Помоги проекту - поделись книгой:
— А где ты был, Яган Васильевич? Я искал тебя в Москве, но ведь ты знаешь, малолетним стольникам со двора строго-настрого запрещено отлучаться.
— О, Васенька, я так много увидел в Москве и много узнал нового. Жаль, что братец твой Иван в Москву уехал. Буду заниматься с тобою и с Никифором. И вот что я решил: теперь лето и самое время проводить уроки на свежем воздухе. Будем ходить по здешним краям, собирать предметы натуральной истории, исследовать реки, горы и овраги, старинные славянские городища. Никифору ходить трудно, так что большую часть дороги пройдем с тобой. Я полагаю, что Никита Алексеевич меня за это не осудит, когда приедет из Дмитрова.
— Да это просто превосходно, Яган Васильевич! — Вася с восторгом бросился учителю на шею. — Пойдем в путь сейчас же!
— Ну, нынче вечером проведем обычный урок в этих стенах. А завтра поутру, пожалуй, и тронемся в путь, испросив благословения у матушки Фетиньи Андреевны.
Ввечеру Вася явился к учителю с большой тетрадью, перьями и чернильницей.
— Этот урок мы посвятим русской словесности. А точные науки будем осваивать в полях, на природе Дмитровского уезда. Книжная речь и речь разговорная на Руси разнятся чрезвычайно. Я полагаю, что жизнь будет их непременно сближать, но пока писать следует совсем иначе, нежели говорить, хотя Европа эту задачу сближения для себя уже решила. Итак, записывай книжные слова и их разговорное объяснение. — Орндорф принялся медленно диктовать: — Область — власть, позор — зрелище, скрания — виски, село — поле, стогна — площадь, десный — правый, шуий — левый, дебелый — грубый, лоно — колена, укоризна — оскорбление, изволити — избрать, праздновати — бездействовать, шары — цвета, заушение — удар по щеке, домовит — хозяин…
Вася обмакивал перо в чернильницу, старательно выводил буквы, чтоб не наделать ошибок и не уронить на чистый лист кляксу.
— Теперь запишем слова-синонимы, что понимать следует как слова, которые звучат по-разному, но значат одно и то же. — Учитель думает немного, затем, встав за Васиной спиной, произносит неспешно: всуе — вотще — втуне, рана — язва, житие — живот — жизнь, утроба — лоно — чрево, медлити — закоснити, безбрачный — безженный, прах — персть, селенная — вселенная — подсолнечная, восхищение — восторг, лишен чего — праздней — тощ, пропасть — бездна, целовати — лобызати, нужда — потреба, польза — корысть, промысел — смотрение, пиянство — шумство, выя — шия… — Успеваешь за мной, Вася?
— Пиянство — шумство, выя — шия, — успеваю, Яган Васильевич.
— Сие все выучить тебе надлежит к следующему уроку. А теперь запишем диктант на грамотность твою. Пиши за мною:
«Азов — город на устье Дона, к морю на северной стороне. Прежде от грек имянован Танаис и Танаин, был на острову против того же места. Оным прежде владели куманы, или половцы, и в 1102 годе по Христе был князь Азуп, о котором помнят, что в свое время его Азуп назвал, а потом Азов переменено. Греки или паче генуезцы по овладении Херсонеза Таурийского, или Крыма, во оном жительство имели даже до 16 ста и турками частью выведены, частию в магометанство превращены. Турки, оной взяв, именовали Азак, то есть дальний, или украиный, руские перво взяли его в 16 сте, но через три года паки чрез договор возвратили. Ныне осажден войсками государя царя Петра Алексеевича, поелику выход для России к морю Черному запирает».
Вася заканчивает диктант, закрывает и отдает учителю свою тетрадь и вслед за ним выходит из дому в сад. Тут вырывается из рук няни Никифор и бежит к ним. Так втроем они гуляют по молодым липовым аллейкам, и учитель рассказывает мальчикам, что приключилось с ним и что видел он в Москве.
— Никита этого не знает, а тебе, Васенька, приходилось ли видеть государев печатный двор? Нет? Это, я скажу вам, удивительное сооружение, делающее честь великую Москве. Кто первую книгу в России напечатал? Верно, Иван Федоров. Типография его здесь размещалась в 1563 году. А в начале нашего столетия в самой середине Печатного двора, супротив въездных ворот, под прямым углом к Китайгородской стене встало здание типографии — Большой палаты, окруженной избами-мастерскими. Двор отделяется от улицы забором, и на деревянных воротах вырезано геральдическое изображение Льва и Единорога — это герб Печатного двора. В 1679 году часть Большой палаты разобрали и возвели новое здание из двух двухэтажных палат, объединенных сенями, — Правильную и Книгохранительную палаты. Строили псковские каменщики Степан Дмитриев и Иван Артемьев. Краски снаружи и внутри столь яркие и богатые, что поневоле зажмуришься, — труды артели иконописца Леонтия Иванова. Потом выстроили и третий корпус вдоль Никольской улицы, под шатром. В нем теперь находится Приказ книгопечатного дела. Тут я и работал, покуда по доносу какого-то монаха не был схвачен, закован в цепи и посажен в яму, где просидел на одной воде целую неделю. По счастью, случился в Приказе боярин Татищев, который и вызволил, поручившись за меня, что никакой я не аглицкий вор, а простой учитель детей его родственника. Помог мне в Спасские школы устроиться, что Славяно-греко-латинскою академиею именуются, или еще академией Симеона Полоцкого, это в народе. Здесь учил и сам учился, было чему.
— А как она появилась в Москве, эта академия, Яган Васильевич, и отпустит ли тятенька нас с Иваном туда учиться? — спрашивает Вася.
— Учиться непременно надо, Вася, и тебе, и Ивану, и Никише… Был прежде на территории Спасских школ древнейший московский монастырь Николы Старого, это еще в четырнадцатом веке от рождества Христова. Монахи чревоугодничали и пьянствовали, иногда молились, полагая, что все от бога. Гюйгенс обосновал и обозрел выдвинутую Коперником теорию мироздания. Родившийся в самом центре Италии за сорок три года до рождества Христова поэт Публий Овидий Назон разделял мнение Гесиода и Лукреция, древнегреческих философов-материалистов, согласно которому материя существовала всегда. Как величественно рисует он картину мироздания:
Постичь вселенную, созидать и строить может только человек:
Так вот, от монастыря, о котором я сказал, обособился более полувека назад новый монастырь, огражденный Никольской улицей и Иконным рядом. Его назвали Заиконоспасским. В 1635 году в нем образовалась общенародная школа, потом школа для грамматического ученья, а еще с середины нашего века монастырь этот стали звать учительным. Монахи тут были ученые и учителя. Двадцать лет здесь была школа Симеона Полоцкого. Он умер в 1680 году, и я видел его могилу в нижней церкви монастырского собора. Как ни пытаются предать его забвению, а это был муж великий для просвещения России.
Учитель садится на скамью в тени, усаживает рядом воспитанников, справа Васю, слева Никиту, обнимает их за плечи.
— Симеон Полоцкий родом белорус. В 1655 году деды ваши служили в ратном деле царю Алексею Михайловичу, а царская ставка была в Витебске. Тогда и явился к царю учитель двадцати семи лет отроду, бедняк и неудачник Симеон из Полоцка. Он потом будет учить царевичей Алексея и Федора Алексеевичей: ведь окончил Киево-Могилевскую академию и Виленскую иезуитскую академию, не зря прозвали его латинником. А пока Симеон читает в Витебске царю стихи свои во славу царскую. Зимою 1660 года он приехал в Москву, и опять слушает царь его «Стихи согласные» и «Стихи утешные к лицу единому». Прославляя в них Алексея Михайловича, не забыл упомянуть и себя, чтобы и царскому слуху польстить, и дать самому себе выгодную характеристику:
В конце 1663 года Симеон Полоцкий опять в Москве, а через год его приближают ко двору, и он делается первым в истории России придворным поэтом. Царь русский услыхал от него то, что хотел услыхать: «Ты — солнце». Эти стихи прозвучали в Москве на несколько лет раньше, чем даже при дворе «короля-солнца» Людовика XIV. Мягкий и вкрадчиво-обходительный, Полоцкий, пользуясь покровительством Алексея Михайловича и преодолевая сопротивление и козни завистников, открывает свою школу в Заиконоспасском монастыре. Потом пишет устав академии для России. С его именем пришла культура Европы, Польши и Литвы, Украины и Белоруссии. Я изучал в сей раз наследие Полоцкого в Москве — оно огромно. История западная и античная хорошо выражена в его стихах, в них же — знания но географии, зоологии, минералогии. Был у него и школьный театр, и ныне он жив попечительством царя Петра. Сколько комедий было в нем поставлено! Полоцкий написал более тридцати тысяч стихотворных строк. О зверях и птицах, драгоценных камнях, разных людях. И всегда оставался педагогом, хорошим педагогом, а славословье в адрес царя ему можно простить. Он вводит в российское стихотворчество силлабическую поэзию: в строке одиннадцать или тринадцать слогов, ударение, длина слога не имеют значения. Васенька, вспомни, какую комедию написал Полоцкий?
— «Притча о блудном сыне», Яган Васильевич!
— Верно. А еще многие учебники, «Псалтырь рифмованную», «Жезл правления», «Орел российский» — книга, что вошла в сборник «Рифмолегион». Ну и, конечно, «Вертоград многоцветный» — стихотворную энциклопедию, назначенную для чтения читателю «благородному и богатому, худородному и нищему».
Сгустились лиловые тени сада. Прильнув к плечу учителя, сладко уснул маленький Никиша. Орндорф шепнул Васе:
— Сбегай, Васенька, за няней, пусть отведет в дом и уложит спать Никишу.
— Но я хочу еще слушать о Симеоне Полоцком, — просит Вася.
— Что ж, приходи, я буду тут, покуда не стемнеет. Ну, беги же!
Приходит нянька, ворчит, что дите совсем уморили ученьем своим, прежде, мол, и без ученья господа изрядны собою были. Но проснувшийся Никиша дает увести себя не прежде, чем получает уверенье, что братец с учителем поутру без него не уйдут в поле. И снова Вася рядом с наставником своим, слушает его рассказ. В тишине сада слышно, как звенит на перекате речная вода и трепещет крылышками за кустом мотылек. В конце аллеи белеют сквозь редкий сумрак две небольшие мраморные фигуры — еще прадед матушки Фетиньи привез их из немецкой земли. Статуи долго лежали в сарае, все не решались их выставить в саду, — местами мрамор потемнел, покрылся известняком, но еще видна была рука доброго мастера. Учитель указывает туда рукою, говорит Васе:
— Славно чувствует новое время твой батюшка. Гармонию высокого искусства нельзя прятать от глаз человека. Сие есть весьма хорошая копия итальянской работы с древнегреческого оригинала. А оригинал сделан сыновьями великого Праксителя — эллинами Тимархом и Кефисодотом в третьем веке до рождества Христова. Симеон Полоцкий тоже ученикам своим прививал основы искусства, помимо словесности, художествам и скульптуре обучить спешил. Талантливый был у него ученик-поэт Сильвестр Медведев. Теперь его имя и называть не велят, но народ помнит. Изгнали из Москвы иезуитов, а заодно причислили к ним Полоцкого и учеников его. Добро, своей смертью успел умереть 25 августа 1680 года, так и не дождавшись открытия своей академии. На камне надгробном Симеона Полоцкого вырезали стихи Сильвестра Медведева из написанной им «Епитафии»:
— Яган Васильевич, а ты видел Сильвестра Медведева? Он, наверно, учительствует там, где и Симеон Полоцкий учительствовал?
— Нет, Вася. Как состоялся в Москве в 1690 годе церковный собор, что предал анафеме иезуитов, заодно напали и на так именуемое латинство. Царь Петр хотел было воспрепятствовать казням ученых людей, да где там… Силу еще полную не набрал молодой наш царь. Сильвестра Медведева ложно обвинили, будто бы он в заговоре был на покушение на царскую жизнь, истязали в пытошном застенке и казнили страшною смертию. Анафеме преданы ныне и книги Симеона Полоцкого. Только палачей-то позабудут, а Полоцкого никогда…
Все лето бродили Вася с учителем по окрестностям. Вася учился составлять карты местности, в глубоком Парамоновском овраге на срезе земли находил пласты, разным эпохам принадлежащие, умел уже определять на глаз расстояние, а также высоту далеких предметов, не приближаясь к ним. Взявши заступ, уходили к валам древних городищ, раскапывали там землю и извлекали на свет осколки кувшинов, медные мечи и каменные стрелы. Учитель показывал, как зажечь огонь на ветру или под дождем, как устроить ночлег, если ночь застанет в поле или в лесу. Собрав деревенских ребят малых, уходили по берегам реки Лутосни к селу Высокому искать диковинные камни. Вася носил с собою тетрадь и по указанию учителя вписывал туда всякий день свои наблюдения, как бы письма к отцу писал: «Нынче быв в двадцати верстах от нашей деревни, и по известной Вам речке Лутосне шли с учителем и посылали ребят малых, собрал каменья фигурных не малое число, между которыми суть весьма удивления достойные, а именно: раковина большая с ребрами, каковых здесь нигде не видали, корну аммонис, на котором со стороны лист дерева со всеми жилками изображен, круглых колесцами со скважнями разных великостей более 100; губы березовые, окаменелые, довольно фигуру сохранившие, и другие тому подобные, которые, ежели потребно, можем прислать Вам в Дмитров…»
— Учись, Вася, примечать, откуда какое названье берется, — говорил учитель, когда устраивались они на отдых где-нибудь у родника. — Вот, например, Лутосня-река: на ней в старину, сказывают, лотосы цвели — цветы индийские. Монах, по рассказам, привез из далекой Индии. Так что польза и от монахов есть подчас. И польза немалая. Пять монастырей-сторожей в самой Москве Москву охраняют, а сколько еще окрест нее. Троице-Сергиев монастырь, например, жизнь царю Петру спас, а историю Пересвета и Осляби — монахов-иноков троицких — ты ведаешь. Немало ворогов пало у стен неприступных русских монастырей.
Любимыми походами Васи Татищева были два пути: на запад, где в семи верстах от Горок стояло село Андрейково, и на восток, где за парамоновскими оврагами, у деревни Стреково, был сказочный родник. Отправляясь поутру, учитель с Васей успевали к обеду воротиться. В Андрейкове Орндорф вымерял своими приборами, что тут самое высокое место окрест Москвы. Сто пятьдесят сажен высоты над поверхностью моря показал прибор, в коем в стеклянных трубках переливалась ртуть. Никита Алексеевич андрейковскому помещику Тынянову лес свой уступил по сходной цене, а тот в благодарность дозволил надстроить каменную птишную избу, лесенку наверх приделать, дабы можно было телескоп установить и с Андрейковской горы, поскольку от нее до звезд ближе всего, небесные светила наблюдать. До родника и вовсе было лишь три версты. Путешественники поэтому брали с собою и малолетнего Никишу. Побродив по оврагам и насобирав диковин, спешили они к Стрекову. Здесь, на правом берегу Волгуши, под горой, находил учитель деревянный сруб, совершенно затененный раскидистыми кустами. Когда Вася впервые заглянул внутрь сруба, он разочарованно сообщил наставнику своему, что воды в роднике нет. В самом деле, внутренность сруба выглядела совсем пустой, дно выстилал песок. Но Яган Васильевич сорвал большой лопух, росший рядом, свернул его наподобие черпака и, опустив обеими руками вниз, извлек, к изумлению Васи, полный зеленый ковш студеной воды, прозрачной и слаще которой в мире ничего не бывало. С той поры Вася полюбил стрековский родник, как любят живое и очень близкое существо, и всегда ликовал, если случалось родник тот наведать.
Лето прошло незаметно. Вася запомнил из него то, что часто хворала маменька, что почти не видел он отца, бывшего в постоянных разъездах. Запомнил он большую красную звезду, что стояла вечерами над горизонтом и на которую они часто глядели с учителем через трубу с холма в Андрейкове. Запомнил и непрерывные грозы того лета, особенно одну, когда они едва не заблудились, застигнутые ливнем невиданной силы. Весь день погромыхивало вдали, потом две большие тучи сошлись с двух сторон небес, полыхнуло прямо над головами, все потемнело вокруг, и обрушился крупный и частый дождь невиданной силы. Вымокнув до нитки, они брели наугад в этом полдневном мраке через стену воды. Молнией разбило ту березу, где они только что отдыхали, молнии вонзались в землю возле самых ног, и Вася шептал все молитвы, которым научила его няня Акулина Евграфовна. Потом, когда вернулись домой, учитель растер всего Васю медом со спиртом, укрыл тулупом и дал пахучего чаю, настоенного на липовом цвете…
Осенью в Горки донеслись вести: несметное число русских воинов полегло под Азовом, но крепость турецкая выстояла. Не было у царя Петра флота, чтобы блокировать турок с моря, откуда непрерывно помощь шла. Пал в схватке на стенах Азова рыбак из Белениц Дмитрий Дмитриев. Пропали без вести псковичи Иван Емельянов и Егор Костентинов. Знали о них только, что служили они в солдатском полку Сверта, что окружен был в степях на возвратной дороге от Азова татарской конницей, и негде было укрыться — кругом ни ямки, ни кустика, лишь подожженная первыми морозами гладкая степь. Государь, сказывали, только заехал в Тулу, на завод оружейный, и двинулся оттуда с ближними к Воронежу. Боярская дума приговорила: строить русский флот. Все окрестные помещики получили повеление: хлеб, что к севу приготовлен, отправлять в Паншино и в Черкасск, где стоят продовольственные склады. Всех крепостных отослать на воронежские верфи. По всей России заскрипели обозные колеса, завизжали по первому снегу полозья саней. Все шло в Воронеж. Передавали из уст в уста рассказ о предателе иноземце Янсене, который командовал петровской артиллерией и, выведя ее из строя, бежал в Азов к туркам. И сей же зимою веленьем царя выехали русские дворянские дети за рубеж, чтобы науки постигать. Царевы гонцы отправились в Голландские штаты, к курфюрсту брандербургскому и к императору австрийскому с покорными просьбами дать России искусных инженеров и минеров.
В январе 1696 года умер на тридцатом году от рождения царь Иоанн Алексеевич. Петр только приехал в Москву, чтобы проститься с братом, и умчался обратно на Дон, под Воронеж, где под зимними студеными вьюгами росли корабли. Успел повидать вдовую царицу Прасковью, Иванову жену, отдал ей навеки Измайлово, к дочерям ее, царевнам, учителей велел приставить. Узнав, что стольников у Прасковьи Федоровны 263 человека, повелел, смягчая, сколько мог, выражения, распустить «сие ненадобное войско». Тогда и не понадобилось Васе Татищеву возвращаться в Москву, а братец его Иван поехал из Москвы в Горки.
Никита Алексеевич Татищев еще в ноябре получил бумагу от Ромодановского, коей извещался, что даруется ему за добрую службу сельцо под Данковом, полтораста верст на север от Воронежа, что должен он туда отправляться немедля лес подходящий выбирать для строительства корабельного и по Дону тот лес доставлять к верфям воронежским, где ныне сам государь Петр Алексеевич пребывать изволит. Помимо того, Никите Алексеевичу, как дворянину псковскому, надлежало взять на себя исполнение повинности, Пскову царем предписанной, то есть в своих владеньях наладить изготовление корабельных скоб железных разных великостей. И хотя во «владеньях» своих под Псковом едва мог насчитать Татищев двадцать пар рабочих рук, тем не менее царский указ следовало исполнять немедленно.
С тем направил Никита Алексеевич в псковскую землю учителя детей своих Ягана Васильевича, вручив ему письмо от себя, где назначался учитель управителем по всем работам, что надлежало там организовать. Фетинью Андреевну с малой дочерью оставил на попеченье няньки, дворовых людей и старшего сына Ивана в подмосковных Горках. Сам в день один собрался, взял с собою сына Василия в помощь, не глядя на то, что матушка убивалась, умоляя пожалеть Васеньку, и двинулся не по застывшим еще грязным дорогам на Москву и Серпухов и далее на Тулу. В Туле остановились на два дня, ждали, покуда починят коляску, и жили в доме стольника Толстого, старого товарища дедушки Алексея Степановича Татищева еще по Чигиринским походам.
К удивлению и удовольствию старого стольника, Вася Татищев быстро сдружился со всеми домашними, не прыгал и не резвился со своими сверстниками, а принялся расспрашивать дедушку Толстого, что же означают слова «Дон», «Елец», «Данков», «Воронеж», давно ли они известны в России. Памятуя наказ учителя своего, вынул из отцовой шкатулки заветную тетрадь и принялся в нее записывать, поминутно обращаясь к хозяину дома с вопросами то по-русски, то по-польски, а то и на латыни, чем привел его в совершенный восторг. «Дон — река, прежде называна Танаис и положена за границу Азии с Европою. Начало сея реки в Резанской провинции из Иваня-озера, чрез долгое течение с приобщением многих рек впадает в море Азовское, или Понт Эвксинской, при Азове разделясь на три главных протока, при котором граница между Россиею и Турецкою областию ныне положена», — медленно записывал Вася в тетрадь, а Толстой дивился Васиной понятливости и поцеловал его в голову. «Иелец — город провинциальной Воронежской, на реке Сосне, но когда построен, неизвестно, однако ж задолго до пришествия Батыева было удельное княжение резанских князей. Оное княжение перво, не имея возможности от татар защищаться, уступили за цену резанскому князю, а потому с Резанским пришло под власть великого князя…»
«Донков — город Елецкой на верховьях реки Дона».
«Ворона и Воронеж — река, течет в Дон с левой стороны, при которой город Воронеж, а на устье Тавров».
«Воронеж — город и епископия, на реке Вороне, от Дона 8 верст, когда и кем построен, подлинно неизвестно. Прежде в тех местах народ сарматской печенеги знатен был и перешел было к Днепру, с которыми Владимер разного счастия бои имел, но сын его Святослав тмутораканский во 1022 году, победи на поединке князя их Редедю, под свою власть покорил, и он ли или по нем племянник его князь тмутораканский Ярослав построил, ибо вскоре по оном воспоминается во владении князей резанских, от которых отдан в удел елецкому князю. В 1237 году при оном нещастливой бой резанских князей с Батыем был, по котором вся Россия в тяжкое нещастие и разорение впала, и тогда сей город разорен, но в 1593 годи паки построен».
По первому утреннему морозцу, сковавшему комковатую дорогу, тронулись в путь из Тулы дальше на юг и, достигнув в полдня истоков Дона, двигались по безлюдному левому берегу его вплоть до Данкова. Поздним вечером едва сыскал Никита Алексеевич ночлег для себя и сына в городе и не спал всю ночь, опасаясь, не к лихим ли людям пристали.
С новым мглистым рассветом добрались наконец до дарованного сельца. Пять изб справа от дороги были новы и опрятны. В низине стеснилось еще с десяток, низеньких, скособоченных, курных. На улице деревенской тихо — ни собака не залает, ни петух не закричит. Никита Алексеевич стукнул кнутовищем в крайнюю из добротных изб, подойдя к воротцам. «Что тоби потрибно?» — голос за дверьми, лязг засова, и на пороге появился высокий нестарый мужик в тулупе, накинутом прямо на голое тело. Увидел приезжих, спросил еще, без удивления:
— Кто такие будете?
— Я Татищев, псковский дворянин на государевой службе, а это сын мой Василий.
— Ласкаво просимо до хаты. — Мужик запахнул тулуп, поспешно поклонился. — Читал нам дьяк воронежский грамоту, чтоб ждали тебя, хозяин.
Вася, дивясь странному говору мужика, первым вошел в избу, прижал иззябнувшие руки к теплой еще печке. В уютном полумраке просторной горницы потянуло его неудержимо в сон, и он с трудом двигал руками, подчиняясь хозяйке дома, снимавшей с него верхнее платье. Он умыл лицо теплой водою из большой глиняной миски, утерся скрипучим льняным полотенцем, расшитым красными цветами, и сладко заснул в широкой и мягкой постели, куда его заботливо уложили сильные руки отца.
Деревня, пожалованная Никите Алексеевичу, была типичной воронежской деревней, населенной наполовину коренными русскими крестьянами, наполовину — переселенцами из заднепровских украинских земель. Влекли их сюда издавна плодородные черноземные степи. Малороссы принесли в Воронежский край песни Украины, ее древнюю культуру и быт и сдружились с истинно русским населением, так что и говорить стали через несколько поколений на полурусском, полуукраинском наречии. Сами мирные хлебопашцы, хотя и именовали они русских крепостных крестьян насмешливо «крепаками», однако готовы были всегда помочь и поделиться последним. Таков был и хозяин дома, где остановился Никита Алексеевич с сыном. Звали его Андреем Бубной, а жену — Парасей, но Никита Алексеевич сразу назвал уважительно Прасковьей Петровной. У Андрея и Параси был семнадцатилетний сын-крепыш, тоже Андрей. Отец с сыном и сосед Ипполит Спритула славились на всю округу как отменные «склюдовики». Их орудием труда был топор с необыкновенно широким лезвием, которым обтесывались целые бревна. Из этих обтесанных бревен складывали потом избы. Топор-склюд поднять было под силу не каждому. Обоих Андреев и Ипполита сразу включил Татищев в бригаду по заготовке корабельного леса. К ним присоединились русские крепостные из тех печальных изб, что стояли в низинке, над самым Доном. У россиян был свой голова Петромир Иванов, тридцатилетний лесник, славный тем, что без ошибки различить мог малейшую кривизну ствола у несваленного еще дерева. Однако мало было покуда людей, чтоб начинать заготовку и доставку леса в Воронеж, на верфь. И Никита Алексеевич, оставя сына на попечении Прасковьи Петровны, не дав себе отдыха, поспешил сам в Воронеж за людьми и планами здешних лесов. Воротился через два дня, прикрывая рукою багровый синяк на щеке — царев подарок. Государь и слушать не стал, велел, чтобы лесу быть на верфи немедля и лучших строевых кондиций, покуда Дон не стал. Все же пришло к Татищеву сто работных людей под охраной десяти стрельцов. Никита Алексеевич письмо отправил учителю под Псков, чтоб не мешкал с доставкой скоб корабельных, сам взял Андрея-старшего и Ипполита и с ними поехал разведывать леса к месту слияния Лесного и Польного Воронежей. Никита Татищев сыскал писцовую строельную книгу Козловского уезда 1636 года, где дана роспись всем здешним лесам и означены границы Большого воронежского леса. Стояли тут старые сторожи еще времен Иоанна Васильевича Грозного. Побывали разведчики в Ряжске и в Козлове, в Ельце, Верховье и в Ливнах. Служили тут прежде многие из Татищевых…
Тронулись в путь.
Выбрали добрый лес к северу и к западу от начала реки Воронеж, где сошлись воды Воронежей Лесного и Польного. Поставили заметки, где просеки рубить, дороги делать от лесов Большого Воронежского, Юрьева леса, Хобота и Хоботца. Расселили работных людей в селе Малые Студенки Липские[11], срубили наскоро несколько изб под Рижском, назвали селом Кораблином, застучали топоры и от Данкова вниз по Дону-реке: тут работала артель Петромира Иванова. Бедняцкие зипуны не грели на промозглом ветру, с продовольствием было скверно. Уже через неделю четверо мужиков из Татищевой деревни бежали, но были пойманы стрельцами, приведены в Данков и, покуда Никита Алексеевич, загнав лошадь, примчался на помощь, засечены плетьми насмерть. А лес шел по Дону и по Воронежу к верфи, шел до середины декабря, пока не застыли реки. И тогда окровавленными руками мужики выдирали бревна, окованные льдом, проваливались сами под лед, гибли, но везли на санях берегами рек лес туда, где над зыбкой проседью ранних донских метелей вставал яростный призрак молодого царя Петра…
Вася Татищев рвался к отцу из теплого приветливого дома под Данковом. Как ни пыталась его удержать Прасковья Петровна, мальчик все же решил бежать ночью из дому искать отца. Неужто не сможет ничем помочь? Ведь все трудятся, и выходных не ведают, и в церковь даже не ходят. Уже и срок себе наметил, и припас немного еды в дорогу, и расчислил примерно, где искать стольника Татищева. Может, и сгинул бы юный Татищев в воронежских лесах, но тут пришел обоз в Данков из псковской земли. Двадцать саней, груженных железными скобами. И вел обоз семнадцатилетний пскович Степан Татищев. Вася, как увидал Степушку, обрадовался несказанно, обнял братца названого, и ушли они оба в дальнюю каморку в доме и долго-долго разговаривали. Степан поведал об учителе, как тот работает на Псковщине, вспоминали Выбор и Боредки. Притихший от волнения, слушал Вася рассказ о нападении разбойников на обоз. Связали они Степана, мужикам велели прочь идти, посрывали попоны с саней, а как увидели товар непотребный, бросили все и ушли в леса. Так что когда подъехали поотставшие от обоза стрельцы, разбойников уж и след простыл.
Обоз остановился в деревне Никиты Алексеевича ждать посыльного проводника, чтоб провел верной дорогой к Воронежу. Степушка открыл дорожный сундучок, вынул книги и карты, присланные для Васи учителем. Вдвоем углубились они в чтение. Узнали, что Данков прежде стоял на левом берегу Дона и в 1618 году сожжен был дотла гетманом Сагайдачным, когда поляки разоряли Подонье. Но, изгнав врагов, русские люди вновь построили всего через год новый Данков, в сорока верстах ниже по реке. Узнали, что Воронеж основан в 1585 году воеводами Сабуровым, Судаковым и Биркиным, а прежде, в XII веке, существовал другой Воронеж в земле рязанской, стоявший тоже на реке Воронеже, только много выше.
А вот рассказ о том, как еще в 1389 году шли по Дону четыре русских корабля: митрополит московский Пимен путешествовал из Москвы в Константинополь и поражен был запустением этих мест, разоренных нашествием. Рассказ вел сопровождавший митрополита смоленский дьякон Игнатий: «Было же это путешествие печально и уныло, была всюду пустыня, не было видно там ничего: ни града, ни села; если и были в древности грады красивые и выдававшиеся по красоте селения, теперь только пусто все и не населено. Нигде не было видно людей, только пустыня великая и зверей множество». Писали в книгах и о том, как пришли на воронежскую землю переселенцы из земли черниговской и принесли с собою названья рек и поселений, что доселе именуются в обеих землях одинаково: Воронеж, Рамонь, Девица, Черниговка, Свишня, Воргол. Насчет названья города Воронежа юные псковичи заспорили было, но потом порешили пойти к самому старому старцу деревни Павлославу Иванову, отцу лесника Петромира. Старцу было уж за сто лет, он хорошо помнил и знал воронежского воеводу Якова Татищева, а родился он осенью 1585 года, когда стоял уже Воронеж, окруженный деревянной стеной, и русские послы москвич Федор Шестунов и пскович Иван Татищев переговоры вели со шведскими послами на русско-шведской границе возле города Нарвы, притом поминали первые русские города, построенные на юге при царе Федоре Иоанновиче, — Ливны и Воронеж. «А откуда, дедушко, имя городу Воронежу взято?» — спросили у старца Павлослава Степан и Василий Татищевы.
Старец поглядел хитро, промолвил голосом еще бодрым:
— Сказывали старые люди, будто давным-давно жили на Руси три брата, удалые молодцы. Русь боронили от ворога, и звали братьев — одного Радонег, другого Всенег и третьего Воронег. А жили они под Новегородом, в Шелонской пятине, в селе Любонега…
— В Шелонской пятине, под Новгородом, жили наши Татищевы, — отозвался Степан, а Вася добавил:
— Иван Алексеевич Татищев, из Пскова родом, служил там в полку князя Хованского.
Дед Павлослав кивнул головою согласно:
— Этих-то я помню и по нашему Воронежскому краю. В Верховье, под Борисоглебском и под Ливнами, стояли с полками и Иван, и Петр, и Яков Алексеичи — все псковские. Как же, помню… Так вот, братья-то новгородцы и порешили сами оборонить Москву от ворога, так, чтобы, значит, и с северной стороны, и с южной. Для того построить три города. Радонег на реке Паже поставил город, это возле нынешней Троице-Сергиевой лавры, что жизнь государю Петру Алексеичу спасла. — Старик Павлослав перекрестился. — И нарек тот свой город именем Радонеж, что значит — город, Радонегу принадлежащий. Всенег на Тверской дороге свой город выстроил, на Сестре-реке, и назвал его Сенеж, а младший из братьев, Воронег, ушел с дружиной на юг, в Рязанские земли, и город свои Воронежем назвал, тако и реку именовать стали.
— Дедушко, а отчего имя такое у Воронега интересное? — спросил Вася. Старец погладил Васину голову:
— Оттого, что имя у него было обыкновенное поначалу. Только прежде, до Христовой веры, на Руси у нас детям волос не постригали до седьмого года. А на седьмом году сродников сбирали и стригли волоса, и имя второе давали дитяти. Коли черны волосы — значит, ворон, а коли нежен да ласков сын, — значит нег. Вот тебе и получился Воронег. Не глупы, вишь, деды-то наши были. А потом орда татарская нахлынула, погиб Воронег в бою, и Воронеж дотла сожгли. Да только Русь иго татарское скинула и новый Воронеж поставила, и память о Воронеге сберегла.
Вскоре приехал проводник из Воронежа, привез письмо от Никиты Алексеевича из Юрьева лесу. Отец указывал Василию не трогаться с места и дожидаться его возвращения. Степан ушел с обозом к Воронежу, а через неделю был уже обратно. Он застал Васю в слезах над письмом, полученным от маменьки Фетиньи, утешаемым доброю украинкой, хозяйкой дома. Маменька писала, что все хворает, что желает видеть Васеньку живым и здоровым и велит ему во всем слушаться отца и Степушку. Отозвался письмом к любимому воспитаннику и учитель Орндорф и книг еще прислал монастырских из псковской земли. Всю зиму провели Вася и Степан под Данковом, а по весне приехал наконец отец, исхудавший и усталый, и объявил им, что государь выстроил флот и вскоре выходит с ним на турка. Но возвращаться домой покуда не велено, а ждать указа в Данковском крае.
Вести приходили одна другой замечательнее. И про чудо-корабль «Предестинация», выстроенный двухпалубным, с пятьюдесятью пушками, по чертежам и расчетам самого царя Петра. И про второй военный корабль, а с ним двадцать три галеры, два галеаса и четыре брандера. Предестинация — значит предопределение, предопределение победы, чего же еще! Ведь двинулось к Азову войско в 75 тысяч, а с ним — 134 орудия. Вася Татищев видел: через Данков везли пушку, на ней отлиты буквы и цифры. Он шел за подводой, запряженной четверкой битюгов, и читал: «1692 год, отлита в Глухове делателем Иосифом Тимофеевичем». Видел он и приведенную сюда, в верховья Дона, по вешней воде галеру для оснастки ее орудиями. Пушки ставили по девять с каждого борта, с двухфунтовыми ядрами, калибра 2,5 дюйма. Экипаж одной галеры вместе с гребцами 250 человек. Три мачты ее были оснащены треугольными латинскими парусами. И двадцать пять пар весел! Одно весло лежало на берегу, Вася успел измерить его длину. Оказалось — больше шести сажен[12]. Пять гребцов работали этим веслом, и для пяти пар рук были отполированы на весле углубления-рукояти. Отец сказывал: государь пошел в поход под флагом царя московского — вверху белая, в середине синяя, а внизу красная полоса. Корабли авангарда шли под синими флагами, корабли арьергарда — под красными, у древка — перекрещенный по диагонали белый квадрат. Остовы кораблей надежно скреплены на воронежской верфи железными скобами, гнутыми в псковской земле. Оттуда же привезли и абордажные топоры. Двадцать девять легких судов — галеры, галеасы и брандеры — несли на своих палубах 120 орудий[13].
Летом узнали: русские 19 июля заняли Азов. Тогда же сдалась турецкая крепость Лютик. Никита Алексеевич радовался вестям, однако сердце старого воина мучило желанье быть со всеми, в бою. Вот уже и до Данкова донеслась слава отменно метких русских пушкарей, кои огнем своим способствовали Петровой виктории: Яковлев, Никифоров, Петров, Карпов, Ефимов. Уже известно стало, что государь отправляется в Москву праздновать победу. И только тут, в сентябре, получил наконец Никита Татищев указ немедля «ехать со всевозможным поспешанием для строения в Азове, Лютике и Таганроге всяких крепостей, в полку боярина и воеводы Алексея Семеновича Шеина у жильцов ротмистром». Не один ротмистр Никита Алексеевич Татищев выехал на юг. Туда же, ко вновь обретенным Россиею землям, отправлены тем же указом Татищевы: Артемон Федорович — есаулом, Федор Алексеевич — поручиком, Михаил Яковлевич — поручиком, Федор Юрьевич — есаулом. Там они вместе с четырьмя австрийскими инженерами — Боргсдорфом, Лавалем, Шмидтом и Урбаном — приступили к исправлению разбитых бомбардировкою укреплений и к устроению гаваней.
В это время Вася Татищев возвратился со Степаном к матери, под Москву, где встретился с братьями, сестрицею и добрым и верным своим учителем. Степан Васильевич Татищев отправился вскоре поступать в Новгородский полк. Лишь через год, в сентябре 1697 года, возвратился отец Никита Алексеевич в Горки. За добрую службу пожаловано было ему тут же, в Дмитровском уезде, Лутосненском стане, сельцо Болдино с деревнями Шахматово, Жилино, Горбово и Залесье. Да прикупил еще к ним Татищев за пожалованные деньги у соседа-помещика деревеньки Становую, Воробьево и Пустые Меленки. Деревни были маленькие, проживало в них в общей сложности двадцать две крестьянские семьи. Но Никита Алексеевич сам был смолоду безземельным и теперь старался оставить хотя бы небольшое наследство троим подрастающим сыновьям и дочери. Поместья его отныне составляли 1059 четей в поле. Тут же находилась дедовская вотчина, сельцо Басаргино, где жила сестра Наталья Алексеевна с семьей, и обветшавшее именье Федулино с большим и старым дедовским садом. С именья этого нес службу старший брат Федор, уехавший по возвращении от Азова в Выбор, на Псковщину.
Вася Татищев более всего рад был возобновлению уроков с Яганом Васильевичем. Теперь у «немчича» было уже четверо учеников — вместе с Иваном и Василием еще восьмилетний Никифор и четырехлетняя Прасковья. В маленьком доме в Горках стало тесно, и вся семья переехала в Болдино, что находилось в сорока верстах западнее Горок.
Болдино с одной стороны омывали воды двух обширных прудов, за которыми стояли избы деревень Леонидова и Муравьева. Болдинское взгорье было сплошь покрыто кронами старинных лип. Отсюда одна дорога вела в Шахматово, другая, уходившая в лесную чащу, через две версты приводила на древний погост Рождествено. Здесь никто не жил, одни кресты стояли вкривь и вкось на могилах да небольшая деревянная церковка с часовнею оглашала заунывным и тонким колокольным звоном по праздникам окрестности. Поп приходил сюда из Горбова, дьячок жил в Становой. Место для погоста выбрали давным-давно с таким расчетом, чтобы могли сюда добираться на равное расстояние жители по крайней мере десяти деревень. Тут, среди лесистых холмов, покоились многие из Татищевых, в их числе дед и бабка Васи, поэтому на пасху его привели сюда, и он вместе с родителями стоял всенощную в церковке, а потом убирал могилу цветами и красными яичными скорлупками.
Прежний владелец выстроил в Болдине одноэтажный каменный дом. Правда, был он неухоженный, штукатурка со стен осыпалась, крыша местами провалилась и подтекала. Не мешкая, взялись за ремонт, и Никита Алексеевич с гордостью видел, как умело и активно помогают ему и учителю двое старших сыновей. Особенно старательно и привычно Вася и Иван помогали оборудовать обсерваторию в свежесрубленной надстройке на крыше флигеля. Для учебного класса и комнаты учителя Никита Алексеевич отвел самую светлую и теплую половину дома. В Болдине прожили целый год и полагали жить и дальше, но дела затребовали Никиту Алексеевича в Псков.
Болдинский год был полон для Васи самых интересных впечатлений. Всякую неделю Никита Алексеевич уезжал в Клин или в Дмитров за свежими новостями из столицы. Иван оставался старшим по дому, за хозяина, и прилежно ухаживал за больной матерью и малолетней сестрой. Учитель вместе с Васей уходили обследовать окрестности. Летом путь их лежал через Леонидово к деревне Сергиевской, оттуда по дороге, что вела к селу Высокому, до деревни Толстяково. Возле Сергиевской заглядывали на озеро Бездонное, которое, по преданию, связано с океаном, ибо находят в нем часто доски от кораблей с иностранными надписями. От Толстякова шли по реке Сестре к деревне Становой и тут отдыхали, пили парное молоко, а учитель лечил травной настойкой хворых стариков. Становая стояла на холме, с которого видны были цепи других холмов, покрытых зубчатым лесом, над холмами нависало хмурое небо, прочерченное длинными светлыми полосами косых солнечных лучей. С холма спускались к деревне Воробьево, за нею дорога раздваивалась: одна вела в Шахматово, другая — в Горбово. Вася шел за учителем краем поля, срывал терпкие рябиновые и черемуховые ягоды, пока тот не находил душистую скважину в сплошной стене леса — ему одному ведомую лесную тропку. И вот перед путниками блестела воздушной чистоты струя речки Рохталки, а за мостками — четыре избы деревеньки с чудным названием Пустые Меленки. В Пустых Меленках не было колодца: воду черпали прямо из Рохталки, и не было той воды вкуснее и чище. Рохталка кроме ее необыкновенно чистой воды имела еще и несметные богатства на своих задебренных берегах. Путники шли по берегу от Пустых Меленок к Залесью, а потом к Горбову и находили то окаменевший рог доисторического животного с отпечатавшимся на нем контуром листка неведомого дерева, то камни удивительной формы, то громадной величины створки неизвестной раковины. Нечто подобное, помнит Вася, находили они с учителем в Парамоновском овраге, но здесь, на Рохталке, все было диковиннее и разнообразнее.
В Залесье, которое по форме своей напоминало летящую птицу (несколько изб стояло вдоль дороги, другие поперек ее), неутомимых изыскателей манил к себе большой пруд. Этот пруд необычен был своими островами из белых лилий — словно огромные букеты прекрасных цветов покоились на ровной поверхности воды. Колеблемый струей глубинной, холодный снеговой цветок с янтарно-желтой серединой притягивал взгляд. Меж длинных, уходивших в глубину стеблей лилий сновали рыбки. Налюбовавшись вдоволь на белоснежные цветы, пускались по дороге дальше и через версту-другую выходили на околицу Горбова. Тут устраивали второй отдых, подкреплялись крестьянскими щами да кашей, отдыхали на берегу пруда. Мимо спешили по делам своим крестьянки в холщовых сорочках с круглым воротом в сборку, с длинными рукавами, собранными в мелкую складку. Поверх сорочек надеты были поневы тоже из грубой холстины. «Бабьи рубашки — те же мешки: рукава завяжи да что хоть положи», — говорил учитель, любивший русские пословицы. Крестьяне одеты были в рубахи да порты, а обуты в лапти. Те, кто побогаче, вплетали в лапоть кроме лыка еще и кожаные ремешки. Ноги обернуты холщовыми онучами.
Горбово славилось в округе малиновыми медами. Малины в окрестных лесах всегда было несметное количество, и заготовляли ее в середине лета ведрами. Затем спелую малину засыпали в чистую бочку, заливали водою и давали постоять так два дня, покуда цвет и вкус малины не перейдет весь в воду. Затем эту воду сливали в другую бочку и примешивали в нее очищенного от воску меду: кружка меду на три кружки настоенной воды. Затем туда помещался кусочек поджаренной булки и небольшое количество дрожжей, когда же мед начнет бродить, булку вынимали и оставляли бродить еще пять дней. Туда же помещали мешочки с гвоздикой, кардамоном и корицею. Мед возили на продажу в Клин за тридцать верст и в Москву за шестьдесят.
Обратно из Горбова возвращались тем же путем или выходили на Тверской тракт, а затем с него сворачивали на Болдино.
Вечерами собирались в школьной комнате всей семьей слушать рассказы Никиты Алексеевича. Отец был мастер рассказывать, и вспомнить ему было о чем. О том, как строили гавани в Азове и в Таганроге и одновременно отбивали атаки татарской и турецкой конницы. Как выбита была в честь победоносного Азовского похода медаль с изображением Петра и с надписью: «Молниями и волнами победитель». Каков великий триумф был дан Петру в Москве по возвращении от Азова, и вслед за тем последовало умножение флота российского, для чего кроме воронежской брянская верфь учреждена, на коей строились галеры. Как для спасения погруженного в глубокое невежество государства царь Петр повелел отослать в чужие края для обучения наукам — корабельному искусству, инженерству, архитектуре — 35 боярских и дворянских детей, и сам, своею персоною, решил отправиться для постижения всех наук за рубежи России. О том, как недовольно царем духовенство и как народ озлоблен на иноземных еретиков, в большом числе приглашенных в Россию. О заговоре против молодого царя и о казни заговорщиков 5 марта 1697 года. А уже 9 марта царь выехал за границу путешествовать, скрывшись среди дворян посольства, во главе которого поставил генерал-адмирала Франца Яковлевича Лефорта. Петр посетил Ригу, шведскую Лифляндию, где был принят грубо и холодно, затем торжественно встречен, не открывая своего сана, в Кенигсберге, в Амстердаме, в Берлине экзаменован по артиллерийскому делу и получил аттестат. И все время выходил из коляски во время пути, чтобы срисовать незнакомый плуг, или кирху, или мост. В Саардаме голландском и вовсе прожил полтора месяца, работая простым плотником под именем Петра Михайлова. Сам сделал мачту для буера, кровать себе, сам готовил пищу. И отзывался на имя Питер Бас, которым его наградили корабельные мастера. По Москве ходили слова царя из письма его к патриарху от 10 сентября 1697 года: «Мы, следуя слову божию, бывшему к праотцу Адаму, трудимся; что чиним не от нужды, но от доброго ради приобретения морского пути, дабы, искусяся совершенно, могли возвратиться и противу врагов имени Иисуса Христа победителями, благодатию его быть». Царь осматривал кунсткамеры, математические инструменты, посещал собрания ученых, сам обучался математике, физике, географии, инженерству, анатомии и хирургии, сам прошел все степени морской нижней службы.
Орндорф дополнял рассказ Никиты Алексеевича горделивой демонстрацией недавно напечатанных на голландском языке у Иоанна Тиссинга двух карт, которые добыл неведомым образом. Карты эти были замечательны тем, что создавались по личному указанию государя. Одна изображала вновь завоеванные у турок земли и сделана была по взятии Азова генерал-майором фон Менгденом, которому помогал вымерять и описывать новые земли Никита Татищев. Другая была и того значительнее. Ее сочинил по описи Менгдена и Татищева земляк юного Васи Татищева пскович Яков Вилимович Брюс — капитан артиллерии, предки коего вышли из Шотландии. Из пришедших в Россию иноземцев не было вернее и преданнее новому отечеству, чем шотландцы, люди серьезные, умные, отчаянно храбрые и гордые какой-то особой гордостью. Никита Алексеевич помнил одного из таких шотландцев, героя Азова, взорвавшего турецкий корабль и чудом оставшегося в живых. Израненный и полуоглохший, он не пожелал оставаться под присмотром маркитантки, а вновь пошел в атаку. Звали шотландца Лермонт.
На карте Брюса, изданной в Голландии, изображена была русская земля от Москвы к югу до берегов Малой Азии и Крымская Татария и тут же — земля между Доном и Днепром. Петр Алексеевич решил соединить Волгу и Дон и тогда же повелел начать работы, чтобы положить начало соединению морей Балтийского, Каспийского и Черного.
— Весною нынешнего года царь наш приехал в Англию, оставя Лефорта в Голландии, — продолжал свой рассказ Никита Алексеевич, когда все налюбовались Брюсовой картою. — Тут неусыпно учился морской архитектуре. Нанял в Лондоне и отправил в Россию шкиперов и квартирмейстеров, лекарей и подлекарей, пушкарей и компасных мастеров, резчиков и кузнецов, конопатчиков и корабельных работников. Всех до пятисот человек. Попрощавшись с английским королем, государь воротился в Амстердам, где продолжал нанимать художников и мастеров. Картины им куплены знатные и много разных рыб, птиц и уродов. Так что ваши находки на речке Рохталке сберегать станем для нужд науки отечественной[14]. Сказывают еще, что нанял наш царь искуснейшего гравера на меди Петра Пикарда в Амстердаме, а оттуда отбыл в Дрезден и в Вену, где нанял многих рукописных мастеров и токарей. В Италии уж ожидали государя нашего, да бунт стрелецкий заставил воротиться. Теперь, говорят, он на пути в Москву вместе с Лефортом и с Федором Алексеевичем Головиным.
Вася знал о стрелецком мятеже, бывшем нынешнею весною, на троицу. Тогда приезжал в Болдино дядя Федор Алексеевич, бывший прежде воеводою в Торопце, и в следствии участвовал. Он-то и рассказал о восстании стрелецких полков.
И еще, но об этом знал только Вася да малютка сестрица Прасковья: через неделю после троицы гуляли они вдвоем по лугу за Болдинской околицей. Только свежее сено в копны сложили. Вдруг сестра вскрикнула и к Васе стремглав. Васенька обернулся и видит: выбрался из копны бородатый человек в зеленом кафтане и манит Васю пальцем. Даже не испугался — глаза у того человека синие и добрые. Подошел, держа сестрицу за ручку. «Стрельцы мы, милый, не бойсь, поесть бы принес чего». — Бородач поднял с травы саблю и ушел за стожок. Вася велел Прасковье молчать и никому ничего не сказывать, сам сбегал к кухарке, выпросил блинов горячих, прихватил тайком горшок молока и пулей к стожку. Стрелец поблагодарил, еду взял, свистнул тихонько, и ушли они вчетвером к Высоковской дороге. Один все прихрамывал да на саблю опирался.
А Федор рассказал про бунт в Торопце. Четыре полка стрелецких там стояли, все из-под Азова. Так и не дали им повидаться с московскими семьями своими. Прямо из похода, измученных и израненных, отослали служить мимо родной Москвы в Торопец, на Великолукский тракт да на литовскую границу. Письма будто к ним царевна Софья из монастыря подсылала. И возмутились воины, полковников скинули — Чубарова, Колганова, Гундемарка и Чернова — и все четыре полка, прежний Азовский гарнизон, двинулись на Москву. Ромодановский узнал, когда уж под Новый Иерусалим подошли. Тут, на Истре, в 40 верстах от Москвы, 18 июня разбили стрельцов Гордон и Шеин и сразу казнили 57 зачинщиков. Прочих (а было всех четыре тысячи) заточили по подмосковным монастырям до приезда государева. Множество полегло под картечью на истринском берегу.
О приезде царя в Москву узнала семья Татищевых уже на пути в Псков. Никиту Алексеевича звали туда дела службы. Болдино оставили на попечение Петра Самарина, делового и преданного мужика из Пустых Меленок. Самарин был грамотен и получил наказ письменно извещать ротмистра Татищева обо всех делах хозяйственных, адресуя письма тому в город Псков, в собственный дом для личного вручения или для пересылки в сельцо Боредки, что под Островом.
Псков жил спокойной жизнью. Не было здесь московских тревог, не опечалила никого даже судьба царицы Евдокии Федоровны, высланной в тот же год из Москвы Петром в монастырь, в Суздаль. Со смехом и шутками говорили и про бритье боярских бород, затеянное приехавшим из-за рубежа царем. С тревогой и печалью говорилось лишь о страшных стрелецких казнях на Москве в эту позднюю осень. С сентября по февраль казнили 1182 человека. Многих спас Лефорт, смело вступаясь за героев Азова перед рассвирепевшим Петром. Этих разослали в Сибирь, в Астрахань, снова в Азов…
Расположив семейство в достроенном наконец доме, что на возвышенном изломе улицы Враговки, Никита Алексеевич весь отдался делам. А Фетинья Андреевна, опираясь на руку учителя, окруженная детьми, вышла на улицу полюбоваться древним зимним Псковом. С изломов улицы открывались далекие красивые перспективы. Кончанский храм старинного Опоцкого конца — церковь Николы со Усохи — был вторым по величине в городе после Троицкого собора. Улица дальше огибала горку, на которой стоял храм Василия на Горке, и шла к стене Среднего города. Отсюда пошли к реке Великой. Заснеженная и прямая как стрела, она уходила за Довмонтов город, и белое русло ее терялось вдалеке в снежном мареве. Шли медленно, младший из братьев Никифор приволакивал ногу, а пятилетняя Прасковья бежала весело впереди всех, несмотря на маменькины тревожные окрики и наставления учителя.
В ранних зимних сумерках вернулись домой. Учитель давно уже износил свои заморские кафтаны и носил все русское: рубаху и порты, кафтан с немыслимо длинными рукавами, которые никак не мог наловчиться подбирать в поперечную складку, поверх — еще один кафтан на вате, широкий, с накидными шнуровыми петлями, застегнутыми спереди на большие пуговицы. В доме учитель скинул невысокие сапоги с косо срезанными назад голенищами, с подметками из толстой воловьей кожи и остался в кожаных, на меху, чулках. На каждом из братьев была надета ферязь зимняя, стеганная на вате, рукава которой также свободно свисали ниже кистей рук. А на руках были рукавицы меховые перщатые, с большими расшитыми крагами. Фетинья Андреевна и Прасковья были одеты одинаково, платье их различалось лишь размером. Поверх сарафана надета была телогрея из теплой материи, завязанная спереди завязками, с длинными рукавами, как у мужского охабня. Рукава были завязаны на спине, а руки продеты спереди в особые прорехи. Поверх телогреи была надета шуба, сшитая, как летник, без разреза спереди и с такими же висячими рукавами. Одевались в такую шубу через голову, поэтому женщинам требовалась помощь служанки, чтобы раздеться и свободно вздохнуть в теплом помещении.
Но вот все в сборе, пришел со службы и Никита Алексеевич, и Вася торопит отца рассказать, что слышно ведь дня не проходит, говорят в народе, без новостей при нынешнем царе. Но Никита Алексеевич рассказывает о том, как он был в суде, как справедливо псковское судопроизводство по сравнению, скажем, с новгородским. По этой причине, говорит отец, псковичи некоторые вольности свои и по сей день сохранили. Ведь есть в городе свое городское войско, а полковники назначаются городским управлением. И решает отец взять с собой на другой день в судебное присутствие обоих старших сыновей, Ивана и Василия.
Вася многое узнает о древних псковских вольностях, впитывает прекрасной детской памятью основы реформы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, который в 1665 году восемь месяцев был псковским воеводою. Эту славную реформу хотел отменить следующий воевода — Хованский, но псковичи не уступили до конца своего самоуправления, ибо гордость их была польщена возрождением древней традиции, а не примером сторонних чужих земель, каковым, например, было самоуправление по Магдебургскому праву. Кроме республиканских обычаев Псков, вразрез с Новгородом, любил идею единой русской государственности издревле, привержен был Москве. Потому и уважали тут Татищевых, формально псковских, а фактически московских дворян. Вася Татищев с гордостью называл себя псковичом и говорил перед братьями и перед отцом о величии отечества со слезами на глазах.
Между тем в Псков стали приходить строжайшие Петровы указы. Прежде всего велено резко сократить число холопей. Но у Татищевых таковых почти и не было. Зато бояре и богачи распустили свою бесчисленную челядь, и царь тотчас призвал ее в службу. В краткий срок набралось больше 30 тысяч рекрут. Пехоту одели в зеленые мундиры с красными обшлагами, камзолами и штанами. А конницу — в синие мундиры, все остальное также красное. С гордостью читал Никита Алексеевич указ царя о том, чтоб никто из бояр и дворян не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством. 1 марта 1699 года поведено было надеть по всем городам черное платье в знак скорби: любимый соратник царя Франц Лефорт скончался 43 лет от рождения. Москва была поручена правлению князя Михаила Алегуковича Черкасского, под началом которого служили многие из Татищевых. Явился указ печатать книги и календари новыми гражданскими литерами, перевести на русский язык в первую голову книги инженерные, артиллерийские, механические, а также исторические. Тогда же поведено было: всем русским подданным, кроме монахов, попов и дьяконов, а также крестьян, — брить непременно бороду и носить платье немецкое. Сперва указано было на венгерское платье, затем уточнено: мужчинам носить верхнее платье саксонское и французское, а нижнее и камзолы — немецкие. Непременно — с ботфортами. Женскому полу повсюду в городах и усадьбах надевать платье немецкое. После оглашения новых указов подьячими с высокого крыльца Троицкого собора Никита Алексеевич перечел свиток в присутствии. Внизу стояла одна-единственная подпись, краткая и выразительная, будто окрик:
А через три дни собрали народ у старой пристани на Пскове-реке. Лучшего псковского портного Тимофея Яковлева привязал палач за руки к столбу, и двадцать раз прошелся по портняжьей спине тяжкий кнут. Не смей, Тимофей, на русское платье заказы сполнять! Тут же стоял, побелев от обиды, богатейший псковский купец Русинов: откупился от кнута, заплатив двести рублей. Не торгуй, купчина, русским платьем, не перечь цареву указу! И двинулись по санному пути в Нарву купеческие обозы за платьем немецким. Которые случились во Пскове иноземцы, по домам отсиживались, ибо платье их немедля в обмер да в крой пошло у псковских портных.
Учитель Яган Васильевич Орндорф снял с чердака свои обноски и колдовал подолгу над ними вместе с пришедшим к Татищевым и поминутно почесывающим спину Тимошкою Яковлевым. Семье Татищевых — и первые обновы: все, от мала до велика, получили новое платье. Причитала старая нянька, укладывая в сундуки еще почти новешенькую одежду, табаком — зельем проклятым немецким — пересыпала, слезами поливала: «Лиха беда кафтан нажить, а рубаху и дома сошьют!» В красный угол встали и принесенные из амбара ботфорты, в коих Никита Алексеевич приехал из-под Азова. Сапожные псковские мастера оглядывали каблук да считали гвоздики, да аршин поминутно прикладывали к высоким голенищам. Ботфорты — не поршни и не чёботы: правый от левого разниться должен, и каблуки крепкие, и шпоры непременно требуются.
Не все, конечно, к новым одеждам бросились. Затаилась злоба за глухими стенами богатых хором. Иные клобук монашеский и схиму приняли, ушли пешком в Печеры, чтоб антихристово платье не носить. Раскольничьих скитов поумножилось окрест, юродивые с папертей выкликали царю анафему. И все же Псков скорее иных городов принял новые порядки. Не счесть битых кнутом и сосланных в Азов городских людишек из Твери и Новгорода, Смоленска и Витебска. Псковичей средь таковых почти и вовсе не было. И в том немалая заслуга Никиты Татищева, псковского ротмистра.
Так уж вышло, что скромный дом Никиты Алексеевича в городе сделался местом посещений псковичей в это тревожное время. Никто не мог лучше Никиты Алексеевича Татищева объяснить государственные дела России, никто грамотнее и краше не мог составить письмо или прошение, чем его сыновья Иван и Василий. Тем паче, вышел Петров указ о гербовой бумаге — пошлина не малая! — и тут ошибаться не моги. А из Москвы шли все новые указы государя, и Татищев изъяснял их ахавшим и охавшим горожанам:
по всем приказам установить единую печать — орел; каменные лавки строить под одну кровлю;
за стреляние из ружей и за пускание ракет: в первый раз — батоги, в другой — кнут и ссылка в Азов;
установить, чтоб у всякого был проезжий лист, или паспорт…
И уж вовсе диво дивное, николи не знаемое на Руси: жениху и невесте еще до брака повелено иметь свидания по их собственному желанию, а браки по неволе строжайше запретить. Особым указом предоставлялась женщинам и девицам полная свобода в обращении с мужчинами и велено ходить им на всякие свадьбы и пиршества, не укрывая лиц. Слухи шли об ассамблеях и о театральных представлениях на Москве, коих царь был непременным зрителем и устроителем. Наступило 1 сентября, новый, 7208 год на Руси.
Так стали писать в деловых бумагах и в письмах. Только этому году суждено было стать самым коротким в истории: всего четыре месяца продлился 7208 год. 15 декабря явился новый указ Петра, и во всем государстве было обнародовано новое начало году, а именно: с полуночи 31 декабря считать приход нового года и нового века — год 1700-й и век 18-й.
Поделиться книгой: