Юность Татищева

…За три года, что прожил в Боредках под Островом Никита Алексеевич с семьею, далеко не отлучаясь, родился у него и у Фетиньи Андреевны третий сын, Никифор. За три этих года немало событий пронеслось над Русью — близилась новая эпоха, и все это чувствовали. Закончился без пользы тяжкий крымский поход. Сослан был гетман украинский Самойлович и избран Мазепа. Юный Петр упрекал главнокомандующего Василия Голицына, который вскоре вновь неудачно выступил против хана крымского. В народе говорили о подкупе Голицына ханом. Софья, самодержавно правившая семь лет, замыслила убийство единокровного брата своего Петра. Еще прежде был дан ему яд, от которого страдал он многие годы. Петру приписывали намерение истребить православие. Но юный царь успел скрыться от убийц в ночь на 9 августа 1689 года в Троице-Сергиев монастырь. В течение одного лишь месяца Россия приняла Петра. Голицына сослали, бунтовавшие стрельцы покуда покаялись, Софью заключили в Новодевичий монастырь. 10 сентября в Москве царь Иоанн уступил брату все правление.

В том же году отправлены воеводами: в Кашин — Иван Юрьевич Татищев, в Торопец — Федор Алексеевич Татищев и в Бежецкий верх — Никита Алексеевич Татищев. В конце сентября 1689 года, перед отъездом к месту нового назначения, братья Никита и Федор направились в Михайловскую губу, чтобы предстать перед царицей Прасковьей Федоровной, с которой находились в свойстве: мачехой царицы была Анна Михайловна Татищева. Отец царицы Прасковьи Федоровны, жены Иоанна, Федор Салтыков, овдовев, женился вторично на дочери Михайлы Юрьевича Татищева.

Михайло Юрьевич был, пожалуй, единственным богатым человеком из служилого рода Татищевых. Все у него в жизни ладно складывалось вплоть до удачного замужества дочки. Стольником был он с малых лет, с 1636 года. Через десять лет служил он уже в Туле, в полках воеводы Якова Куденетовича Черкасского и Григория Семеновича Куракина, следующие два года — вместе с полком Куракина стоял в Ливнах. В 1655 году переведен в полк Никиты Ивановича Одоевского под Дубровною, а в 1661 году сражался в Губаревском походе в полку Юрия Алексеевича Долгорукого. Отмечен за смелость царем Алексеем Михайловичем во время похода царя на Яна Казимира. Помнят Михайлу Юрьевича в Севске и под Глуховом. И вот-вот быть ему боярином, первым в татищевском роду. Где только нет в северной Московии поместий, жалованных ему за службу. Богатые хоромы стоят в Дмитровском уезде, в селах Пятница-Берендеево и Никольское-Сверчки. И берет к себе в стольники царица Прасковья всех родичей свойственника.

Этой осенью, потеряв умершую во младенчестве долгожданную дочь, пережив все потрясения схватки Софьи и Петра, царица с дозволения супруга, царя Иоанна, поехала смотреть дворцовые села, ближние и дальние. Торжественно встреченная в Пскове, царица на два дни остановилась по пути в Москву в обширной вотчине Михайловская губа.

В слободе Тоболенец братья Никита и Федор Татищевы узнали, что царица остановилась в светелке, в братском корпусе Святогорского монастыря, и отправили посыльного доложить о своем прибытии. Сами, одетые в шитые серебром праздничные кафтаны, ждали у Афанасьевских ворот. Богат был монастырь, один из самых славных на Руси. Колокольный звон большой звонницы Успенского храма слышали по праздникам в Выборе и в Опочке, в Боредках и в Белье. Каменное кружево собора повторено в верхнем поясе каменной стены монастыря. Вся Синичья гора, увенчанная храмом, — в осеннем золоте лип. В лихую годину нашествия Стефана Батория, когда пал соседний старинный город Воронин, мужественно отбивший несколько приступов иноземных полчищ, стены Святогорья укрыли надежно и неприступно уцелевших защитников Воронима. Здесь отслужило молебен опочецкое стрелецкое войско и двинулось отсюда в 1663 году вызволять от поляков псковские города Невель и Себеж. Шли тогда в войсковом строю Яков Алексеевич да Михайло Юрьевич Татищевы…

Ворота отворились, и встречать прибывших вышел молодой стольник в таком же нарядном кафтане, что и на братьях.

— Государыня царица Прасковья Федоровна ждет вас у себя в палате, — произнес торжественно белокурый молодец, глядя поверх голов Федора и Никиты.

Однако вместо обычного поклона братья, переглянувшись, подошли поближе к встречавшему и хлопнули разом его по плечу.

— Ты что же, господин стольник, своих уж не признаешь? Аль на царских хлебах заелся? Не в родню, брат, — Татищевы во все века родством дорожили!

Молодец от неожиданности схватился было за саблю, да вдруг покраснел густо и застыл с виноватою улыбкою.

— Веди к царице, племянничек, — ободряюще проговорил Никита Алексеевич, входя первым в ворота монастырские.

Отца встретившего братьев Венедикта Татищева (а это был именно он) Алексея Михайловича, своего двоюродного брата, Никита Алексеевич знал еще по Чигиринским походам. После того командовал Алексей Михайлович гарнизоном стрелецким в Троице-Сергиевом монастыре, а ныне состоял в мастерских палатах Кремля московского судьею.

Лестница в светелку была прибрана и устлана ковром. Узкий ход наверх наполнялся светом множества свечей, уставленных в старинные медные светильники, ввинченные в стены. Венедикт, гремя саблею, пробежал вперед, отворил тяжелую, в железных полосах дверь. В маленькой чистенькой светелке, освещенной сквозь узорчатые слюдяные оконца ласковым осенним солнышком, стояла миловидная Прасковья Федоровна в накинутой на плечи собольей шубке. Длинные черные локоны свободно рассыпаны по плечам. К приезду царицы в светелке наскоро устроили камин, где тлели еще угольки, тонко позванивая. У старого киота, на лавках у стен, на столике и спинке походного трона — богато вышитые царскими знаками темные платы. Венедикт поклонился царице и встал у окна. Сбросили шапки и поклонились в ноги и братья Татищевы.

— Ну вот и вижу опять стольников наших славных Татищевых. Как поседел ты, Никита Алексеевич, а братец твой возмужал и похорошел. — Прасковья кокетливо выставила вперед мягкий сафьяновый башмачок, присев на краешек трона. — Тебе, Федор Алексеевич, ехать со мной. Хочу поглядеть Великие Луки, а оттоле ехать на Торопец и далее в Москву. Вот и поедешь до Тороппа в моем царском поезде.

Федор поклонился вновь, поблагодарил.

— Что дети твои, Никита Алексеевич, не пора ли их в мои стольники зачислять? Государь Иоанн Алексеевич говорить изволил, что-де давно не видит тебя в Москве. Однако службу твою помнит, и воеводство твое в Бежецком верху — его указ.

— Спасибо, государыня. — Никита Алексеевич смело глядел на царицу. Спросил: — А как здоровье его величества царя Петра?

При имени Петра царица улыбнулась.

— Братья государи всегда в дружбе пребывали, да вот здоровьем господь не равно их одарил. Хворает свет мой Иван Алексеевич, а ведь всего-то двадцать четвертый год ему. — Белоснежные тонкие пальцы царицы сотворили крестное знамение. — А Петр, как говорят в народе, и умом силен и топором крепок. Две недели тому явился во дворец с солдатами потешными да иноземцами — всех моих провидцев-богомольцев разогнали. Женили государя Петра, да царица Евдокия не удержит его возле себя, хоть и на сносях уже и наследника ждет.

— Каков край здешний Псковский показался государыне? — спросил Федор Алексеевич.

— Псков сам — град дивно чудный, богатый и обширный. Стогны просторны, улицы и дома богаты. Детинец могуч и благолепен церквами святыми. Как мне сказали, церковь псковская основана тут княгиней Ольгой.

— «Прииде блаженная Ольга близ реки, глаголемый Великия, и бывши ей на конец реки Псковы…» — начал цитировать Степенную книгу Никита Алексеевич.

Прасковья Федоровна оживилась, стала рассказывать:

— Псковский архипастырь Пимен отвел нас на сей раз к погосту Выбуть, двенадцать верст на юг от Пскова по Великой-реке. Сказывают, что там родина святой княгини Ольги. И тоже из Степенной книги рассказывал о том, как близ веси Выбутская Ольга перевозила через Великую суженого своего Игоря, как тут полюбил он ее. Сюда приезжали они потом не раз из Киева. Видели мы сани княгини Ольги. Видели остров на Великой, разбивший реку на два протока: один имя носит Ольгины слуды[5], другой — Ольгины ворота. На правом притоке Великой — реке Черёхе, где она сливается с рекою Кебь, родился в селе Будятино Ольгин внук князь Владимир…

Так не забудь, Никита Алексеевич, как сыновья-то подрастут, присылай их на Москву стольниками к нам. Татищевы всегда угодны при нашем дворе.

— Более чести, не во гнев тебе будь сказано, государыня, ежели дети мои отечеству нашему угодны будут, во славу его и честь жизни отдадут. Мечта моя — наукам выучить Ивана, Василья и Никифора, дабы трудами своими силу России приумножили.

— Ну, будет, поговорили, — царица поднялась с трона. — Венедикт, скажи монахам, что пора начинать службу о здравии обоих царей, пуще — Иоанна Алексеевича. Сама в церковь иду. — И накинула плат.

Федор и Венедикт, поддерживая Прасковью, стали спускаться вниз. Никита Алексеевич шел позади, подталкиваемый в спину ругающим его юродивым. На монастырском дворе Прасковью окружили стольники, девки ближние, монахи, певцы и комедианты, сопровождавшие царицу в путешествии. И вся процессия стала медленно подниматься по высоким каменным ступеням к гудящему колоколами Успенскому собору.

Так и стали они по указу Петрову, три Татищева, воеводами в Тверском краю. Подобно упругому луку выгнулась «Татищева линия» в сторону севера, оградив древнюю Тверь и лежащую за нею Москву. Федор Татищев принял Торопец — древнюю столицу славян-кривичей. Эта западная точка «Татищевой линии» выдержала веком раньше, подобно Пскову, осаду армии Батория. Сожгли тогда торопчане весь посад и ушли в крепость, сделав ее неприступной. Федор принял воеводство, когда в Торопце да на Великолукском тракте стояли четыре роты городских стрельцов. Докатывались сюда вести из Москвы, из Стрелецкого приказа, о больших переменах. Сочувствовали стрельцы торопецкие своим московским товарищам. И жило еще в их среде имя бывшей правительницы Софьи Алексеевны, хотя строжайше было запрещено имя это в делах поминать…

Никита Алексеевич к зиме перевез семью в Бежецкий верх. То был уезд Московского государства, северная точка «Татищевой линии». Край, богатый реками и озерами, плодородными землями. Еще за пятьсот лет до приезда воеводы Никиты Татищева собирал в Бежичах дань новгородский князь Святослав, даром что укрылись сюда, в густые леса, новгородские беженцы, давшие имя краю этому. Было чем платить дань княжескую: в лесах обилие норки и куницы, лис и горностая, в озерах Ямном и Берестове — карп, карась, вьюн и красноперка. Плыли новгородцы по водным путям Бежецкого верха к Волге, везли оттуда хлеб и прочие товары. На западе пролегал ведомый всем Мстинско-Тверецкий путь, посередине — водная дорога из Мологи в Медведицу, на северо-западе шел Мологинский путь. От кого боле страдали жители этих мест, сказать трудно, ибо нападали на них татаровья и литовцы, а в 1272 году пришел тверской князь Святослав Ярославич и оставил от Бежичей уголья да пепел. Ушли отсюда люди на двадцать верст к югу и основали крепость Городецко[6]. Век спустя Бежецкую пятину Новгородской земли присоединил к Москве князь Василий Дмитриевич. Хватили горя через край: голодали и нищенствовали, земли бросали, шли на юг. А земля считалась порозжей землею государя царя и великого князя.

В недавние времена нагрянул сюда отряд польско-литовский под началом пана Красовского из подмосковного Тушинского лагеря Лжедмитрия И. В тот памятный 1610 год враг оставил от Городецко одни развалины. Ныне же поведено было Татищеву строить валы вокруг города и принять под начало десять станов Бежецковерхского уезда: Антоновский, Березовский, Верховский, Городецкий, Ивановский, Каменский, Мещерский, Пироговский, Полянский и Ясницкий. Сверх того — приселья Еськое и Максимовское да волости Лесоклинскую, Сулежскую и Дорскую. В работы по строительству укреплений употребить стрелецкую роту и оброчных крестьян, а охотников и рыбаков не трогать, дабы рыбу и меха везли к царскому подворью в Москву.

По прямой от Городецко, и двадцати верст не будет к юго-востоку, — в городе Кашине стал на воеводство Иван Юрьевич Татищев, двоюродный брат Федора и Никиты. Тверское княжество, а с ним и кашинские земли, выделилось когда-то из переславльских земель Владимиро-Суздальского княжества. В 1288 году полки великого князя владимирского Дмитрия Александровича в союзе с московскими, ростовскими и новгородскими выступили против тверского князя Михаила Ярославича, переправились через Волгу и подошли к Кашину. Девять дней шла осада Кашина, но город выстоял, хотя очередная междоусобица «кругом все пусто сотвори». Усердием ханов татарских дробилась Русь на княжества: чем мельче, тем лучше захватчикам. Появилось и Кашинское удельное княжество. Правда, одним из первых вступило оно в союз с Москвой, и теперь уже тверской князь напал на Кашин, мстя своим же за этот союз.

Так, в 1372 году тверской князь в союзе с Литвой и Польшей пошел на Москву через Кашин, окрестности которого «посетил» также огнем и мечом, а с города взял «великий окуп». Два раза еще осаждали город тверские полки — в 1403 и в 1405 годах. И много зла сотворили кашинцам продажами и грабежами посаженные здесь тверские наместники. Всегда были кашинцы патриотами отечества: в 1380 году на поле Куликовом кашинский князь был в засадном полку в составе русских сил, одолевших Мамая. Явился в город и Лжедмитрий в 1609 году с польским войском. Разорение Кашина вызвало прилив могучего народного движения против интервентов. Тут, в Кашине, было в 1611 году сборное место для военных отрядов князя Дмитрия Михайловича Пожарского, и среди дружин, пришедших к Москве, был и кашинский отряд. С того времени Кашин стал крепостью Московии. На горе поднялся укрепленный кремль, окруженный речкою Кашинкой и глубокими рвами. Над ними гремели цепями подъемные мосты, внизу темнела глубокая вода. Близ кремля встали посады купцов и ремесленников, а от посада протянулся вал, на котором, как на горе, срубили высокую, из сосновых бревен городскую стену с башнями. Кашинцы славились умелыми оружейниками; в мирные дни они искусно выковывали железные части сох, кос и серпов. По всей Руси расходились здешние медные кувшины, братины и кружки, что делались на кружечном дворе. Расписывали иконы, чеканили серебряные оклады, дубили кожи. Приехавший в Кашин спешил купить отменные чулки на местном торгу да запастись хмельным медом кашинского производства. Между тем на улицах по осени была такая непролазная грязь, что прибывший в Кашин в 1650 году царь Алексей Михайлович, на что уж был безгневен, приказал «город сделать и всякие городовые крепости, по дорогам мосты мостить и дороги чистить, гати гатить крепкие тотчас».

В воеводском доме, в кремле, нашел Иван Юрьевич Татищев донесение своего предшественника, кашинского воеводы, о пожаре 1676 года, после которого остались в городе лишь две соборные церкви да небольшое число посадских и монастырских слободок на опольях. Богаты были лишь вотчины бояр и монастырей. Кашинский Сретенский женский монастырь еще в XV веке получил жалованную грамоту на обширные земли и большое число крепостных крестьян. Нищий крестьянин не только обязан был платить непосильный оброк, но еще и отрабатывать барскую запашку. Бежали крестьяне от гнета на юг, пустели деревни. Но великий талант простого русского человека не мерк и под гнетом. Трудами народных умельцев вырастали дивные церковные здания, кремлевские башни, и изумлял разумом своим и даром природным сын крепостного крестьянина из вотчины здешнего Макарьевского монастыря Палладий Роговский[7].

…Васенька Татищев сдружился крепко с таким же, как он, трехлетним мальчуганом Петрушею Дмитриевым. Хотя и был Петруша сыном бедного крестьянина, а Васенька — воеводский сын, вместе бегали по осеннему подворью, лазали на голубятню, прятались от няньки Акулины за обмолоченными снопами в риге. Никита Алексеевич сыну давал полную свободу и смотрел снисходительно на дружбу с малышом простолюдином. Тут, в Бежецком верху, получил Никита Алексеевич пожалованье за службу — сельцо Беленицы. И покуда не ударили холода, семья воеводы жила здесь, не спеша перебраться в городской дом.

Усадьба в Беленицах была старая, но дом каменный с башенкой наверху под кованым прапором. Эта башенка особенно обрадовала учителя, который тотчас устроил в ней обсерваторию. Коли ночь выдавалась безоблачной, наблюдал до утра густозвездное небо и на карте, где были означены созвездия, прочерчивал ход небесных светил. Уже Иван легко выговаривал вслед за Яганом Васильевичем мудреные названия звезд, знал арифметику и латинские глаголы. Но более изумлял всех домашних памятью и любознательностью маленький Васенька. Бывает, забудет Иван урок, а случившийся тут младший братец возьмет и подскажет. Вот и сейчас учитель занимается с Иваном по-польски и по-немецки, а Васеньку, одев потеплее, отсылает во двор, побегать до обеда по воздуху. Васенька тайком бежит к сараю, забирается внутрь по ему одному известному лазу. Тут у отца хранятся фурьерские алебарды, длинноствольная фузея со сломанным замком и полугривенковая медная пищаль. В таинственной полутьме мальчик играет в войну. Оседлав пищаль, командует целить в дальний угол, откуда идут неприятельские полки. Но вот раздается голос няни Акулины, она ищет питомца, и Васенька потихоньку вылезает из сарая, бежит по опавшей листве в яблоневый сад и оттуда уже отзывается. Няня ловит его за ручку, сажает на скамейку, поправляя перепачканный кафтанчик на беличьем меху, выговаривает малышу за проказы его строго и вместе любовно. Васенька тоже любит свою старую няньку. Когда ввечеру маменька Фетинья Андреевна поцелует их с Иваном на сон и уйдет в соседнюю комнату, где спит маленький Никифор, он дождется, покуда заснет Иван, выберется из постели и бежит в каморку к няне послушать сказку. Потом, уже сонного, приносит его на руках старушка Акулина Евграфовна обратно и укладывает заботливо в постельку.

— Акулина, можно я побегу к Петруше? — спрашивает Васенька.

— Сбегай, да гляди под ноги, не упади, да чтоб искать вас, пострелов, не пришлось, играйте тут, возле дома.

Васенька не слушает наставлений няньки, он уже сполз с высокой скамьи и несется к воротам. Тотчас за воротами начинаются деревенские избы. Бедные и покосившиеся, они топятся «по-черному», стены изнутри на вершок прокопчены. Зато снаружи сосновые бревна обложены камышом, обмазаны глиной и побелены. Кто и когда принес этот необыкновенный обычай в эту тверскую деревню у Больших озер — неведомо. Может, поселившийся тут сто лет назад с семьею малороссиянин с далекой реки Днестр. Дважды в год, на весеннего и осеннего Юрья, избы белятся разведенною в воде белою глиною, пласт которой выступает под торфом на склоне оврага за деревней. Отсюда и название — Беленицы.

Изба Дмитриевых стоит близко к усадьбе, сразу за пожелтевшими кустами барбариса. Васенька заглядывает в низенькое оконце, но сквозь мутный бычий пузырь ничего не разглядеть.

— Барин к нам пожаловали, — слышит он голос Петрушиной матери, и ему странно, почему эта высокая женщина в бедной одежде опускает наземь у порога связку дров и кланяется ему.

Петруша, худенький, светловолосый и голубоглазый, штанишки подвязаны веревочкой, на плечиках — худой армячок, рад Васенькиному приходу. Он выскакивает из избы, едва заслыша разговор, и Васенька радостно обнимает друга. Странно они смотрятся рядом: худой, в залатанной одежке крестьянский малыш и упитанный, розовощекий, в славном кафтанчике сынок воеводы.

— Мы к тятеньке пойдем, он рыбу ловит, — говорит Петруша матери и тащит за руку Васеньку туда, где за дорогой, за небольшим, зеленым еще лужком синеет озеро.

Рыбацкий труд издревле служит источником жизни для здешних крестьян. Попадает беленицынский судачок и к воеводскому столу в Городецко, и даже к царскому — на Москве. Покуда ребята бежали к озеру, из-за кустов появился челн, причалил к берегу, и четверо мужиков потянули из воды намокшую сеть. Дмитриев, Петрушин отец, тут за главного. По его команде вытянули сеть на бережок, принялись выбирать рыбу. Трепетали на траве красноперые окуньки, били хвостами упитанные судаки, и щука открывала зубастую пасть. Дмитриев велел складывать рыбу, а сам присел возле горки напасенного на берегу хвороста, стал разводить костер, готовить обед. Тут-то и подбежали к нему мальчики. Петруша едва не опрокинул котельчик с водой, отец поймал его за вихор, привлек к себе. С другого боку прижался к рыбаку Васенька.

— Дядя Митрий, дядя Митрий, дай юшки попробовать! — Васенька разгорячился, темные, слегка раскосые глазенки блестят, на щечках румянец, шапка сбилась набок.

— Эх, милок, нельзя тебе нашей юшки, ведь маменька заругает меня, коли ты дома обедать не станешь. А какую рыбку любишь?

Васенька знает, как называются рыбы, учитель Яган Васильевич заставляет его чуть ли не каждый день повторять их названия и по-русски, и по-немецки, и по-польски.

— Самый вкусный линь, — говорит он Петрушиному отцу, вспоминая, как таяли во рту кусочки этой рыбы еще летом, в Боредках.

— Линь-то, Васенька, и у нас водится, да только об эту пору уходит он на дно, зимовать. Ловиться он начинает в мае месяце, когда черемуха цветет и вода прогревается. Потом, в конце июня, бывает у него нерест, тут ловить нельзя.

— Нерест, — повторяет Васенька незнакомое слово и еще плотней прижимается к сильной руке Петрушина отца.

— Не будет нереста, не будет у линя деток, и вся рыба переведется.

— Васенька, — доносится с дороги голос матушки Фетиньи Андреевны, и все рыбаки оставляют дело и снимают шапки. — Васенька, иди скорее обедать!

Васенька вздыхает, с неохотой отрывается от рыбака, машет ручкой Петруше. Петрушин отец кладет в берестяной кузовок двух судачков: «Ha-ко, снеси маменьке». И Васенька торопится тропинкою, оглядываясь поминутно на дымок костра, над которым кипит уже в котельчике вода и варится вкусная юшка.

Вечером оба брата, Иван и Васенька, делают урок, заданный учителем. Иван штудирует арифметику, а маленький Васенька листает «Азбуку» Ивана Федорова, что издана сто лет назад в Остроге. Васенька уже может разобрать кое-что из написанного и выписать гусиным пером, ставя поминутно большие кляксы, буквы, красиво нарисованные на страницах «Азбуки». Губы Васенькины шевелятся, он читает по слогам: «Сказание. Како состави святый Кирилл философ азбуку, по языку словеньску. И книги преведе, от греческих на словеньский язык».

Но самое сладкое время начинается для Васеньки, когда в доме все улягутся, а он прокрадется в каморку к Акулине Евграфовне, заберется к ней на застланный лоскутным одеялом сундук и слушает сказки, на которые его старая няня великая мастерица. Порой Васеньке делается страшно, и он укутывается с головою в одеяло, но лишь только умолкает нянька, его кудрявая головка вновь показывается, в глазах одно любопытство и никакого сна. Горит недвижно лампадка под образом, няня гладит морщинистой рукою Васенькину головку, нянина тень в чепце пугающе колеблется на стене, и голос ее пропадает, а только чудные образы встают в детском воображении: «Дедушка мой еще сказывал об отце своем, как оставил он псковскую землю и записался в рать славного богатыря Ермака Тимофеевича, коего государь-царь Иван Васильевич послал Сибирскую землю воевать. Велика рать собралась тогда на Москве, да захотел Ермак Тимофеевич взять с собою в Сибирь только триста человек. Самых могучих, самых ловких, ратному делу обученных. И попал в дружину Ермакову дедов отец. Отковали тогда московские кузнецы триста доспехов богатырских, и ушли молодцы во Сибирскую землю, за Каменный Пояс».

— Няня, а где этот Каменный Пояс?

— Вырастешь, Васенька, бог даст, увидишь и ты землю необъятную и горы те, стеною каменной закрывшие от нас Сибирь. Много полегло там русских воинов, а деда моего отец воротился и до ста лет прожил у нас, под Псковом, и много дивного сказывал. Будто живет там под землею зверь мамонт, громаден, черен и страшен, и два рога имеет и может двигать этими рогами, как захочет. Пища зверя мамонта — это сама земля, и ходит он под землею, рогами своими пролагая себе пути. И когда идет этот зверь под землею, то земля подымается от того великими буграми, а позади его остаются глубокие рвы и леса рушатся наземь, и целые селения проваливаются в те рвы, и люди гибнут. И если встретит зверь мамонт реку, то плывет через нее, а потом скоро опять под землю уходит, ибо дышать чистым воздухом не может и погибает. И множество костей, а то и цельных замерзших трупов находят в Сибири этого зверя. И нет спасенья остякам, вотякам и тунгусам, когда зверь тот под землею идет, как только выйти с поспешностью из жилища на поляну и лечь наземь, лицом вниз и ждать, покуда земля замрет…

Наутро, после завтрака, маменька Фетинья Андреевна никак не может выпроводить Васеньку погулять. Хоть и очень хочется Васеньке на озеро, где Петруша Дмитриев, он знает, смолит с отцом лодки, однако не хочет он отставать от старшего брата и торопится вслед за Иваном по лестнице в башенку, где учитель Яган Васильевич будет спрашивать урок.

В узкое и высокое окошко хорошо видны и озеро, и заозерная даль, и часовня на сельском погосте. В другое окошко, словно пушечный ствол, упирается черный телескоп с множеством хитроумных винтиков и колес. Яган Васильевич поднимает Васеньку на руки и сажает его на высокий стул возле телескопа. Затем берет в руки острую палочку и пишет ею на навощенной доске задачу по арифметике. Палочка переходит в руки Ивана, и тот осторожно выписывает решение задачи. На столике у первого окна аккуратно разложены книги. Тут и славянские грамматики Лаврентия Зизания и Мелетия Герасимовича Смотрицкого, «Риторика» архиепископа Макария, древнерусские жития святых, писанные Пахомием Логофетом. В черных кожаных обложках с медными замками лежат на полках «Поэтика» Скалигера и «Поэтика» Аристотеля, рядом — рассуждение византийского писателя IX века Георгия Хировоска «О образех» вместе с «Изборником Святослава Ярославича 2073 года». За книгами Максима Грека стоят «Азбуки» Ивана Федорова и трактат «О писменах» черноризца Храбра. А вот изданная Мамоничами в Вильно в 1586 году, за сто лет до рождения Васеньки, «Грамматика словеньская языка». И еще множество книг, сложенных прямо на полу, у стены, по астрономии, истории, праву, математике, механике, торговому делу, рудознатсгву, ботанике. Изданных в разные годы в Вильно, Париже, Лондоне, Стокгольме, Варшаве, Чехии, при Киево-Могилянской академии. На латыни, по-русски, по-гречески, по-польски, по-немецки. Когда по осени перевозили на шести подводах книги из Боредков в Беленицы и один из мешков с книгами свалился с телеги в быструю речку Медведицу под Залазином, Иоганн Орндорф не мешкая кинулся с моста в студеную воду. Едва выловили его тогда мужики из реки, но руки учителя крепко держали мешок с книгами, которые перво-наперво и были просушены на веревочках у печи в ближней деревне.

Между тем Иван закончил решение задачи, и Васеньке доверяется отполировать доски. Он берет кусок войлока и до блеска натирает две небольшие доски, чтобы на них вновь можно было писать стилом. Яган Васильевич надевает очки в круглой железной оправе и начинает задавать вопросы.

— Скажи мне имя свое.

— Иван Никитин Татищев.

— А ты, чадо? — Орндорф видит нетерпенье Васеньки и обращается к нему.

— Василий Никитин Татищев, — лепечет Васенька и заливается счастливым смехом. При этом фамилию Татищев выговаривает как Татисчев. Учитель поправляет Васеньку, но тот упорно твердит: «Татисчев, Татисчев…» Спор учителя и малыша прерывается появлением в дверях башенки Никиты Алексеевича и Фетиньи Андреевны. Никита Алексеевич целует сыновей, здоровается с учителем.

— Ин пусть себе говорит Татисчев. Ведь Васенька у нас пскович, а под Островом все тако звук «щ» произносят. Ведь ты у нас пскович, Васенька?

— Псковить, тятя, — ликует малыш, бросаясь на шею к отцу, приехавшему нежданно-негаданно из Городецко.

— А Ваня москвич, правда?

— Москвить, — лепечет Васенька, и сильные отцовы руки поднимают его под самый сводчатый потолок башенки и сажают там на крепкую дубовую полку, где размещены у Орндорфа пыльные чучела птиц и мелких зверушек. Васеньке страсть как любопытно наверху, он быстро осваивается, лезет в самый угол, и оттуда весело поблескивают его озорные глазенки. Никита Алексеевич тоже улыбается жене:

— Мы ведь с тобой, Фетиньюшка, московские, а вот Васенька — самый что ни на есть псковитянин. Вот так вышло: два москвича породили псковича. Слезай, сынок, собирайся в путь, Яган Васильевич, поедем в Кашин. Воеводу Ивана, слышь, на новую службу отправляют государи, в Рыльск, в полк боярина и воеводы Алексея Семеновича Шеина. Брат Федор обещался быть из Торопца в Кашин и сродственник наш московский Михайла Юрьевич Татищев с женою. В Городецко оставляю за себя на неделю завоеводчика Лаврова Вячеслава. Прислан он ко мне из Вологды, службу знает. Будет нужда, гонца пришлет в Кашин, всего-то сто верст.

…До Сонковой пустоши добрались благополучно. Отсюда дорога поворачивала на юг, на Киасову гору, и углублялась в дремучий лес. Беспечной, беззакатной зарею, опрятно и тихо вставали над мглой болот осенние леса. Короток осенний день, и Никита Алексеевич то и дело подгонял кучера. Впереди ехали два стрельца в зеленых кафтанах, далее все та же ярославская карета, в ней Никита Алексеевич с женою и сыном Иваном, позади — легкая повозка, запряженная серою лошадкою, учитель правит, а рядом, вцепившись ручонками в учителев кафтан, сидит неугомонный Васенька. Замыкают группу еще двое верхозых стрельцов. Лесная дорога завалена опавшей листвой, осенней метелью замело все рытвины и колдобины, экипажи катятся споро и мягко. Фетинья Андреевна с сыном дремлют, Никита Алексеевич поглядывает на дорогу да покрикивает на кучера. Учитель рассказывает Васеньке, указывает кнутовищем то вправо, то влево, а Васенька жмется к Ягану Васильевичу и слушает, слушает.

«У пустоши Сонковой, что проехали, на речке Сить стояла храбрая дружина князя владимирского Юрия Всеволодовича. И шла сюда татарская рать, и вел ее зело громадный и страшный хан Бурундай. Ночевал тут в лесу Юрий Всеволодович, а поутру скачут к нему славные богатыри русские Георгий и Леонид, что в дозоре стояли, зовут на холм подняться. Поднялся князь на холм, видит: кругом сила татарская несметная, за ночь все дороги перекрыли, не уйдешь. Правда, брался вывести дружину князя через болота старец Зосима, что жил тут одиноко многие годы. Но не таков был князь Юрий, чтоб дать ворогу дорогу, хотя бы на каждого русича и по сту врагов приходилось. Обнялся князь с витязем-соименником Георгием и с богатырем могучим Леонидом, разделили они дружину на три отряда и ударили на три стороны по татаровьям. До поздней ночи шла битва, и пали русичи за родную землю. Только и татаровья множества своих недосчитались, и хана Бурундая лишились и дале не пошли. Так рассказывает летопись».

— А когда это было? — спрашивает Васенька.

— Известно доподлинно, что 4 марта 1238 года, «тако году начало бысть», — пишет летописец.

— А год начинается в сентябре. — Васенька помнит это с учителевых слов.

— В то далекое время на Руси начало году считали с марта…

За Киасовой горой, на берегу реки Кашинки, путников ждали посланные воеводой Иваном Юрьевичем стрельцы — двенадцать человек верхами и при оружии. Не перевелись еще лесные разбойники в округе, их веселые свисты и клики не раз заставляли Никиту Алексеевича вынимать и оглядывать пару пистолетов, прихваченных в путь. Но все обошлось благополучно. Вот в ранних сумерках появилась громада собора Сретенского монастыря, проехали слободские избы, подъемный мост через ров и въехали в кремль. Стены его так и не восстановили после пожара, но выстроили каменных домов десятка два. Возле одного из них, воеводского, стоявшего вплотную к соборной церкви Петра и Павла, спешились стрельцы, а путники сошли на землю из экипажей.

В большом покое воеводского дома, озаренном сотней свечей, сошлись за столом братья Федор, Никита и Иван, а с ними приехавший из Москвы сродственник Михайла Юрьевич Татищев. У последнего кафтан блестит серебряной да золотой ниткой, на перстах кольца дорогие, говорит, как старший, а братья-воеводы слушают да кивают.

— Государю-царю Петру Алексеевичу восемнадцатый год идет, а бояре уж отказались от попыток вразумить его, на старое русское благочестие настроить. Молод, да в делах государственных мужествен. Иноземца Франца Лефорта с Кукуя-слободы за друга и советника чтит, денщика своего Алексашку в офицеры произвел. С патриархом святейшим Иоакимом говорит, как будто равный, и свое гнет. Дума боярская приговорила: выдать царю Петру восемь тысяч рублев на корабельные надобности. На воевод Татищевых не гневается, а на многих других, мздоимцев и лиходеев, зело гневен и перевешать грозит. И так порешил молодой государь: чтобы воеводам долее двух лет на одном месте не сидеть. Проводим сегодня на военную службу Ивана, а там и вам, Федору и Никите, ждать новых назначений. Свойственница наша государыня-царица Прасковья Федоровна зовет стольниками к себе детей Татищевых, коим от семи до двенадцати лет исполнилось. Я помогу, если что покуда на московской земле обживутся. Славно для рода нашего, коли будут Татищевы при главных событиях государственных. А события грядут великие…

Глава 2

В начале славных дел Петра

В конце июня 1693 года ходячий за дела помещика Татищева человек Тимошка Соболевский отправился из Дмитровского уезда в уезд Московский, имея ряд серьезных поручений от барина. Тимошка был ловок и упрям, легок на ногу, характер имел веселый и вольный, но хозяйское дело исполнял точно и в срок. За десять лет службы у Михайлы Юрьевича Татищева Тимошка, хоть и был он самого что ни на есть простого крепостного звания мужик, а выбился в конторские люди и ведал теперь теми двумя десятками крепостных мастеровых, коих отпускал Михайло Юрьевич на оброк. С 1691 года, как пожаловали великие государи цари и великие князья Иоанн Алексеевич и Петр Алексеевич в бояре Михайлу Татищева, прибавилось работы и у Тимошки. Перво-наперво завел боярин в селе своем Пятнице-Берендееве крепостной театр, чем вызвал на себя не только гнев боярской думы, но и расположение молодого государя Петра Алексеевича, посулившего самолично нагрянуть к Михайле, когда дела позволят из Москвы отлучиться. Петровы родичи Нарышкины храмы дивной красы стали строить на Руси, и Михайло Юрьевич тотчас велел искать среди своих многочисленных теперь мужичков каменных дел мастеров. Правда, крестьяне его больше к землепашеству склонны были, рожь да коноплю растить в северной Московии, однако решил боярин: быть того не. может, чтоб не сыскались умельцы по каменному строительству в его вотчинах.

И первым ударил челом боярину по. делу тому, крепостной соседней деревеньки Никольское-Сверчки, что на речке Чернушке, Яков Григорьевич Бухвостов. Принес дощечки из липы, на коих храмы да палаты боярские, башни и дворцы кремлевские искусно и тонко углем обозначены. «Где узрел сие? — удивился Татищев. — Ведь ты, Якушка-холоп, окромя Сверчков и курной избенки своей нигде, почитай, и не бывал!» — «Во сне увиделось, — простодушно отвечал Яков, и голубые глаза его глянули смело и горячо в лицо боярину. — Кабы мне товарищей в помощь, такие бы палаты возвел на земле, чтобы по воздуху, по небу синему летели».

В тот час как раз надумал Михайло Юрьевич сельскую домовую церковь выстроить в Пятнице-Берендееве. Чтобы невелика была, но пригожа и внутри обширна. Якушке дал в помощь, по его выбору, каменщиков-односельчан Мишку Тимофеева и Митрошку Семенова. В полгода Яков сделал чертеж, напилили белого камня на берегах Истры-реки, камень тот резьбою диковинной покрыли и храм возвели на взгорье, при доме боярском, до того благолепный и пригожий, что, как леса сняли, Татищев руку поднял, чтобы перекреститься, да так и замер, пораженный красотой постройки. Потребовал Якушку, которого староста и приволок за волосья, толкнул к ногам боярским. Но Михайло Юрьевич Якушку обнял, прослезился и рубль серебряный дал. И отпустил его на оброк, чтобы Русь украшал и славил трудами своими. Яков Бухвостов с товарищами своими прежде в Кунцевскую вотчину отправились, где жил в селе Фили родной дядя царя Петра боярин Лев Кириллович Нарышкин. Тут он строить замыслил храм великолепный и нарядный, на что пожалованы были червонцы из казны царской. Внизу, в подклете, поднялась церковь Покрова, а над нею вырос храм Спаса Нерукотворного. Делал здесь Яков с товарищами галерею-гульбище, да так сделал, что и арки галереи, и широкие лестницы тоже устремились ввысь, в небо. Трудились дмитровские умельцы тут и над белокаменными резными деталями, создав богатое каменное кружево церкви, оттенившее красный кирпичный фон стен. Честна, мерна, стройна и благочинна встала церковь Покрова в Филях над Москвой-рекой. Дивным было и внутреннее убранство храма. Допущен был Яков Бухвостов наблюдать за искуснейшей работой резчика и художника иконостаса Карпа Ивановича Золотарева, который выполнял всякие государя живописные дела беспрестанно: трудился и в Ново-Иерусалимском монастыре, и в Оружейной палате, и в художественной мастерской при Посольском приказе, который во главе много лет состоял.

Белорусские мастера принесли в Москву искусство высоких рельефов, от них взял Карп Золотарев свою технику. Гирлянды растений, перевитых лентами и украшенных бантами, колонны и рамы разных масштабов, картуши, волюты и раковины окружили иконы живой игрой света и тени. Над иконами трудились Иван Безмин и Богдан Салтанов — учитель Золотарева. Храмовую икону Спаса Нерукотворного писал знаменитый иконописец Оружейной палаты Кирилл Уланов. А в иконный лик архидиакона Стефана вложил художник черты лица царя Петра. Здесь учился Яков Бухвостов искусству возводить храмы «под колоколы», заключая в один объем и церковь, и колокольню. Пять куполов филевского храма так устроены, что с какой стороны ни глянь, увидишь словно три золотые звезды, увенчанные ажурными золочеными крестами. Пламя, золотое пламя бросилось ввысь по апсидам, волютам колонн, решеткам окон, куполам и застыло вдруг, чаруя взор красотой, освежая душу песней, укрепляя сердце гордостью. Карп Иванович высоко оценил дар природный Якова Бухвостова из Берендеевского стана Дмитровского уезда, и пошел Якушка-мастер заключать подряды на строительство стен монастырских в Новом Иерусалиме, Успенских соборов в Рязани и Астрахани. А тут еще боярин Петр Васильевич Шереметев в подмосковном селе своем Спасском решил выстроить церковь Спаса Нерукотворного образа.

И сделал Петр Шереметев ставку свою на Якушку Бухвостова. В мыслях было: не одному царскому дяде Льву Нарышкину столь богатый храм у себя заводить, авось и мы не лыком шиты да и деньги найдутся. Десять лет минуло, как схоронил Петр Васильевич своего отца Василья Борисовича Шереметева — воеводу русского, выкупленного из крымского плена. Был при отце, помнит он, молодой жилец Борис Татищев… Написал Петр Васильевич к боярину Михайле Татищеву просьбу отпустить к нему Якушку Бухвостова со товарищи храм построить. Татищев просьбе старого боярина внял и послал в Спасское Тимошку Соболевского с поручительством за Бухвостова. Одновременно Тимошке указано было сыскать Бухвостова, на каком бы деле он ни состоял, и передать ему задание боярское и волю помещичью.

Тимошка надел кафтан служебный, обулся в сапоги да захватил с собой в запас пару лаптей. Перекрестясь на Якушкину церковь в селе, пошел по дороге на деревню Лопотово, откуда возили камень по Истре-реке на строительство Воскресенского монастыря. Отсюда на плоту спустился он через Горки, Сафонтьево и Сокольники к самому Воскресенскому и увидел в лучах вечерней зари и громадный храм, и Рождественскую церковь, и купол крипты — церкви подземной. Кругом монастыря вздымалась почти законченная строительством каменная стена с кровлею и переходами на арках. Восемь многоярусных шатровых башен венчало ее, наименованных в память башен древнего Иерусалима: Дамасская, Давидова, Елизаветинская… Пока Тимошка дивовался на открывшееся перед ним зрелище, высокорослый мастер, — кудри перехвачены тесьмою, — придирчиво оглядывал привезенный камень, остукивая каждую плиту молоточком. Тимошка подвинулся к нему, завел разговор. Мастер оказался родом из Белоруссии по имени Василь Заборский. Отец его пришел сюда в самом начале строительства. Патриарх Никон сразу отличил Петра Заборского[8] среди прочих резчиков по камню и велел ему устроить на Истре каменной резьбы и керамик разных завод. Белорусское искусство наследовали русские мастера из Ярославля, Дмитрова, Старицы, Острова. Много труда отдал величию Нового Иерусалима Петр Заборский, пришедший на Истру от неманских истоков, и схоронен недавно у монастырской стены, на московской земле…

О Якове Бухвостове слыхал Василь от мастеров, будто видели его на торгах в Рязани, где решалось, с кем заключать подряд — с Бухвостовым или с Осипом Старцевым, что Крутицкий терем строил в московском Кремле. И будто отдали подряд Бухвостову. Тут же, в Ново-Иерусалимском монастыре, возвел Бухвостов стены и заканчивает надвратную церковь, а сам должен вскорости быть непременно, ибо без него боятся каменщики выкладывать последние яруса башен и церкви. Тимошка подумал и остался тут ждать беспокойного своего односельчанина, поругивая его втихомолку.

Тимошка поглядел еще раз на здешнюю «реку Иордан» — Истру, на растущий возле монастыря могучий дуб, именуемый по подобию иерусалимского «дубом Маврийским», прошел «Гефсиманским садом» — молодой еще рощею и зашагал по дороге, обсаженной молоденькими липками, в Никулино, которое по велению Никона, замыслившего создать здесь величественный Новый Иерусалим, называлось уже сорок лет «Скудельиичьим селом». Заглянул и в Елеонскую часовню, где сквозь золоченую решетку можно было полюбоваться деревянной моделью старого Иерусалима, чертежами палестинского храма, изданными в Риме и во Флоренции, и книгами, что привез с православного Востока монах Троице-Сергиева монастыря Арсений Суханов. В Никулине устроены были кузни и подсобные мастерские. Золотари и резчики по дереву, обжигальщики и плотники, кирпичники и мастера связного дела жили тут в специально для них выстроенных избах, что ставил еще крепостной мастер Аверкий Мокеев из Калязина, великий мастер каменных дел, поставленный патриархом вести все строительство. Большой плотницкой артелью командовал Иван Яковлев сын Корела, мастер из Осташкова. А сын его, Иван Иванович Корелин, до тонкостей ведал диковинное пока на Руси стекольное дело. Тимошка разыскал стоявшую на отшибе, за гороховым полем, избу, где жили крепостные мастера стольника Волынского — братья Михайловы и Филипп Папуга: они возводили под наблюдением Якушки Бухвостова надвратную церковь, и обойти эту избу вернувшийся мастер Татищева не мог.

Соболевский ступил на плоский серый камень, служивший порогом, и надавил на отполированный до белого блеска огрубелыми пальцами мастеров металлический кружок над дверной ручкой. Поднялась внутренняя железная закладка, и дверь тяжко повернулась в массивных петлях. В полутемных сенях, оглашаемых воркующими под крышею голубями, стояли бочки с красками и лаком, у стен стопками лежали изразцы, полуприкрытые холстиной. Отворив внутреннюю дверь, Тимошка вошел в горницу, разделенную печью и перегородкой на две половины. Первая служила кухнею и столовой, во второй мастера работали над чертежами и отдыхали. Вот и теперь широкий стол придвинут был к самому окошку, из которого по причине теплого времени и для лучшего свету совсем была вынута рама с бычьим пузырем, и в последних лучах заходящего солнца Филипп Папуга изучал тонко и подробно прорисованный чертеж церковного здания, от подвалов и служб до креста. Тимошка знал Папугу еще по Москве, когда тот работал на Яузе — складывал стены «стольного града Прешпурга» под дробь барабанов и клики Петрова потешного войска.

— Здравствуй, Филипп Назарьич, — проговорил, войдя в избу, Тимошка. — Дозволь у тебя ночь переночевать да день передневать.

Папуга поднял нехотя голову, вгляделся в вошедшего, узнал.

— Боярским ходокам наше почтение. Чай, лавку-то не пролежишь, а харчишки у нас не бог весть какие, а все казенные. Куда путь держишь, Тимофей?

— Ищу вот Якова-мастера нашего, не слыхал ли чего про него?

— Якова Григорьича? Э, брат, он теперь высоко взлетел и еще выше подымется, если боярин твой крылья ему не отобьет. Слышь-ко, неделю тому были тут голландские и польские знатные мастера, на наши онучи и лапти поглядывали да посмеивались, а как увидали монастырские башни, что мы с Яковом Григорьичем строили, так и прикусили языки и чтобы непременно подать им того великого архитектора, что придумал такое. Да только Яков с ребятами своими на Рязань ушел. И то: оброк-то в срок плати боярину, не то жена с малыми детьми по миру пойдут. Вот и набрал себе подрядов, благо силу имеет пока что. — Папуга встал из-за стола, показал Тимофею чертеж. — Гляди, коль славно все расчислил, хоть и грамоте не обучен. А младшой-то Михайлов нову краску придумал, зелену с золотом, и изразцом тем главный храм украсил; день и ночь трудился, а оброк во срок не уплатил. Сам барин Волынский приезжал, да велел дать Менке-то пятьсот батогов, чтоб, значит, не заносился шибко. Тут на погосте и схоронили Менку-то… Так что лавка слободна, ночуй…

Широкое лицо Филиппа порозовело, отер пальцами маленький нос крючком и слезинку сморгнул. Вынул из печи квасную тюрю, поставил в котелочке перед Тимофеем. Тот котомку развязал, положил на стол полоску сала, крупной темной солью посыпанную.

— Ишь ты! — удивился Папуга. — Боярский харч получше нашего будет. — И к столу подсел.

— А расскажи, Филипп Назарьич, про Петра-царя, — сказал Тимошка тихонько и быстренько перекрестился на дальний угол избы. — Ить ты, почитай, совсем близко видал его.