Ноу-хау палача (сборник)

– Пять лет, – машинально ответила Катерина.

– Большой срок, – продолжил санитар. – Наверное, в кино вместе ходили, на танцы бегали.

– Кино она любила. Мелодрамы про любовь. Ну знаете, богатый бизнесмен встречает бедную провинциалку, влюбляется в нее, а она сперва не отвечает ему взаимностью, потому что боится поверить своему счастью. А потом вдруг понимает, что жить без него не может. А он старается изо всех сил. Цветы, дорогие подарки, прогулки под луной, и все такое.

– Хорошие истории. Моя сестра тоже увлекается мелодрамами, особенно теми, в которых главный герой признается в любви где-нибудь на пляже. У реки или на фоне морских волн. Ваша подруга любила пляж?

Санитар говорил неторопливо, его голос действовал на Катерину успокаивающе. Гуров не вмешивался, он понимал, что весь этот разговор санитар завел не ради светской беседы, он хочет подвести девушку к каким-то определенным воспоминаниям, и был за это ему благодарен.

– Пляж? О да! Пляж она любила, – не замечая, что говорит о подруге в прошедшем времени, ответила Катерина. – Она вообще была неравнодушна к воде. И плавала как рыба. Или как русалка, так она сама говорила.

– Наверное, и купальник у нее был соответствующий, – продолжал санитар. – Что-то яркое, облегающее и совершенно откровенное, верно?

– Красный с цветастыми вставками. Очень милый купальник. – Воспоминания заставили Катерину улыбнуться. – Однажды она проплыла пять километров кряду, а когда вернулась на пляж, даже не запыхалась. Только жаловалась, что бретельки слишком тонкие и натирают в подмышках.

И тут Катерина широко распахнула глаза, рот ее непроизвольно открылся, на лице появилось удивление. Она во все глаза смотрела на санитара.

– Что-то вспомнили? – спокойно спросил санитар.

– Да, вспомнила, – медленно произнесла девушка. – Родинка. У нее на плече, нет, не на плече, а чуть ниже, была родинка. Несколько штук сразу, они располагались ровным треугольником. Я помню, как она потягивалась тогда, и я заметила их.

– На какой руке? – спросил санитар. – Правая или левая?

– Погодите, дайте вспомнить. – Катерина закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти картину того заплыва, а потом уверенно проговорила: – Правая. Точно, правая.

– Хорошо. Сейчас я переверну тело и открою правое плечо, – произнес санитар. – Если родинки нет, все отлично. Если есть…

Недоговорив, он повернулся к холодильным камерам и осторожно перевернул мертвое тело. Освободив плечо, приподнял руку трупа. На границе плеча и подмышечной впадины располагался ровный треугольник из родинок. Санитар посторонился, давая Катерине возможность взглянуть на родинки. Девушка, приблизившись, заставила себя вновь взглянуть на тело.

– Это она, – выдохнула Катерина и лишилась чувств.

Глава 9

В московскую городскую клиническую больницу, где при жизни работала Екатерина Митерева, Гуров и Крячко решили поехать вместе. Накануне они разошлись уже заполночь. Сначала приводили в чувство подругу Митеревой, она тяжело перенесла процедуру опознания. Полковникам пришлось обратиться к специалистам-медикам, так как, придя в сознание, девушка закатила настоящую истерику, а затем впала в совершеннейший ступор, и опера просто не знали, что с ней делать. Пришлось вызывать «неотложку». Врачи вкололи девушке успокоительное, но порекомендовали не оставлять ее в таком состоянии без присмотра. Гуров надеялся, что, вернув девушку домой, они сдадут ее на попечение родственников, но из дееспособной родни у Катерины имелся только отец, который, узнав о случившемся, сам добрый час не мог соображать адекватно. В итоге сиделку для нее они все же нашли, сердобольная соседка, женщина лет шестидесяти, заверила полковников, что сумеет позаботиться и о девушке, и об ее отце. Только тогда Гуров и Крячко смогли вернуться в отдел.

Там они в очередной раз подбили данные, которые успели собрать по трем жертвам, пытаясь вычислить все совпадения и определить, в каком направлении работать дальше. Все три опознанные жертвы были приезжими, все три перед смертью получили некое предложение, которое должно было улучшить их материальное положение, имели минимальные контакты с родственниками, но для продолжения расследования это мало что давало. Все, за что можно было зацепиться, – это городская больница. Екатерина Митерева в ней работала, а Наталья Рыкова проходила обучение в качестве интерна. Могло ли это быть простым совпадением? Сомнительно. Опыт работы Гурова и Крячко говорил, что подобные совпадения как раз и приводят следствие к личности преступника. А в том, что преступник имеется, они уже не сомневались.

Вот почему утро следующего дня они начали с посещения больницы, благо на медицинские учреждения государственные праздники не распространялись. Клиническая больница работала двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, а студенты-медики торчали там практически безвылазно. Попав в больницу, полковники снова разделились. Крячко отправился обрабатывать сокурсников Натальи Рыковой, а Гуров взял на себя администрацию.

Узнав о цели визита, глава отделения общей хирургии перенаправил Гурова к профессору Синдееву, под началом которого работала Митерева. Профессора Лев нашел в отдельно стоящем здании, отведенном для научных исследований. Большая часть лабораторий находилась именно там, и вход в это здание осуществлялся исключительно по пропускам. Этот нюанс глава хирургического отделения в разговоре как-то упустил, так что Гурову пришлось приложить максимум усилий для того, чтобы попасть туда. В конце концов, после долгих споров с администратором, заведующим всеми лабораториями, ему удалось убедить того вызвать профессора Синдеева на беседу с полковником полиции.

Лев готовился увидеть мужчину преклонных лет, с седыми волосами и рассеянным взглядом, но профессор Синдеев оказался совершенно не похож на типичного профессора. Он был высок, подтянут, с внешностью киноактера, только что покинувшего съемочную площадку.

– Кто меня вызывал? – громко произнес он, выйдя в вестибюль.

– Профессор Синдеев? – вежливо осведомился Лев и, дождавшись скупого кивка головы, представился сам: – Полковник Гуров, Московский уголовный розыск. Где мы можем поговорить?

– Уголовный розыск? – Брови Синдеева слегка приподнялись. – Хотите получить консультацию? Боюсь, на это у меня совершенно нет времени.

– Придется найти, – сухо отозвался Гуров, высокомерная манера общения профессора ему не понравилась. – Речь пойдет о вашем сотруднике.

– Еще лучше, – проворчал Синдеев. – Если кто-то из моих помощников провинился перед законом, меня это не касается. Разбирайтесь с ними.

– Меня интересует Екатерина Митерева. – Лев уже понял, что спокойной беседы не получится и обсуждать личную и рабочую жизнь погибшей девушки придется прямо в вестибюле. – Скажите, когда вы видели ее последний раз?

– Понятия не имею, – нахмурился профессор. – Давно, полагаю. Может, месяц назад, может, больше.

– И вас не насторожило, что девушка не выходит на работу больше месяца?

– Почему это должно меня удивлять? Она работала по договору подряда, и я решил, что срок договора истек, вот и все.

– Разве сотрудники не должны уведомлять свое начальство о подобных вещах?

– Как правило, да. Но Екатерина из той категории сотрудников, которые не стремятся к тесному общению. Полагаю, отдел кадров она уведомила.

– Отсутствие лаборанта не сказалось на вашей деятельности?

– Нисколько. Когда я понял, что Митерева больше не выйдет на работу, я просто подал заявку на выделение нового сотрудника, вот и все, – заявил Синдеев. – А в чем, собственно, дело? Она кого-то ограбила?

– Она мертва. Предположительно, убита.

– О боже! Убита? Жаль, способная была девочка, – без тени эмоций произнес Синдеев. – Но чем же я могу помочь?

– Вы можете ответить на мои вопросы, – внутренне кипя, ответил Гуров.

– Хорошо, я сверюсь со своим графиком и назначу встречу, – невозмутимо проговорил профессор.

– Исключено! Мы побеседуем здесь и сейчас. Или предпочитаете получить повестку и побеседовать у нас на Петровке?

– Пройдемте, – после минутной паузы произнес Синдеев.

Он указал рукой в сторону узкого коридора и первым направился к двери с надписью «Приемная». В этой комнате Гуров провел следующие три часа. Сначала беседовал с самим профессором, затем, невзирая на возражения Синдеева, заставил его пригласить каждого сотрудника лаборатории клинических испытаний. Любого, кто так или иначе контактировал с покойной. И за все эти три часа ни на шаг не продвинулся к решению задачи. Слова, сказанные Синдеевым в начале разговора, подтвердились. Екатерина Митерева была на редкость замкнутым человеком. Она не общалась с другими лаборантами, не ходила с ними в соседнее кафе, не принимала участия в общих праздниках, не посещала их тусовки и никогда не приглашала к себе.

Удивительно, но после пяти лет работы ни один из ее коллег не проявил беспокойства, когда девушка перестала приходить в лабораторию. Гуров предполагал, что отчасти в этом была вина Синдеева. Один из лаборантов в открытую заявил, что думал, будто Синдеев просто выгнал Митереву. Такое уже случалось. У «чокнутого профессора», как за глаза подчиненные называли Синдеева, бывали «плохие дни». В эти дни лучше было с ним не сталкиваться, потому что выместить свое раздражение он мог на любом. Однажды он выгнал лаборанта только за то, что тот расставил папки с результатами лабораторных исследований не в том порядке – по возрастающей нумерации, а профессор хотел видеть их в порядке убывания.

И все же лаборанты за свою работу держались. Почему? Да потому что оплачивалась она гораздо лучше, чем в других подобных местах. Попасть в проект профессора Синдеева считалось удачей, потому лаборанты и мирились со странностями работодателя. Чем конкретно занималась лаборатория Синдеева, Гурову выяснить так и не удалось. Даже болтливый лаборант, что назвал Синдеева «чокнутым профессором», и тот, как только речь зашла о теме исследования, прикусил язык и лишь твердил о подписанной бумаге о неразглашении. Не пожелал сообщить это и профессор.

Спустя три часа, совершенно измотанный бесплодными попытками отыскать зацепку, Гуров покинул здание лабораторий и отправился на поиски Крячко. Нашел он его на центральной аллее. Крячко сидел на скамейке, блаженно подставив лицо солнцу. Заслышав шаги, он приоткрыл один глаз и лениво проговорил:

– Такой день пропадает. Сейчас бы на Москву-реку с удочкой или хорошей книгой.

– Вижу, у тебя тоже глухо. – Гуров присел рядом с Крячко.

– Ага, сплошное «динамо». Переговорил с целой кучей народа, а зацепиться по-прежнему не за что. Эта Рыкова, доложу я тебе, не девушка, а Зорро. Вроде бы и видели ее многие, а ничего конкретного сказать никто не может. Приходила в больничку, выполняла поручения, вела пациентов, заполняла карты, а чем жила, неизвестно.

– И у меня все то же, – поделился Лев. – Правда, профессор этот – личность неоднозначная.

– Все профессора такие, – авторитетно заявил Крячко. – Не от мира сего.

– Может, и так, но этот явно что-то скрывает.

– Брось, зачем профессору убивать девушек? Он ведь уважаемый человек, занят серьезной работой, а если ты думаешь, что он делал это на почве интимных разногласий, то, по словам интернов, ни одна студентка не отказала бы ему.

– Это ты еще его внешность не видел, – согласился Гуров.

– А что с его внешностью? – заинтересовался Стас.

– Он похож на киноактера.

– Хреново, – заключил Крячко.

– И я о том же.

Некоторое время полковники сидели молча. Гуров прокручивал в голове разговор с Синдеевым. Что-то в его ответах настораживало. Нет, неверно. В его ответах настораживало все. Отвечая на вопросы полковника, Синдеев взвешивал каждое слово. Обычно так делают люди, которые боятся сболтнуть лишнего. Почему Синдеев этого боялся? Страх мог возникнуть только в том случае, если человек пытается скрыть что-то очень плохое. Допустим, между профессором и Митеревой возникли личные отношения. Возможно, какое-то время они были близки, а потом профессор охладел к девушке и теперь, в свете последних событий, боится, что эта связь станет достоянием общественности. Но ведь близкие отношения с покойной сами по себе не являются преступлением. И раз уж у Синдеева когда-то были чувства к Митеревой, разве он не должен хотеть помочь с обнаружением преступника?

– Чего притих? Идеи появились? – прервал молчание Крячко.

– А не попытаться ли тебе выяснить, над чем таким секретным работает наш профессор? – выдал Гуров.

– Я вроде не ясновидец, – усмехнулся Стас. – Если тебе не сказали, то почему должны открыться мне?

– У тебя внешность располагающая. А я к старушке сгоняю. Бабка Митеревой еще не знает о том, что случилось с девушкой. Думаю, будет лучше сообщить ей об этом лично.

– Может, я к старушке?

– Не получится. Меня все сотрудники лаборатории знают в лицо, а ты можешь действовать инкогнито.

– И как прикажешь их вылавливать?

– Это проще, чем ты думаешь. С часу до двух у них законный перерыв, и проводят они его в соседнем кафетерии. Вот туда ты и направишься. После моего визита им наверняка захочется обсудить происшедшее, а в стенах лаборатории они этого сделать не смогут. Так что явятся в кафетерий в полном составе, а уж там ты постараешься выведать все о проекте, над которым работает Синдеев.

– Ладно, показывай, где твой кафетерий, – сдался Крячко. – Надеюсь, цены там демократичные. Тратить свои кровные на твой безумный проект меня совсем не вдохновляет.

Адрес престарелой родственницы Екатерины Митеревой Гуров получил накануне. До деревеньки под названием Выселки он добирался добрых три часа, зато дом Митеревой оказался первым на единственной действующей улочке. Бабка Митеревой впустила Гурова в дом без вопросов. Предложила чаю с дороги, выставила на стол зачерствевшие пряники и сахарные леденцы собственного приготовления. Отказ Гурова настолько ее расстроил, что тому не оставалось ничего другого, как согласиться отчаевничать с девяностолетней бабкой.

Пока длилось чаепитие, бабуля, велевшая называть ее бабой Маней, тараторила без умолку. Рассказала Гурову все поселковые сплетни, обсудила политическое положение в стране, даже зарубежные новости затронула. Гуров вежливо слушал и никак не мог решиться перейти к цели визита. Как сказать старушке, стоящей одной ногой в могиле, что ее внучка умерла? Лев опасался повторения истории с Катериной, но если в случае с ней он мог вызвать на помощь врачей, то в случае с бабой Маней такой возможности не было, «Скорая» в эту глухомань вряд ли доедет вовремя. В итоге положение спасла сама баба Маня. Отставив кружку, она тяжело вздохнула и выдала:

– Пора, сынок. Говори, с чем приехал.

Гуров сообразил, что все предыдущие разговоры о ценах и ситуации в стране баба Маня вела лишь с одной целью – она хотела подготовиться к дурным вестям. Услышать плохие известия с порога престарелая бабка была не готова, вот и болтала без умолку, чтобы Гуров раньше времени не выложил то, с чем пожаловал.

– Думаю, вы уже догадались, что я приехал с плохим известием, – начал он. – Это касается вашей внучки, Екатерины.

– Выходит, нету больше моего Котеночка? – произнесла баба Маня. – Я ведь знала, что ей не следовало связываться с этим человеком. Сердце подсказывало. Да только молодежь нынче разве наше поколение слушать станет? Я и не сказала ничегошеньки. Ох, и чем только я думала, карга старая! – Скупая слеза покатилась по морщинистой щеке.

От этого сдерживаемого горя Гурову стало не по себе. Он поднялся, налил в кружку воды из стоящего у печки ведра, поднес кружку бабке. Та отмахнулась:

– Не нужно этого. Скажи лучше, как это случилось. Она хоть не мучилась?

– О каком человеке вы говорите? С кем не следовало связываться Екатерине? – вместо ответа задал вопрос Гуров.

– Почем я знаю? – вздохнула баба Маня. – Котенок передо мной доклада не держала.

– Но человек все же был? Это ее жених?

– Может, жених, а может, так, приживалец.

– Когда вы в последний раз виделись или разговаривали с Екатериной? – Гуров решил направить разговор в новое русло.

– Видались мы с ней прошлым летом. Она тогда в отпуск приезжала, – начала рассказывать баба Маня. – А звонила мне ровно пять недель назад. День в день.

Дальше баба Маня рассказывала без остановок. Обычно они с Екатериной созванивались нечасто, пару раз в месяц. Почему так редко? Уставала внучка сильно, вот бабка ее и не напрягала. Работа отнимала много сил. О работе она почти ничего не рассказывала, отговаривалась секретностью, но деньги присылала исправно. Хоть баба Маня и убеждала ее, что это лишнее, пенсия есть, на еду хватает, но внучка не слушала. Сердечко у бабы Мани пошаливало, для его работы требовалось дорогостоящее лекарство, вот Катерина и старалась.

Последний телефонный разговор отличался от остальных. Девушка была в приподнятом настроении, заявила, что ей предложили место в одном проекте и готовы выдать аванс. Сумму назвала, баба Маня чуть с табурета не свалилась и сразу принялась отговаривать внучку. Не платят такие деньги за здорово живешь, убеждала она. Но Екатерина была непреклонна. Сказала, что уже дала согласие и на следующий день переведет бабке весь аванс. На лекарства. А чтобы успокоить бабку, призналась, что человек, предложивший участвовать в проекте, ей не чужой. Сказала, что между ними не просто рабочие отношения, а нечто большее. И еще сказала, что, возможно, скоро ее личная жизнь в корне изменится, и тогда она сможет забрать бабку в Москву.

Больше Екатерина ничего не сказала. Ни имени человека, ни подробностей о новой работе. Назавтра почтальон принес бабе Мане денежный перевод. Та сложила деньги в ящик комода и стала ждать вестей от внучки. Спустя пять недель дождалась. Приехал полковник из Москвы и сообщил, что ее внучка мертва.

Гуров задал еще пару-тройку вопросов, но понял, что больше от бабки ничего не добьется, и распрощался с ней, пообещав посодействовать с выдачей и перевозкой тела. Баба Маня пожелала похоронить внучку на родной земле, и он просто не мог ей в этом отказать.

В город Лев вернулся к вечеру. Крячко ждал его в кабинете. И новости он приготовил как раз такие, какие нужны были Гурову. После стольких бесполезных встреч Стас получил пусть не доказательства, но все же ощутимую зацепку. Он просидел в кафетерии при больнице весь отведенный на обед час. Как и предполагал Гуров, лаборанты из синдеевской лаборатории собрались там чуть ли не в полном составе, и, как ни старались говорить тихо, эмоции брали верх, а Крячко и обрывков фраз оказалось достаточно, чтобы понять, с чего начинать, выбрав слабое звено из числа штатных лаборантов.

Разговор крутился вокруг визита полковника и проводимых исследований. Лаборанты спорили, отразится ли этот визит на получении какого-то разрешения, которого так долго ждал профессор Синдеев. И все сходились на том, что непременно отразится. Главные испытания снова отложат, и профессор совсем озвереет. Крячко заметил, что одна из девушек в споре участия почти не принимала, а остальные лаборанты не обращали на нее внимания. Он решил, что эта девушка пришла на место Митеревой, и не ошибся. Когда компания стала расходиться, Стас последовал за ней и успел остановить до того, как та войдет на больничный двор.

Предъявив удостоверение, он официальным тоном сообщил, что расследует дело об убийстве Екатерины Митеревой, и велел девушке представиться. Та послушно назвала свое имя. Крячко сверился с несуществующим списком опрошенных, якобы переданным ему полковником Гуровым, и заявил, что к ее показаниям есть претензии. Девушка вконец растерялась, а Стас продолжал напирать. Как давно она работает в лаборатории Синдеева? Насколько близко знала погибшую? Каким образом получила это место? В итоге девушка так испугалась, что на дальнейшие вопросы отвечала, даже не задумываясь о том, что раскрывает секреты работы лаборатории.

– Угадай, Лева, что за исследования проводят в лаборатории профессора Синдеева? – торжествуя, задал вопрос Крячко. – Они изучают болезни сердца! Сердца, Лева, ты понимаешь, что это значит?

– Что смерть четырех девушек может быть связана с исследованиями Синдеева, – ответил Гуров. – Все они умерли от разрыва сердца, а Синдеев изучает его болезни.

– Вот и я о том же! – Станислав весь светился от удовольствия. – Он проводит исследования, и, по словам новой лаборантки, результаты опытов, поставленных на мышах и овцах, просто поражают. Тем не менее разрешения на сбор группы добровольцев, согласных испытать на себе чудо-лекарство, Синдееву все не дают и не дают. А знаешь, почему?

– Потому что процесс этот небыстрый.

– А вот и нет! Не дают его по той причине, что несколько лет назад у профессора Синдеева уже была группа добровольцев, на которых он испытывал какое-то лекарство, и эксперимент закончился полным провалом. Это, конечно, только слухи и сплетни лаборантов, но, по мне, вполне похоже на правду. Говорят, в тот раз Синдеев до нервного срыва доработался, поэтому до сих пор не вернулся в операционную, а ведь раньше он был практикующим кардиохирургом и подавал большие надежды.

– И все это со слов одной-единственной лаборантки, которая к тому же работает под началом Синдеева всего несколько недель?

– Нет, мой звездный друг, на этот раз полковник Крячко превзошел самого себя. – От волнения Стас заговорил о себе в третьем лице. – Я покопался в своей памяти, которая выдала мне имена нескольких практикующих врачей-кардиологов, сделал несколько звонков и получил подтверждение всем этим слухам. Они подтвердили все. И то, что Синдеев довольно башковитый врач и вполне может создать некое лекарство, способное избавить человечество от таких болезней, как саркоидоз, гемохроматоз и хрен знает еще каких «доз». Короче, если говорить проще, несколько лет назад он изучал болезни, когда в сердце накапливаются вещества, которых в норме там быть не должно, но потерпел неудачу. Громкая история, закончившаяся тем, что профессору Синдееву запретили оперировать и на два года отстранили от научной деятельности. Вот почему в этот раз его работа настолько засекречена. И по этой же причине организация, отвечающая за раздачу разрешений на клинические испытания на людях, больше года тянет с выдачей такого разрешения. Они требуют от Синдеева все новые и новые доказательства того, что испытания на животных дают положительные результаты, и это буквально выводит профессора из себя. Чем не мотив, верно?

– Хочешь сказать, Синдеев испытывал на девушках действие разрабатываемого препарата? – Гуров нахмурился.

– Разумеется! Сам-то ты так не думаешь? – горячился Крячко. – Девушкам пообещали деньги за совершенно простую работу. Получить препарат – разве это не простая работа?

– Да, но кто в здравом уме на такое подпишется? – с сомнением проговорил Лев.

– Тот, кому эту процедуру представили как совершенно безобидную. Омоложение кожи, например, или что-то в этом роде. Косметологическая процедура, и всего-то, – высказал свое предположение Крячко. – И деньги получат, и красоту. Два в одном.