вокзал{27} утром. Нас встретила шеренга вооруженных солдат, выстроенных на платформе вдоль поезда. Поскольку никто из моих спутников не был вправе рассчитывать на почетный караул, неподвижная вереница солдат-великанов, тянувшаяся на протяжении всего нашего пути до выхода из вокзала, означала не иначе как радушный прием.
Я заказала для нас с Йонгденом отдельную машину. Я полагала, что, заплатив сверх счета за исключительное право пользования этим средством передвижения, можно будет распоряжаться им по своему усмотрению и осмотреть ряд достопримечательностей Москвы, вызывавших особый интерес. Времени для этого было достаточно. Стоянка поезда, на который я собиралась снова сесть на Северном вокзале{28}, должна была продолжаться четыре часа, а за четыре часа автомобиль может преодолеть немалое расстояние. Я изложила свои desiderata встретившей нас довольно элегантно одетой женщине-экскурсоводу. Но та лишь отрицательно покачала головой и навязала нам, как и другим пассажирам поезда, традиционный маршрут — мне так и не удалось настоять на своем.
Гид прекрасно говорила по-английски. Где же она выучила язык? В Лондоне, последовал ответ, когда работала в советском посольстве. Я спросила, не возникало ли у нее желания вновь отправиться за границу, поездить по свету. Дама отвечала уклончиво: да, возможно, она не отказалась бы посетить некоторые страны за пределами России, если бы смогла получить визу, дающую на это право…
Стало быть, визу предоставляли не всегда? Значит, русские фактически узники в собственной стране? Я вспомнила часового, стоявшего на посту в темноте на советско-польской границе. Сколько же таких часовых рассеяно на границах СССР с чужеземными территориями?..
«Господь, сущий на небесах, отдал пределы земли во владение чадам своим»[7], — гласит Библия.
Похоже, цивилизация, призванная создать нам благоприятные условия, чтобы мы пользовались ее достижениями, напротив, воздвигает все больше и больше препятствий на нашем пути. Разве какой-нибудь дикарь был бы способен вообразить, что ему могут запретить идти туда, куда ему вздумается?
По дороге дама-экскурсовод указывала нам на новые или строящиеся дома. Одно большое нечто было административным зданием или учебным заведением, в другом большом нечто размещался еще какой-то винтик советской системы.
Что касается дивного Кремля, в эту пасмурную унылую погоду он не производил такого впечатления, как на фотографиях. Для усиления эффекта его варварского величия, без сомнения, требовались слепящее солнце и большие сугробы либо яркий лунный свет в суровую холодную ночь. Но, хотя в тот день стоял трескучий мороз и хмурые серые облака зловеще нависли над Москвой, огромная площадь, с которой был убран снег, превратилась в предательски-скользкий каток. Переход через нее к могиле Ленина оказался рискованной затеей.
Темно-красный мавзолей, где покоится человек, возглавивший самую удивительную из всех революций, слишком часто описывали, и я не стану об этом распространяться. Он теряется в окружающем его огромном пространстве, и надменные кремлевские стены словно подавляют его своим презрительным величием. Этот контраст весьма поучителен: колосс на глиняных ногах, каковым являлась царская империя, был повержен кипучей энергией одного человека, который по сравнению с этим гигантом казался крошечным насекомым.
Мы снова сели в машину. Перед тем как она тронулась с места, я указала пальцем на здания Кремля и сказала экскурсоводу:
— Я полагаю, ваши министры живут здесь, и там же находятся их рабочие кабинеты.
Последовавший ответ сопровождался в высшей степени пренебрежительной улыбкой.
— У нас нет министров, — заявила дама с чувством превосходства и жалости к несчастным обитателям стран, где министры еще сохранились.
— Хорошо, хорошо, — продолжала я, — мне известно, что вы называете их комиссарами, но у них такие же служебные функции.
— Ничего подобного, — возразила элегантная дама-товаршц, — они — народные комиссары.
Она утверждала это непререкаемым тоном. У меня не было ни малейшего желания затевать спор.
Куда мы направимся? У нас в запасе оставалось более двух часов, но я не пыталась больше регулировать наше движение.
Автомобиль остановился у большой гостиницы. Нас пригласили выйти из машины… Прогулка окончена.
Поделиться книгой: