Помоги проекту - поделись книгой:
Патрик О'Брайан
Коммандер
Series: Aubrey-Maturin
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Музыкальный салон губернаторского особняка в Порт-Маоне — высокий, большой восьмиугольный зал с колоннами, заполняли торжественные звуки первой части квартета Локателли до мажор. Музыканты-итальянцы, прижатые к дальней стене тесно составленными рядами небольших полукруглых позолоченных кресел, пылко играли, поднимаясь к предпоследнему крещендо, за которым после продолжительной паузы следовал мощный, освобождающий финальный аккорд. Часть публики внимала крещендо с достойной исполнения напряженностью. Двое таких слушателей сидели в третьем ряду слева, и так уж получилось, что они оказались рядом. Мощная фигура сидевшего слева мужчины лет двадцати-тридцати, облаченного в парадный мундир лейтенанта британского военно-морского флота: синий мундир с белыми лацканами, белый жилет, панталоны и чулки, заполнила кресло так, что тут и там виднелись только полоски позолоты. В петлице висела серебряная медаль участника сражения на Ниле, а рука в безупречно белой манжете с золотой запонкой отбивала такт. Ярко-голубые глаза на лице, которое можно было бы назвать «кровь с молоком», не будь оно таким загорелым, не отрывались от смычка в руках первой скрипки. Но вот наступила кульминация, за ней пауза и финал. С последним аккордом кулак моряка с силой опустился на колено. Офицер откинулся на спинку кресла, закрыв её целиком, счастливо вздохнул и с улыбкой повернулся к соседу. Из уст его было готово вырваться: «Великолепное исполнение, сэр, я считаю!», — но слова застряли в горле, когда он наткнулся на холодный и несомненно враждебный взгляд и услышал шепот: «Если вам уж так неймется отбивать такт, сэр, умоляю, делайте это хотя бы вовремя, а не с опережением на полтакта».
Выражение лица Джека Обри сменилось с дружелюбной готовности к общению на несколько недоумённую враждебность. Он действительно отбивал такт, и мало того, что отбивал точно, само замечание было неуместным. Он побагровел, уставился на минуту в бесцветные глаза соседа и произнёс: «Я полагаю…», но тут его прервали вступительные аккорды зазвучавшей в медленном темпе музыки.
Задумчивая виолончель пропела две собственные фразы, а затем затеяла диалог с альтом. Но Джек уже не был полностью захвачен музыкой, часть его внимания поневоле занял сосед. Брошенный украдкой взгляд показал, что это невысокий темноволосый человечек с бледным лицом в изношенном чёрном сюртуке — типичный штатский. Ничем не примечательная внешность и как будто сделанный из проволоки парик с сединой безо всяких следов пудры не позволял определить возраст: Ему могло быть сколько угодно: от двадцати до шестидесяти. «Пожалуй, он мой ровесник», — подумал Джек: «Больной сукин сын, строит тут из себя!» Сделав выводы, он снова полностью обратился к музыке. Проникаясь ее гармонией, Джек следил за поворотами мелодии и очаровательными арабесками до завершающего логичного аккорда. До конца части он больше не вспоминал о своём соседе, а впоследствии избегал смотреть в его сторону.
Звуки менуэта заставили молодого офицера непроизвольно кивать головой, а когда он поймал себя на том, что рука готова взмыть в воздух, то сунул ее под колено. Менуэт был оригинален и приятен, не более того, но за ним последовала удивительно сложная и почти жёсткая последняя часть, которая, казалось, вот-вот откроет что-то очень важное. Музыка стихла до шёпота одинокой скрипки, и постоянный гул, не стихавший всё это время в задних рядах, грозил её заглушить. Какой-то военный разразился сдавленным смешком, и Джек сердито оглянулся. Затем скрипке стали вторить остальные участники квартета, и музыкальный сюжет вернулся к своему началу. Было необходимо вновь попасть в струю, поэтому, когда зазвучала виолончель с её предсказуемо-неизбежным «пам, пам-пам-пам, паам», Джек уткнулся подбородком в грудь и промычал в унисон: «пам, пам-пам-пам, паам». Но тут же получил локтем в рёбра и услышал, как в ухо ему шикнули. Вдобавок он обнаружил, что его взметнувшаяся рука вновь отбивает такт. Опустив её, Джек стиснул челюсти и уставился себе под ноги, до тех пор, пока не стихла музыка.
Джек сполна оценил величественный финал, признав, что тот далеко превзошел незатейливое развитие темы, которого он ожидал, но уже не получил от этого никакого удовольствия. Под аплодисменты и общий шум сосед, в свою очередь, смотрел на него не столько с вызовом, сколько с искренним неодобрением. Они не разговаривали и сидели, неприязненно ощущая присутствие друг друга, пока миссис Харт, жена коменданта, исполняла на арфе продолжительную и технически весьма сложную пьесу. Джек Обри посмотрел в высокие, изящные окна, окутанные вечерней темнотой. На зюйд-зюйд-осте огненной точкой в небе Менорки восходил Сатурн. Лёгкий толчок был так резок, что больше походил на удар, да еще намеренный. Ни его собственный темперамент, ни кодекс офицерской чести не позволяли терпеть публичное оскорбление, а какое оскорбление может быть сильнее, чем удар?
Поскольку он не мог в данную минуту найти выход своему гневу, тот превратился в меланхолию: Джек поневоле стал размышлять о том, что не имеет своего корабля, о нарушенных обещаниях, данных ему прямо или косвенно; о многих планах, которые он строил. Призовому агенту, своему поверенному, он задолжал сто двадцать фунтов, а вскоре предстояло платить пятнадцать процентов по займу. Жалованье же его составляло всего пять фунтов двенадцать шиллингов в месяц. Некстати вспомнились приятели и сослуживцы, которые, будучи моложе Джека, оказались удачливее его. В лейтенантских чинах они уже командовали бригами или куттерами, а некоторые даже получили коммандера. И все они захватывали трабакколо в Адриатическом море, тартаны в Лионском заливе, шебеки и сетти по всему испанскому побережью. Слава, продвижение по службе, призовые деньги.
Буря оваций подсказала Джеку, что представление закончилось, и он принялся старательно хлопать в ладоши, придав лицу восторженное выражение. Молли Харт сделала реверанс и улыбнулась, поймала его взгляд и улыбнулась снова. Он принялся аплодировать ещё громче, но она как-то почувствовала, что Джек или не удовлетворен концертом, или отчего-то невнимателен, и ее радость заметно уменьшилась. Однако исполнительница продолжала благодарить слушателей сияющей улыбкой, неотразимая в бледно-голубом атласном платье и с великолепной двойной нитью жемчуга с «Санта-Брихиды»[1].
Джек Обри и его сосед в порыжелом чёрном сюртуке поднялись одновременно и переглянулись. Джек вернул лицу выражение холодной неприязни, причём остатки нарочитого восторга делали его особенно неприветливым, и понизив голос, произнес:
— Меня зовут Обри, сэр. Я остановился в "Короне".
— А меня, сэр, Мэтьюрин. По утрам меня можно найти в кофейне Хоселито. Могу я попросить вас отодвинуться?
На секунду у Джека возникло нестерпимое желание схватить своё маленькое позолоченное кресло и разбить его о голову этого бледнолицего человека, однако он уступил дорогу с учтивым налётом цивилизованности. У него не осталось иного выбора, иначе бы они столкнулись. И вскоре ему уже пришлось протискиваться сквозь плотную толпу синих и красных мундиров, среди которых иногда попадались черные сюртуки штатских, поскольку эта толпа окружала миссис Харт. Через головы почитателей он прокричал: «Очаровательно, превосходно, великолепно исполнено!», — помахал ей рукой и покинул салон. Проходя по холлу, Джек обменялся приветствиями с двумя морскими офицерами. Один из них оказался его прежним товарищем по констапельской «Агамемнона», который заметил: «Мрачно выглядишь, Джек». Второй - высокий мичман, скованный осознанием важности события и собственной тугой накрахмаленной сорочкой с оборками, который когда-то был салагой из его вахты на «Тандерере». Последним Джек встретил секретаря коменданта и кивнул ему. Тот ответил улыбкой, поднятыми бровями и многозначительным взглядом.
«Хотел бы я знать, что за делишки обделывает сейчас эта мерзкая скотина» — подумал Джек, направляясь к гавани. По пути он вспомнил двуличие секретаря и его собственное постыдное заискивание перед этой влиятельной персоной. Ему обещали великолепный, небольшой, недавно обшитый медью, только что захваченный французский капер. Но тут нагрянул с Гибралтара брат секретаря — и всё, адью этому назначению, целуйте ручки. «Поцелуй меня в задницу!» — громко произнес Джек, со злостью вспомнив, с какой учтивостью ему пришлось встретить это известие наряду с очередными признаниями секретаря в его добром к нему отношении и неопределёнными намёками на будущие блага. Затем припомнил собственное поведение в нынешний вечер, в особенности то, как он уступил дорогу этому коротышке, не сумев достойно ответить, не найдя остроумного ответа, который был бы одновременно и учтив, и убийственен. Обри остался чрезвычайно недоволен самим собой, этим человеком в чёрном сюртуке и всем военным флотом в придачу. Не радовали его ни бархатная нежность апрельского вечера, ни хор соловьев в апельсиновой роще, ни грозди звезд, висевших так низко, что почти касались пальм.
Гостиница «Корона», в которой остановился Джек, имела определённое сходство со знаменитым заведением с тем же названием в Портсмуте: такая же огромная алая позолоченная вывеска над входом, наследие предыдущих британских оккупаций. Здание построили около 1750 года в чисто английском стиле, безо всякой оглядки на средиземноморскую архитектуру, за исключением черепичной крыши. Но на этом сходство заканчивалось. Хозяин гостиницы был родом с Гибралтара, обслуга — испанцы, или, вернее, жители Менорки. Здесь царили запахи оливкового масла, сардин и вина, но не было никакой надежды получить бейкуэльский сладкий пирог, эклсскую слойку или хотя бы приличный пудинг на сале. Хотя с другой стороны, ни в одном английском постоялом дворе вы не встретили бы горничную, так похожую на смуглый персик, как Мерседес. Резвой походкой она выбежала на тускло освещенную лестницу, наполнив её жизнью и светом, и воздев очи к звёздам, воскликнула:
— Письмо, тениенте[2]. Я приносить его… — в следующее мгновение она оказалась рядом с Джеком, улыбаясь с невинным восторгом. Но он слишком хорошо понимал, какую информацию может нести любое адресованное ему письмо, и смог ответить не более чем машинальной улыбкой, бросив мимолётный взгляд на её грудь. — А к вам приходить капитан Аллен, — добавила она.
— Аллен? Аллен? Какого дьявола ему от меня было нужно? — Капитан Аллен был тихим, пожилым господином. Единственное, что Джеку было известно о нем, это то, что он американский роялист и славился постоянством своих привычек, галс всегда менял, резко кладя руль под ветер, и носил долгополый жилет. — Ах да, конечно же, похороны, — произнес Джек. — Пожертвование.
— Грустный, тениенте, грустный? — спросила Мерседес, выйдя в коридор. — Бедный тениенте.
Взяв со стола свечу, Джек сразу проследовал в свою комнату. Он не стал вскрывать письмо, пока не скинул мундир и не развязал шарф. Затем с опаской посмотрел на адрес. Он заметил, что надпись сделана незнакомым ему почерком и письмо адресовано капитану Обри. Нахмурившись, он процедил: «Проклятый дурак» — и перевернул конверт. Чёрный оттиск печати был смазан, и хотя он поднёс её к самой свече, держа письмо под углом, у него никак не получалось ничего разобрать.
«Не могу разобрать» — произнес он. «Во всяком случае, это не старина Ханкс. Тот всегда запечатывает письмо облаткой». Ханкс был его агентом, стервятником и его кредитором.
Наконец-то он решил распечатать письмо, которое гласило:
Глазами он мгновенно пробежал письмо, но мозг отказывался читать или понимать его. Лицо его покраснело и приняло крайне жесткое, суровое выражение. Джек заставил себя прочитать его вслух строчка за строчкой. Второй раз он читал всё быстрее и быстрее, и его охватила шедшая из глубины сердца безмерная радость. Лицо раскраснелось ещё больше и расплылось в непроизвольной улыбке. Обри громко засмеялся и похлопал письмом по столу, затем сложил его, вновь развернул и внимательнейшим образом перечитал, совершенно забыв о красивой формулировке среднего абзаца. На долю секунды Джека обдало холодом, ему показалось, что вот-вот рухнет блистательный новый мир, внезапно открывшийся перед ним, когда он увидел злополучную дату. Он поднес письмо к свету и разглядел надежный, утешительный и незыблемый, как скала Гибралтара, водяной знак Адмиралтейства, неизменно внушающий к себе уважение якорь надежды.
Обри не находил себе места. Торопливо расхаживая по комнате, он надел мундир, затем снял, пробормотав при этом со смешком несколько бессвязных фраз: «А я-то беспокоился… ха-ха… такой славный маленький бриг — знаю его, отлично знаю… ха-ха… Я считал бы себя счастливейшим из смертных, получив под свое командование какое-нибудь корыто, да хоть тот же шлюп «Валчер»… вообще любую посудину… А тут великолепное судно, обшитое медью, — чуть ли не единственный бриг с квартердеком во всём флоте: отличная капитанская каюта… а погода-то какая — такая теплынь… ха-ха… Только бы набрать команду: это самое важное».
Он почувствовал острый голод и жажду. Бросился к колокольчику и принялся дёргать за веревку. Но не успели замереть его звуки, как Джек высунул голову в коридор и принялся звать горничную:
— Мерси! Мерси! Ах вот ты где, дорогуша! Что ты сможешь принести мне поесть, manger, mangiare[3]? Pollo? Холодную жареную курицу? И бутылку вина, vino — две бутылки vino. И Мерси, не придешь ли ко мне и не сделаешь ли кое-что для меня? Я хочу, desirer, чтобы ты кое-что сделала для меня, хорошо? Пришей мне, cosare, пуговицу.
— Да, тениенте, — ответила Мерседес, при свете свечи сверкая белками глаз и зубами.
— Не тениенте, — воскликнул Джек, стиснув ее пухлую, крепкую фигурку: — Капитан! Capitano, ха-ха-ха!
Утром он вынырнул из глубокого-глубокого сна. Полностью проснувшись и не успев ещё открыть глаза, он ощутил, как его всего распирает от осознания своего повышения. «Конечно, это судно не первого ранга», — заметил он. «Но кому нужен корабль первого ранга, у которого нет ни малейших шансов на самостоятельное крейсирование? Где она находится? За артиллерийским причалом, по соседству с «Рэттлером». Сейчас же отправлюсь туда и взгляну на неё, нельзя терять ни минуты. Нет, нет. Так не стоит делать — надо заранее предупредить о своем приходе. Нет. Прежде всего надо пойти и поблагодарить кого следует, а потом встретиться с Алленом. Милый старый Аллен, надо поздравить его с успехом».
Первым делом он перешел через дорогу и заглянул в лавку военной галантереи. Там, используя обширный кредит, он приобрел благородного вида солидный, массивный эполет — символ его нынешнего чина. Торговец тотчас укрепил знак отличия у него на левом плече. Оба с удовлетворением рассматривали эполет в зеркало, причём торговец выглядывал из-за плеча Джека с выражением неподдельного удовольствия на лице.
Едва успев закрыть за собой дверь лавки, Джек заметил давешнего господина в черном сюртуке на противоположной стороне улицы, рядом с кофейней. Ему тотчас вспомнились события вечера, и он поспешно направился к нему со словами:
— Мистер… Мистер Мэтьюрин. Вот вы где, сэр. Тысяча извинений. Вчера вечером я повел себя с вами слишком грубо. Надеюсь, вы простите меня. Нам, морякам, так редко приходится слушать музыку и вращаться в светских кругах, что нас иногда заносит. Я прошу у вас прощения.
— Любезный мой сударь, — воскликнул господин в чёрном сюртуке, и его мертвенно бледное лицо тотчас залилось странным румянцем. — Были все причины для того, чтобы вас занесло. Я в жизни не слышал лучшего квартета — такая гармония, такой огонь! Могу я угостить вас чашкой шоколада или кофе? Это доставило бы мне большое удовольствие.
— Вы очень добры, сэр. Мне бы это не помешало. Сказать по правде, я был так воодушевлён, что забыл о завтраке. Я только что получил повышение, — добавил он со смехом.
— В самом деле? От всего сердца поздравляю вас. Прошу, входите.
При виде Мэтьюрина официант показал обескураживающий средиземноморский жест отрицания — покачал перевёрнутым вниз указательным пальцем. Мэтьюрин пожал плечами и обратился к Джеку: «В эти дни почта удивительно медленно ходит». Затем на каталанском наречии, на котором разговаривали жители острова, сказал официанту: «Принеси-ка нам кофейник шоколада, Жеп, хорошенько взбитого и с небольшим количеством сливок».
— Вы говорите по-испански, сэр? — произнес Джек, усаживаясь и широким жестом раскидывая фалды своего мундира, чтобы освободить шпагу, отчего, казалось, вся комнатка на миг окрасилась в голубой цвет. — Говорить по-испански, должно быть, здорово. Я много раз пытался изучать его, а также французский и итальянский, но не преуспел. Меня обычно понимают, но когда говорят они сами, то говорят так быстро, что это сбивает меня с толку. Думаю, всё дело вот в этом, — заметил он, постучав себя по лбу: — То же самое было у меня с латынью в детстве. Ох, и порол же меня старый Язычник! — Джек рассмеялся при этом воспоминании так заразительно, что его примеру последовал принесший шоколад официант и произнёс:
— Хороший день, капитан, сэр, хороший день!
— Чрезвычайно хороший день, — согласился Джек, доброжелательно взглянув на его крысоподобную физиономию. — В самом деле,
— Удивительно, что вы находите трудными иностранные языки, сэр, — произнес Мэтьюрин, который в погоде не разбирался. — Мне кажется, что человек с хорошим музыкальным слухом должен легко запоминать услышанное. Эти качества неразделимы.
— Я уверен, что с философской точки зрения вы правы, — ответил Джек. — Но что есть, то есть. Кроме того, вполне возможно, что мой музыкальный слух не идеален, хотя я действительно обожаю музыку. Одному небу известно, как трудно мне взять верную ноту в середине пьесы.
— Вы играете, сэр?
— Пиликаю понемножку, сэр. Время от времени терзаю скрипку.
— Я тоже! Я тоже! Как только выдается свободное время, я тотчас возобновляю свои опыты с виолончелью.
— Благородный инструмент, — заметил Джек, и оба заговорили о Боккерини, смычках и канифоли, переписчиках нот, уходе за струнами, довольные обществом друг друга, пока не пробили уродливые часы с маятником в виде лиры.
Джек Обри допил чашку и отодвинул свой стул:
— Уверен, вы меня простите. Мне нужно нанести целый ряд официальных визитов и встретиться со своим предшественником. Но я почту за честь, я бы даже сказал, что это доставит мне удовольствие — большое удовольствие — если вы составите мне компанию за обедом.
— Буду весьма признателен, — произнес Мэтьюрин с поклоном.
Оба оказались у двери.
— Тогда может встретимся в «Короне» в три пополудни? — предложил Джек. — На службе мы не развлекаемся, и, если я буду чертовски голоден и раздражителен, вы, уверен, простите меня. Заодно «обмоем швабру», а когда наберёмся, почему бы нам немного не помузицировать, если не возражаете.
— Видели того удода? — воскликнул господин в черном сюртуке.
— А что это такое — удод? — воскликнул Джек, оглядываясь.
— Птица. Вон та светло-коричневая птица с полосатыми крыльями.
— Где? Где? И что вы в ней нашли?
— Уже улетела. Я надеялся увидеть удода с самого приезда. Прямо посреди города! Везёт Маону, если в нём водятся такие обитатели. Прошу извинить меня. Вы завели речь об обмывании какой-то швабры.
— Ах, да. Это наш флотский жаргон! «Швабра» это вот это, — указал он на эполет. — И когда мы ее получаем, то мы ее «обмываем», так сказать, выпиваем бутылку или две вина.
— Действительно? — произнес Мэтьюрин, вежливо наклонив голову. — Украшение, знак отличия, я правильно понял? Очень изящная вещица, ей-Богу. Но, сэр, а вы не забыли надеть вторую?
— Что же, — засмеялся Джек. — Надеюсь, что вскоре надену оба эполета. А пока желаю вам хорошего дня и благодарю за превосходный шоколад. Я так рад, что вы увидели своего эпопа.
Первый визит Джек должен был нанести своему непосредственному начальнику, военному коменданту Порт-Маона. Капитан Харт занимал несколько комнат в дальнем конце патио большого аляповатого особняка, принадлежащего некоему Мартинесу, испанскому негоцианту. Пересекая патио, Джек услышал звуки арфы, приглушенные ставнями, которые были закрыты, чтобы защитить обитателей дома от быстро всходившего солнца, и по залитым солнечными лучами стенам уже торопливо карабкались ящерицы.
Капитан Харт был небольшого роста и имел определённое сходством с лордом Сент-Винсентом, которое он старался усилить, сутулясь и грубо обходясь с подчиненными, как это принято у вигов. Он недолюбливал Джека то ли потому, что тот был высокий, а сам он коротышка, то ли потому, что подозревал его в шашнях со своей женой — это не имело значения. В любом случае, между ними существовала сильная антипатия длившаяся уже давно. Он встретил Джека следующими словами:
— Ну, мистер Обри, и где вас черти носят? Я ждал вас вчера пополудни, да и Аллен ждал вас вчера пополудни. Я был удивлён, узнав, что он вас так и не дождался. Разумеется, я вас поздравляю, — продолжал он без малейшего намёка на улыбку, — но, ей-Богу, у вас странное представление о том, как следует принимать на себя командование. Аллен, должно быть, в двадцати лигах отсюда, а с ним и все нормальные матросы с «Софи», не говоря уже об офицерах. Что касается всех бумаг, расписок, описей и всего прочего, то нам пришлось самим разбираться с ними, насколько мы смогли. Очень небрежно с вашей стороны. Необычайно небрежно.
— Так «Паллас» отплыл, сэр? — поражённо воскликнул Джек.
— Отплыл в полночь, сэр, — с удовлетворением уточнил капитан Харт. — Предписания не должны ждать, пока мы предаемся удовольствиям, мистер Обри. А мне пришлось отправить всех, кого он оставил, на портовые работы.
— Я получил известие о моем назначении только вчера вечером. По существу, сегодня между часом и двумя ночи.
— Неужели? Что вы говорите. Я поражен. Письмо наверняка было отправлено вовремя. Несомненно, виновата прислуга вашей гостиницы. На этих иностранцев нельзя положиться. Поздравляю вас с назначением. Только должен признаться, не представляю себе, как вы сможете вывести судно из гавани без экипажа. Аллен захватил с собой своего лейтенанта, хирурга и всех толковых мичманов. Я же не могу выделить вам ни одного более-менее толкового человека.
— Что же, сэр, — ответил Джек. — Думаю, мне придется выжать всё из того, что есть.
Разумеется, это можно было понять: любой офицер, получи он такую возможность, охотно перебрался бы с небольшого тихоходного старого брига на удачливый фрегат вроде «Палласа». По давней традиции, капитан, переходящий на другое судно, мог забрать с собой старшину своей шлюпки и её команду, а также верных ему людей, которые последуют за ним. И если за ним не проследить, он мог чудовищно расширить толкование всех этих терминов.
— Могу предоставить вам капеллана, — произнес комендант, бередя и без того больную рану в душе Джека.
— Может ли он бросать лот, брать рифы и стоять на руле[5]? — отозвался Джек, решив не подавать вида. — Если нет, то я, пожалуй, откажусь от его услуг.
— Тогда всего хорошего, мистер Обри. Пополудни я пришлю вам распоряжения.
— Всего хорошего, сэр. Надеюсь, миссис Харт дома. Я должен выразить ей мое почтение и поздравить ее. И непременно поблагодарить за то наслаждение, которое она доставила нам вчера вечером.
— Так вы были у губернатора? — спросил капитан Харт, который прекрасно знал об этом, и чья грязная маленькая уловка базировалась на этом знании. — Если бы вы не интересовались этими кошачьими концертами, то, возможно, находились бы на борту собственного шлюпа, как и подобает офицеру. Порази меня Господь, но разве это дело, когда молодой парень предпочитает компанию итальянских скрипачей и евнухов получению своего собственного первого назначения.
Солнце, казалось, сияло менее ярко, когда Джек пересекал патио, спеша к миссис Харт, но всё же весьма сильно грело через мундир. Он взбежал по ступеням, ощущая непривычную, но приятную тяжесть на левом плече. Наверху он повстречал незнакомого лейтенанта и надутого мичмана, которого видел вчера: в Маоне было заведено наносить утренний визит миссис Харт. Она, очень нарядная, сидела за арфой и разговаривала с лейтенантом, но, когда вошел Джек, вскочила, протянув ему обе руки, и воскликнула:
— Капитан Обри, как я рада видеть вас! Горячо поздравляю. Входите же, мы непременно должны обмыть вашу «швабру». Мистер Паркер, прошу вас, позвоните в колокольчик.
— Поздравляю вас, сэр, — произнес лейтенант, созерцая эполет, о котором сам так мечтал. Отиравшийся тут же мичман не знал, смеет ли он раскрывать рот в присутствии столь блестящего общества, и, когда миссис Харт стала представлять гостей друг другу, он неуверенно пророкотал:
— Поздравляю, сэр! — и покраснел.
— Мистер Степлтон, третий офицер «Герьера», — взмахнув рукой, произнесла миссис Харт. — А это мистер Бернет с «Изиды». Кармен, принеси нам мадеры.
Хозяйка была славная, энергичная женщина, и, хотя ее нельзя было назвать ни красавицей, ни хорошенькой, она умела произвести впечатление, главным образом благодаря великолепной посадке головы. Она презирала это ничтожество — мужа, который раболепствовал перед ней. Миссис Харт увлекалась музыкой, это скрашивало нерадостную семейную жизнь. Однако было похоже, что одной музыки ей недостаточно, — судя по тому, как привычно она наполнила бокал и осушила его.
Немного погодя Степлтон распрощался, а затем, насладившись минут за пять великолепной погодой, не слишком жаркой для полудня благодаря свежему северному ветру, впрочем, полезному для здоровья, — ведь здесь уже наступило лето, а оно предпочтительней холодного и дождливого апреля в Англии, — миссис Харт проговорила:
— Мистер Бернет, могу ли я вас просить об одном одолжении? Я оставила свой ридикюль в губернаторском особняке.
— Как восхитительно вы играли, Молли, — произнес Джек, когда дверь закрылась.
— Джек, как я счастлива, что вы наконец-то получили свой корабль.
— Я тоже. Пожалуй, еще никогда в жизни я не чувствовал себя более счастливым. Еще вчера я был настолько раздражен, у меня было такое мрачное настроение, что я готов был повеситься, а когда пришел в гостиницу, то обнаружил вот эту депешу. Разве она не прекрасна? — Оба принялись читать ее в почтительном молчании.
Поделиться книгой: