Через тысячу лет

Был жаркий летний день. Люди стояли на солнцепеке. Хотелось пить. И неудивительно, что какие-то две руки одновременно потянулись к стакану с нарзаном у перронного буфетного киоска.

— Пожалуйста…

— Нет, прошу вас…

— Фу, черт, да это ты, Пашка?

— Сеня! Вот здорово!

Когда друзья не видятся долгое время и их встреча случайна — не ждите от них исторических фраз при свидании…

До прихода поезда еще пять минут. Время достаточное, чтобы бросить беглый взгляд на беседующих.

Сеня вырос и возмужал. Несколько предательских белых прядок уже мелькают на висках. Черты лица обострились, но «в общем и целом» в нем еще немало того самого Сени, который не жалел ни своего времени, ни голосовых связок на комсомольских собраниях. В этом отношении он не сделался ни спокойнее, ни сдержаннее и сейчас, работая директором треста скоростного транспорта.

В Пашке изменений больше. Впрочем, будем его лучше называть Павлом Ивановичем Самсоновым, главным инженером недавно законченной новой линии меридианальной вакуумной дороги. Сказалась потеря руки. Она потеряна где-то там, за Уралом, после обвала во время постройки дороги. Впрочем, это обстоятельство заметишь не сразу, так как искусственная рука неплохо справляется со своими обязанностями.

— Ну, браток, как хочешь, а это не по-дружески… — начал Сеня, — в трест к нам писать ты горазд, как полагается, ругаешься и требуешь всякой всячины на постройку вашей трубы, — а чтобы самому когда-нибудь заглянуть к товарищу, так на это тебя не хватает… Можно подумать, будто старое время — ночь езды. А дела всего на три часа.

— Подожди, подожди, дорогой, дай хоть взглянуть на тебя как следует. Ай, молодец! Ну прежде всего, Сеня, еще раз спасибо за помощь постройке. Впрочем, одно «спасибо» ты уже получил, — и Паша кивнул на матово-серебряный краешек ордена, поблескивавший на лацкане сениного пиджака… — Жаль, что не удалось повидаться в позапрошлом году, когда ты приезжал к нам с наркомом в Свердловск. Не вовремя меня тогда угораздило… — и Паша угловато помахал перед собою своей левой рукой.

— Да, слышал, дружище, слышал. И даже был у тебя с наркомом в больнице, но тебе не до нас было. Лежал пластом и о своей трубе бредил… Вот что, милок, когда встретим ребят, едем ко мне, побеседуем по душам. С женой познакомлю. Да ты ее знаешь… — и быстрая усмешка мелькнула под сениными усами. — Где ты остановился?

— Как всегда — в нашем дворце инженеров на Васильевском…

— Ну и напрасно, ехал бы ко мне…

Но дальше разговаривать было трудно. Толпа встречающих на перроне все прибывала. Собственно, перрон трудно было назвать перроном в его старом понятии.

Огромное, крытое легким стеклянным куполом здание между бывшей Лиговкой и бывшей Гончарной улицей, с десятками рельсовых путей и паутиной проводов над ними — ничего не напоминало узкий каменный и стеснительный ящик старого «Николаевского вокзала». Уже лет пять, как трехпутная линия Ленинград-Москва была полностью переведена на электрическую тягу, старое здание вокзала было заменено новым, изумительным по своей смелости и красоте.

II

…Глухое гудение моторов, и длинное, змеевидное тело поезда с тупоносым электровозом подползает к перрону. Плохо пришлось бы тем, кто когда-то назывались беспризорниками, — и их уже давно нет в СССР, — пожелавшим бесплатно проехаться на электропоезде 194… года… Ни подножек, ни тамбуров, ни буферов, ни растяжек — ровно ничего, к чему можно было бы прицепиться не только человеку, но даже котенку. Сплошная гладкая полированная стенка с наглухо закрытыми окнами, вдоль которой лишь скользят встречные струи воздуха, не встречая лишнего сопротивления.

Грохот оркестров, приветственные крики, лес знамен и поднятых рук, блеск восторженных глаз, гул десятков тысяч голосов на площади, — незабываемая симфония радости и победы…

Вот и они, обветренные, знакомые близкие лица — и среди них лицо Яшки Скляра, прильнувшее к зеркальной поверхности оконного стекла…

— Ого! видал, Сеня? Это он, наш Яшка, помнишь?

— Как не помнить! А если бы и забыл, то вспомнил бы полгода назад…

— Это ты о воздушном бое у Нарвы?

— А то о чем же! Ведь это Яшка, командуя эскадрильей своих стратолетов, сбил вражеский флагманский корабль. Эта победа решила тогда успех всей операция.

Легкая, синяя, с бронзовыми обводами сенина машина в десять минут домчала друзей к дому.

Со своей женой, собственно, Сане нечего было Павла знакомить. Когда на Пашку, Павла Ивановича, глянули серые знакомые глава Маши, — церемония представления упростилась да чрезвычайности. Пашка чертыхнулся, попросту притянул к себе голову хозяйки здоровой рукой и затем и раз и два сочно поцеловал её в обе щеки…

— Ай да Сенька… А я что говорил! Поженились-таки!

Спорить не приходилось.

В расспросах и воспоминаниях пролетело полвечера. Было о чем рассказать друг другу…

Марья Алексеевна, профессор физики индустриального института, автор полдюжины статей о строении протона, перепечатанных за границей, руководитель бригады, успешно штурмующей атомные твердыни.

Выросли и другие. Не без участи я Вани и Сани новые мичуринские устойчивые фруктовые сады зазеленели в Ленинградской области и успешно наступают в Карелию. Малыш — это о нем писали два года назад в связи с пуском нового машиностроительного гиганта на Ангаре. Никто не сидел без дела — особенно последние трудные годы, когда грозившая война стала у порога страны и когда для победы потребовались двойная энергия, сила и выносливость… Эти три качества и принесли в последнем бою окончательную победу…

III

Когда схлынул поток воспоминаний, Маша обратилась к Паше с просьбой, рассказать ей подробности о начале грандиозной, только что закончившейся постройки, где Паша едва не кончил свою карьеру.

— Да, да, — присоединился к ее просьбе Сеня, — расскажи мне о Новинском, — жаль, не дожил старик до завершения своего дела. Ведь ты был одним из первых энтузиастов, поверивших в его затею…

— Затею? Возьмите, гражданин, ваши слова обратно, — возмутился Паша. — Хороша «затея», которая помогла нам теперь победить, которая укоротила расстояние между Днепром и Амуром да полусуток езды… Затея!

И, раскурив трубку, Павел снова перелистал перед друзьями страницы своих воспоминаний.

— Новинский, говоришь ты? Да… Я, — кажется, это было в 1938 году, — работал тогда над электрификацией южных железных дорог. Мы только что закончили опыты с новым электровозом, развивавшим 210 километров в час… Тогда это казалось нам пределом. Вот там-то я и познакомился с инженером Новинским. Он пришел ко мне, чтобы предложить кое-какие изменения в конструкции тормозов — я забыл сказать, что он консультировал наши работы. Обычно довольно молчаливый и замкнутый — таким я его знавал на двух-трех заседаниях Экспертного совета, — он на этот раз был как-то возбужден и даже разговорчив выше обычного… Я приписал это удаче наших последних испытаний модели «К», но ошибся. Дело было в другом. Оказывается, Новинский только недавно закончил и отправил в Москву чертежи с расчетом своей «вакуумной дороги».

— Мысль заключить поезд я закрытую герметическую трубу с выкачанным из нее воздухом настолько проста, что не нуждается теперь в доказательствах своей рациональности. В самом деле, чем выше скорость поезда, тем выше значение сопротивления встречного потока воздуха. Даже в наших идеально обтекаемых сверхскоростных электропоездах сопротивление воздуха пожирает до 3/4 мощности двигателя… Так что, вообще говоря, не приходится мечтать о скоростях наземного транспорта выше 350 километров в час. Авиация, говоришь? Верно, но учти, что на самолете весом в несколько тонн установлены двигатели в сотни лошадиных сил. Получается для массового транспорта вещь не очень-то выгодная. Недаром авиация за последние десять лет перешла в стратосферу, где сопротивление воздуха во много раз меньше и где летают теперь известные вам стратопланы и ракетопланы.

А вот инженер Новинский поступил очень просто. Если мы не можем скоростной поезд перетащить в стратосферу, то нельзя ли стратосферу перетянуть на землю? Так поставил он вопрос. «Возьмем, — говорил он, — достаточно прочную трубу, выкачаем из нее воздух и пустим наш поезд в пустоте, где он, не встречая сопротивления воздуха, может развить, при соответственном уменьшении трения о рельсы, скорость в сотни километров в час…» Он, кроме того, дал совершенно революционное решение — заменить колеса стальными полозьями на графитовой смазке, ввел так называемую «воздушную подушку» между плоским рельсом и полозом, наконец, разработал принятый теперь в авиации свой тип реактивного двигателя, дающего локомотиву поступательное движение силой реакции вырывающихся газов… Он вначале мечтал о 500 километрах в час, но дальнейшие опыты показали возможность достижения 800-1000 километров… Правда, этого мы добились не скоро.

Наша бригада сразу учуяла тот грандиозный переворот, который внесет в дело скоростного транспорта «вакуумная дорога» инженера Новинского. Молчаливый старик и сам это понимал не менее нашего, целиком отдавшись осуществлению своего проекта.

Словом, коротко сказать, дело у нас закипело. Да ты, Сеня, и сам здесь в свое время руку приложил… Комсомол взял новую идею под свое шефство. Опытный стокилометровый участок в 1/4 натуральной величины показал полную практичность и осуществимость идеи Новинского. А политическое и народнохозяйственное значение нового вида транспорта было сразу понято. Ну, что еще, — вот, пожалуй, и все о моем участии в начале работ. Дальше вы сами знаете.

В 194… году было решено построить несколько вакуумных линий, сведших расстояние от Тихого океана до наших западных границ к 12 часам пути. И это не для немногих десятков и сотен пассажиров на стратопланах, а для десятков миллионов тонн грузов и сотен тысяч людей… Получилось так, будто наша восточная граница приблизилась к западной на расстояние в 600 километров — если мерить по старому способу железнодорожных сообщений.

Многомиллионный советский Китай и Монголия почти вплотную подошли к рубежам Белоруссии… Что это дало стране, вы знаете лучше меня…

Я потерял на стройке этой 12.000-километровой трубы свою левую руку — недорогая расплата! Многие потеряли за этот год кое-что большее… Ну, что ж! — закончил Паша, — победа!

— И еще какая победа! — не удержалась Маша. — Да, такая победа стоит любой цены…

И друзья вышли на балкон.

Широкая водная гладь залива — бывшей «Маркизовой лужи» — рдела красками заката. Белыми черточками обозначались следы легких спортивных глиссеров. Тонкой цепочкой виднелась узкая полоса Кронштадтской дамбы, верного сторожа Ленинграда от наводнений. Легким звоном где-то в синей выси вибрировали серебряные винты многоместного пассажирского самолета. Ребячий гомон несся снизу, из зелени прибрежного парка. Утром шел дождь, но сейчас и на западе и на востоке небо было спокойно и чисто…

ЛЕНИНГРАДСКИЕ ПУСТОТЫ

Фантастический очерк

Рис. Б. Кожина

Аспирант Геофизического института Вержбицкий имел право сравнить себя с астрономом Леверрье, открывшим, как говорили о нем, планету Нептун «на кончике своего пера», в тиши кабинета. Вержбицкий, впрочем, открыл не планету, а непонятные огромные пустоты на семикилометровой глубине в гранитной толще — под Ленинградом. Он открыл их за четвертым десятичным знаком новейших сейсмических наблюдений…

Проверка при помощи искусственных взрывов полностью подтвердила сенсационное открытие молодого ученого. Это открытие оказалось загадкой для геологов. Наиболее правдоподобной была гипотеза академика Ушкина, сравнившего эти пустоты с пузырьками газа, не успевшего выйти из застывшего чугуна.

Дальнейшими исследованиями эта гипотеза также подтвердилась. Подземные ленинградские бездны оказались не пустыми: они были полны сжатым до многих атмосфер водородом, некогда пытавшимся раскаленным потоком прорваться на поверхность расплавленной магмы…

В самой гуще последующих событий стал инженер Ростовцев. Этого коренастого, крепко сбитого человека с копной торчащих во все стороны рыжих волос и неизменный его желтый портфель, набитый чертежами полуфантастических проектов и слом, очень хорошо знали все участники энергетических совещаний. На этот раз проект инженера Ростовцева в первом же туре словесных битв и ученых дискуссий встретил восторженную поддержку технической молодежи.

— Ленинград, — спеша и волнуясь, говорил Ростовцев, — никогда ее был досыта обеспечен дешевой энергией. Мы бросили сюда все, какие только могли, гидроэнергетические ресурсы. Донецкий уголь давно уже забыл дорогу на север. Торф и сланец уравновесили энергетический баланс Ленинграда, дав ему и свет, и двигательную силу, и тепло, и множество химических ценных продуктов. Но все ли энергоресурсы нами использованы в достаточной мере? Нет! Например, ветер. Сила эта, конечно, капризна и непостоянна, но недавно законченные мощные ветросиловые установки в Крыму, качающие воды Днепра на засушливые степи нашего юга, доказали свою полную осуществимость и выгодность. Спешу, впрочем, оговориться: эти ветростанции работают в тесном союзе с мощным горным Варнутским гидроаккумулятором. Во время избытка ветровой энергии в Варнутское водохранилище накачивается морская вода, а когда ветра нет, эта вода пускается в турбины гидростанции, построенной у берега моря. Такая система позволяет отлично выравнивать непостоянную ветровую энергию. Почему нельзя устроить нечто подобное и под Ленинградом?

Тут докладчику задали не лишенный коварства вопрос: где же это на ленинградской низменности он думает устроить свои «горные» водохранилища? Не на высоте ли 40 метров, у Дудергофских высот?

Но инженер Ростовцев был не из тех, кого легко сбить насмешливой репликой… Угловатым движением рук он взъерошил себе волосы и мгновенно стал похож на рассерженного ежа…

— Сорока? Нет, по сорока, а четырех тысяч метров! Прошу пас быть немного диалектиками в этом вопросе. Не все ли равно — качать воду на высоту, например, тысячи метров — в резервуар, построенный на горе, или выкачивать ее с глубины той же тысячи метров из подземной пещеры? Не все ли равно, как получить обратно часть затраченной на качание энергии: при опорожнении горного водохранилища или при наполнении подземного водоема? В первом случае гидростанция и электронасосы стоят на поверхности земли, а во втором — они запрятаны глубоко под землей: вот и вся разница…

Пробить консерватизм технической мысли иногда бывает труднее, чем километровую толщу гранита, и остроумное предложение инженера Ростовцева в свое время оставалось без внимания. Но неожиданное обнаружение под Ленинградом естественных глубоких каверн сразу оживило интерес к его подземному гидроаккумулятору. Огромный объем этих загадочных подземных пустот (их определяли не то в 15, него в 20 куб. километров) позволял говорить не только об аккумулировании энергии, но и о получении в продолжение ряда лет, пока не заполнятся все пустоты водой, — нескольких миллионов сил дешевой энергии, не считая, примерно, такой же мощности от использования тепловой энергии самого водорода.

Необычным проектом заинтересовалась широкие технические круги и общественность. Желтый портфель и рыжая шевелюра Ростовцева мелькали почти одновременно в нескольких этажах дома СНК в Охотном ряду. Ростовцев стал постоянным гостем в Смольном, в Электротоке, на фабриках и заводах…

Настойчивость автора и убедительный язык его цифр одержали победу. Проект «Подземгэс» был утвержден в надлежащих инстанциях, и через год после открытия геолога Вержбицкого, его знаменитых ленинградских «каверн», на 25-м километре по Октябрьской жел. дороге вырос новый, не показанный ни на каких картах поселок.

Проект сам по себе был ясен и прост. На некотором расстоянии друг от друга ведутся две шахты по три метра в диаметре. Верхние сто метров приходятся на долю плывунов и ленточной синей глины. Этот участок придется одеть в прочную железобетонную броню. Дальше, на много километров вглубь начинается царство гранита. Пробить его семикилометровую толщу должен был новый электробур все того же неугомонного инженера Ростовцева.

Эта механическая «землеройка», как ее в шутку назвали на заводе, который изготовлял оборудование новой постройки, состояла из металлического цилиндра с массивным диском в три метра диаметром, снабженным двойным рядом резцов из специальной сверхтвердой стали. Диск этот приводился в быстрое вращение посредством электромотора в несколько тысяч лошадиных сил, заключенного в металлическом кожухе. Раздробленная порода в виде мелкой каменной пыли мощной струей сжатого воздуха уносилась из скважины на поверхность.

Первые же испытания показали прекрасную производительность новой буровой машины. Поддерживаемый системой мощных подъемников и прочных тросов из нового легкого сплава, электробур день за днем, метр за метром вгрызался в гранитную монолитную массу. Все операции были автоматизированы и механизированы. Работы шли днем и ночью. Для получения синтетического аммиака был выстроен химкомбинат. Проложена сеть трубопроводов до города и к южным теплоцентралям. Заканчивался монтаж аппаратов для газоочистки. Устье шахты было опоясано стальной броней затворов и вентилей. На соседней шахте, предназначенной в качестве трубопровода для будущих подземных гидроцентралей, на глубине 2 000, 4 000 и 6 000 метров были устроены боковые штольни и выемки для колес Пельтона и установлены генераторы мощностью в 120 000 киловатт каждый. Каждая из подземных электростанций должна была иметь по десяти таких гигантских машин.

Постройка «Подземгэса» была настолько новым и грандиозным делом, что никакие старые шаблоны не могли здесь найти применения. Приходилось искать, выдумывать, изобретать и побеждать сопротивление природы на каждом шагу. Но инженер Ростовцев давно уже не был одинок в своей работе. Сотни ученых и техников думали, изобретали, испытывали, искали и… находили то, что было необходимо для разрешения поставленной задачи.

Вся страна с неослабным вниманием следила за ходом работы. «Подземстрой» стал не менее популярен, чем некогда Волховстрой и Метрострой. На страницах газет, где ежедневно помещались сводки о суточных добычах металла и угля, появлялись цифры ежедневной проходки шахт.

К началу второго года работы подошли к концу. Шахта № 2 и гидростанции были почти полностью закончены, оставалось пробить последние десять метров породы. Шахта № 1 немного отстала из-за нескольких аварий с электробуром.

Ночью, накануне пробивки последней перемычки, почти никто не сомкнул глаз. Крупнейшие газеты прислали на строительство своих специальных корреспондентов. Радио сообщало бюллетени о ходе работ через каждые шесть часов. Уже убирали ненужные части из буровой выемки…

И вот в прекрасный весенний день краны и затворы были открыты и горячий водопроводный газ пошел куда надо: на электростанции, в дома, на заводы… Химики чувствовали себя именинниками, торжествовали теплофикаторы, но героями дня стали теперь бесспорно энергетики.

Вскоре была открыта и вторая шахта. Невские воды с ревом хлынули в темные отверстия приемного канала, прошли через очистные решетки, вихрем промчались по шахте, крепкой, как сталь, ударили в полированные лопатки колес Пельтона и ринулись дальше в темную бездну, чтобы отдать свою энергию на второй подземной гидроцентрали. В работу были пущены пока первые две станции, третью было решено ввести в строй, когда в ней возникнет необходимость. Ленинград стал городом самой дешевой электроэнергии в мире, и оптимисты пророчили, что через год-полтора, когда окончательно исчезнут заводские трубы и печи в домах, вытесненные в три раза более экономными электропечами, — над городом Ленина будет такое же синее небо, как в Крыму.

Через два месяца после окончания «Подземстроя» появление инженера Ростовцева на энергетической конференции превратилось в настоящий триумф. Оказалось, что противников идеи подземных гидроаккумуляторов никогда и не существовало на свете… Прежние горячие оппоненты Ростовцева жали ему руки, прибавляя при этом, что они, собственно, в принципе всегда были «за»… Это было почти так же неожиданно, как и открытие ленинградских пустот…

А между тем, в голове инженера Ростовцева уже копошились какие-то новые мысли и планы. Можно не сомневаться — он не станет долго держать их под спудом. Придет пора — узнаем об этих планах и мы.

ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ ЛЕТ

Научно-фантастический роман

От автора

Успехи техники и научные завоевания последних лет в корне изменили весь уклад жизни культурного человечества. Трудно подчас поверить, читая журналы и книги хотя бы середины прошлого столетия, что ведь это наше «вчера» — настолько поражает размах и мощь материальной культуры нашего «сегодня». Что же можно подумать тогда о завоеваниях «завтра»?

Телефон, фонограф, кинематография, радио, авиация, подводное плавание, электрический свет, электрическая передача энергии, электрические железные дороги, поразительные успехи химии, искусственные краски, получение азотистых соединений из воздуха, пышный расцвет химической промышленности, невиданные по своей мощи машины, орудия для обработки металлов, изумительная механизация целого ряда производств, непомерный рост железной индустрии, гигантские суда, здания, уходящие в небо, туннели и каналы немыслимых раньше размеров, чудовищные средства взаимоистребления, — все это было достигнуто лишь в последние полвека, и, точно лавина, падающая с гор и все ускоряющая свое движение, этот успех технических знаний с каждым годом растет вширь и вглубь, суля нам в ближайшие полвека такие возможности, которые пока доступны лишь провидению романиста.

Но этого мало. Мир вступает в новую эру, где в корне изменяются прежние взаимоотношения классов. Правильнее будет сказать, мир идет к эпохе, где «классов» вовсе не будет и где все человечество составит единую трудовую семью… Какие подавляюще-огромные перспективы перед техникой и наукой откроет это грядущее, о наступлении которого мечтали, отдавая свои силы, жизнь и здоровье, лучшие люди всех времен и народов…

В великом труде и борьбе нам приходится расчищать почву старого мира и закладывать первые краеугольные камни величественного здания будущею социального строя. Рядом, бок о бок работают здесь инженер и рабочий, ученый и художник, мужчина и женщина… Задачи ближайших дней нам ясны и понятны… Быть может, ясен и общий план новою здания. Но не нам суждено дождаться его завершения… Это увидят дети наших детей…

А жаль… Хотя бы на мгновение заглянуть туда, в этот волшебный мир будущего, где нет нужды, нет организованного насилия человека над человеком, где природа не злая мачеха, а покорная раба, где мыслям просторно, где царит разум, красота и гармония…

Какие новые силы природы придут на службу свободному человечеству, какие невиданные механизмы избавят, наконец, его от многовекового подневольною труда, какие тайны откроет наука?

Платон, Кампанелла, Томас Мор, Уильям Моррис, Беллами, Уэльс и много других писателей пытались неоднократно приподнять хоть край этой туманной завесы будущего, понимая его каждый по-своему. Будет ли жизнь такова, как они о ней пишут?

На это трудно ответить.

Можно сказать лишь одно, что успехи техники и научные завоевания, наверное, оставят далеко за собою самую смелую фантазию современного писателя…

Автор этих очерков, объединенных под общим заглавием: «Через тысячу лет», далек от мысли дать здесь всеобъемлющую картину будущего строя. Он хочет лишь, придав этим очеркам беллетристическую форму, поделиться с читателем некоторыми своими техническими мечтами о жизни наших далеких потомков, — мечтами, которые могут служить для многих единственной яркой путеводной звездой в сумерках нашего настоящего…

Глава I

Два слова о себе. — Мимолетная встреча. — Я, с лучшими намерениями, устраиваю трамвайное крушение на улицах Берлина. — Больница. — Я в доме у профессора. — Наши беседы. — Сумасшедший или осуществленная фантазия. — Времени нет. — Я знакомлюсь с хрономобилем. — Корабль времен. — Опыт поездки в прошлое. — Я вижу своего двойника. — Как можно создать легенду о привидении. — По ледникам северной Европы. — Мы едем в будущее. — Полный ход вперед! — Мы причаливаем к XXX веку.

Когда живешь день ото дня, делая то, что умеешь, и то, что надо делать в каждый данный момент, когда знаешь, что одинаковые причины влекут за собой одинаковые последствия, — жизнь тогда кажется удивительно простой и несложной.

Жизнь… Где она?

Сперва работа, потом отдых, иногда развлечение. Книги, разговоры, слова… Что еще? Да, любовь, или то, что за нее принимаешь… Кажется, все. Впрочем, нет! Иногда тоска, сомнение в себе и во всем этом проклятом круговороте, называемом жизнью.

С 1916 года — я инженер. Работаю на заводе. По специальности — механик. Когда устаю — беру отпуск и зарываюсь в лабораторную работу, — значит, не чужд изобретательству. Кое-что удается. Мой механический зернопогрузчик работает в одном из наших портов… К фантазиям мало склонен — некогда, настоящей срочной работы довольно, хотя иногда помечтать не прочь…

Года два тому назад сбылась одна такая моя мечта — удалось побывать за границей. Завод наш начал делать турбинные регуляторы и откомандировал меня и еще кое-кого из нашей инженерской братии на германские машиностроительные заводы.

Командировка моя подходила к концу, и недели через две-три я уже должен был отправляться обратно домой. Но судьба судила иначе, и мне пришлось, благодаря чистейшей случайности, пережить такие моменты, которые не скоро изгладятся из моей памяти…

Однажды, как всегда, около четырех часов, я возвращался к себе с завода. На углу Фридрихштрассе я остановился перед витриной книжного магазина, заглядевшись на выставленные книги.

Легкое покашливание заставило меня обернуться.

Рядом со мной у окна стояла любопытная фигура. Это был высокий, худощавый старик в серой «разлетайке», каких теперь уже никто не носит, и в широкой фетровой шляпе, из-под которой выбивались седые пряди волос и поблескивали острые, умные глазки, закрытые круглыми роговыми очками. Я бегло успел заметить его профиль — крупный, слегка крючковатый нос, впалые щеки и редкая растрепанная бородка клинышком. Странно: какое мне было, в сущности, дело до этого незнакомца? А между тем, повинуясь какому-то необъяснимому предчувствию, моя мысль несколько раз возвращалась к высокому старику в крылатке…

Начинал моросить дождь. На одной из улиц шел ремонт трамвайной линии; асфальтовая мостовая между рельсами была разрыта, и вдоль пути, точно длинная коричневая змея, лежали заготовленные новые шпалы.

Только что я перешел линию рельс, как услышал слева от себя глухое гудение трамвая и чей-то легкий крик. Инстинктивно оборачиваюсь. Вижу: мой незнакомец с пакетом в руках пытается перебежать путь, спотыкается, падает, запутывается ногой в длинных полах своей одежды, а двухглазая трамвайная морда уже здесь, совсем близко… Вожатый, наверное, не видит: вечер, серое пальто на сером фоне бетона и, вдобавок, этот проклятый туман…

Дальше все пошло, как в хорошей американской киноленте.