В поле зрения (СИ)

— Сведений почти нет, — уклончиво ответил он. — Пара случаев на Ближнем Востоке, ещё пара в Северной Африке.

— А Европа и Америка?

— Глухо. Если и есть что, то они молчат. Но и мы не больно-то об этом распространяемся — политика и прочие «штучки». Невыгодно это нашим социал-демократам!

— Ясно.

Политика, политика, политика! И здесь она! Когда к власти пришли социал-демократы, которые, кстати, и создали следователей, они решили попробовать сделать из Питера многонациональный город. Формально, он был им и до этого, но они посчитали, что девяносто пять процентов русских, да ещё три процента украинцев и белорусов — это не многонациональность, и развернули несколько программ по расширению города и превращению его во второй Нью-Йорк, раз уж сами мы не можем омолодить стареющее население и перебороть низкую рождаемость — пусть иммигранты трудятся. Город, надо сказать, расположен удачно для этого — тут тебе и море под боком, и до Европы рукой подать, инфраструктура типа аэропортов уже есть, да и город исторический и живописный местами. Первые заглянули финны, им понравилось, и они позвали шведов. Потом прилетели вездесущие японцы, сначала на экскурсии, а потом и насовсем, глядя на них, китайцы тоже решили не отставать. Немцы и американцы оценили, что Россия развернула такой фронт работ, и тоже не остались в стороне. Город начал стремительно разрастаться, говорят, в следующем году уже восемь миллионов будет. Преступность, правда, спрятавшая голову в песок после лихих девяностых, снова начала подниматься, но решение о создании следователей было как раз к месту. И теперь, когда все труды начинают потихонечку приносить доход, правительство не желает выкидывать на ветер такие большие деньги, уже вложенные в город, и всяческими хитрыми способами старается привлечь зарубежный средний класс, а не просто толпу гастарбайтеров с юга. Слухи о том, что Россию захлёстывает новый вид наркоты, которого больше нигде толком нет, этому только воспрепятствуют. Что тут же ставит перед фактом, что это может быть кому-то выгодно. Нет, слишком уж крутой план, будь он из натовской Европы или США, анархистской Африки или даже, упаси боже, наш русский. Меньше политических фильмов, больше фильмов о природе! Кстати о природе…

— А происхождение этого RD известно? Состав не выясняли?

— Выясняли, — ответил Рома, выбрасывая окурок в окно; в машине стало немного прохладнее. — Чисто синтетический. Никаких трав, экстрактов, семян и прочего. Но для его производства требуется очень крутая лаборатория. В каждом городе такую не построишь, слишком дорого, так что их должны быть единицы, если вообще не одна. Но ничего найти не удалось.

Что ж, не густо. Кто-то изобретает новый наркотик, решает заполонить им как минимум всю страну, и прилично на этом заработать. Либо производство на территории России, либо же этот кто-то решает целенаправленно действовать против России. Первое наиболее вероятно. Что это даёт? Да ничего! Есть лишь тот носатый, которого, как я понял, зовут Мишей наркоманы. Думаю, это настоящее имя, и можно попробовать разыскать его по нему, поспрашивать на улицах.

Но ещё есть Анна! Она как-то узнала об этом складе, должна знать и об остальных, если таковые имеются. Должна же она была откуда-то доставать RD раньше, наверняка есть ещё каналы поставки, пусть даже скудные! Конечно, если сравнивать с героином, то уничтожение пары десятков килограммов товара — катастрофа для поставщиков, но у RD доза больше героиновой получается, плюс вес самой стекляшки, да и кейсы сами тоже не пушинки, не то что какие-то вшивые пакетики… Получается, партии сами по себе довольно много весят, хотя чистого вещества в них гораздо меньше. Проще всего будет подождать, пока точки продажи сами не вырастут как грибы после дождя. Но тогда быстро остановить все это уже не получится, механизм придёт в действие.

В любом случае, одному мне не справиться.

— Есть одна мыслишка у меня, — Рома достал сигарету, уже вторую.

Он закурил и замолчал. Передумал?

Мы съехали со скучного КАДа, но, вопреки моим ожиданиям, не поехали прямо, в густонаселённый район к футуристическому ЗСД, а свернули налево и поехали по Таллиннскому шоссе, а потом по проспекту Жукова. Такой путь к моему дому выйдет длиннее раза в полтора.

— Какая мысль-то? — не вытерпел я.

— А, не важно, — он махнул рукой с сигаретой, чуть не обсыпав себя пеплом.

— А почему мы поехали здесь? Через ЗСД короче же…

Он молчал, но я, зная его, заметил, что ему всё же есть что сказать. И сейчас он мучился — говорить или нет. Надо ему помочь с выбором.

— Говори уже.

— Хорошо, хорошо. Не дави только, не на допросе чай…

Он довольно нервно затянулся, разом выпустил ядовитый сизый дым изо рта и, наконец, заговорил:

— Не нравится мне кое-что. Слишком уж просто в Питер проникла такая большая партия этого RD.

— А что здесь такого? — удивился я. — Баржи вон по заливу какие ходят. Одной тонной больше, одной меньше — никто и не заметит.

— Нет, брат, ты не прав, — возразил он. — Таможня у нас будь здоров из-за этих проектов социалистов! Никогда не пробовал пачку сахара провезти в город? А я — пробовал. Из любопытства. В результате я целый день проторчал в допросной комнате в аэропорту — они всё пытались узнать, что же я замаскировал под сахар. А потом ещё хотели понять, зачем же я привёз с собой кило сахара, когда магазины города просто переполнены им. Килограмм! А тут — целая тонна! Целая сотня ящиков, если не две! Как их протащили?

— Ну, может, недоглядел кто, — я был настроен скептически. — Дали взятку таможенникам и портовой службе. Или на самолётах привезли, в несколько ходок. Опять же, со взятками.

— Взятки, — он усмехнулся. — Дело тут не во взятках, как мне кажется. Не получится так просто.

— Это ещё почему?

— У нас двойная таможня уже года два как — забыл? Наша и натовская! Что пропускают наши — ловят они. Двойной фильтр. Всех не подкупишь!

— Забыл, — признался я. — Я очень редко покидаю город, да и то, либо на машине, либо поездом. Всегда без багажа, поэтому моментально проскакиваю таможню…

— Не важно, — перебил он меня. — Короче! Я склонен полагать, что им помогает кто-то из верхушки администрации города, или даже выше. Какой-нибудь министр здравоохранения.

— Или транспорта, — предложил я.

— Или транспорта, — подтвердил он. — Да хоть бы и военные! Взял и приказал не проверять груз! И провёз его тайком, на каком-нибудь грузовом самолёте — военных баз вон сколько в округе, в том же Ломоносове, там и порт есть. А уж в город как доставить они разобрались без проблем. Своим приказали, чужих купили — и дело сделано!

Наумов-старший и единственный. Первый заместитель министра транспорта. С недавнего времени председатель партии «Русского социализма». Ему вполне хватит власти провернуть эту операцию. У его сына, Дмитрия, я обнаружил этот RD-18, причём, в довольно большом количестве для одного человека, даже учитывая возможное привыкание. Он его принимал, это факт. И ещё он утверждал, что это его отец, пусть и чужими руками, подсадил его на иглу. И ещё это его ледяное безразличие к гибели собственного сына — уж не слишком ли много совпадений для одного человека? Конечно, ничего нельзя подтвердить, ни для суда, ни для себя, по крайней мере, сейчас. Но, чёрт возьми, должен же я хоть что-то сделать! Я не был с Димой знаком долгое время, но я успел узнать его достаточно для того, чтобы поверить его словам, последними из которых были «Не верь ему», вырвавшиеся вместе со страшными хрипами и потоками крови из его прострелянной глотки. Он умер у меня на руках! И это его отец виноват в этом. Он это сделал, пусть и чужими руками! Я не могу этого просто так оставить. Не могу, и всё.

— Скоро будем на месте, — сказал Рома.

Я посмотрел в окно — да, действительно. СЗД мы уже оставили позади, углубившись в тёмные городские кварталы. Была глубокая ночь, дома сурово возвышались вокруг, заслоняя своими совсем без светящихся окон силуэтами ночное ноябрьское небо. Звёзд на нем не было, оно было сплошь затянуто облаками и смогом, и вокруг царила тьма, пробиравшаяся в каждые уголки, в любые щели. И единственным спасением от неё являлись редкие фонарные столбы, всегда светившие только под собой слишком маленькими жёлтыми пятнами.

Я боялся этого города. Но только вот такими ночами.

— Да, кстати, ты просил кое-что достать, — Рома указал себе за спину, на заднее сидение.

Я обернулся. Это оказалась белёсая, потрёпанная временем папка, когда-то сшитая со всех сторон, теперь же все нитки были аккуратно разрезаны. Чтобы вложенные листы не выпали, мой друг положил папку в прозрачный пакет.

— Только предупреждаю, — сурово сказал он. — Читай здесь, при мне.

— Зачем? — поинтересовался я, отстёгивая ремень безопасности для того чтобы достать до папки.

— Я её спёр, — честно ответил он. — И утром должен буду вернуть назад.

— Сшить не забудь, — я достал папку из пакета и осторожно, чтобы не рассыпать листы, открыл её.

Артём Семёнович Селеев. Рост метр восемьдесят семь, вес семьдесят два килограмма. Хм, худой для такого роста, мало ест что ли? Хотя, я тоже худой. Дата рождения — почти наш с Ромкой ровесник, чуть старше. Вот и фотография, сделанная уже непосредственно перед судебным заседанием.

Глядя на фотографию, я неожиданно вспомнил, что в определённых кругах детективщиков достаточно популярна теория, согласно которой по фотографии человека можно определить его склонности к тем или иным преступным действиям. В ход там шло всё: цвет и выражение глаз, высота лба, тип волос и причёска, форма носа, подбородка, скул, наличие и расположение морщин. Чёрт, да там даже учитывали, торчат ли у человека волосы из ушей или нет! Не скажу, что я являюсь сторонником данной теории, но некоторые вещи стоят того, чтобы обратить внимание на них.

Морщин у него не было, да и какие морщины в почти тридцать лет? Взгляд голубых глаз тёплый и грустный, совсем как у Семёна, но брови в немой мольбе сведены вместе. Узкий нос, слегка косящий влево, должно быть, неправильно сросшийся после перелома. И без того тонкие бледные губы сжаты до предела. Волосы светлые, короткие и слегка взъерошенные, что придаёт и без того худощавому лицу треугольный вид.

С выводами лучше не торопиться, чтобы не сделать ложных умозаключений уставшим мозгом, все ещё побаливающим после всей этой сверхъестественной фигни, но я уже начал примерно догадываться, что я обнаружу, перелистнув страницу. Он наверняка считает себя несправедливо арестованным, а слабый характер только и позволяет, что просить для себя хотя бы снисхождения.

Я был не прав.

Перелистнув страницу, я упёрся взглядом в сфотографированную жертву, вернее, то, что от неё осталось. Спасибо догадливым личностям, это был не оригинал, а чёрно-белая ксерокопия, жалкое подобие того, что оно изображало. Это был мужчина, возраст не возьмусь определить, слишком уж сложно это сделать, но определённо старше меня. Толстый, лицо обращено вверх, руки раскинуты в стороны и прибиты здоровенными гвоздями к асфальту, начиная от ладоней и вплоть до локтя. На лысом черепе вырезаны какие-то странные символы, но разглядеть их было сложно — фотограф не потрудился запечатлеть их отдельно. Выпотрошенный живот сияет чёрной пустотой, потроха мелкими кусками лежат вокруг него, поблёскивая кровью на свету. Часть правой ноги (ноги тоже прибиты гвоздями), щиколотка, вообще отсутствует, из конца торчит белая кость с обломленным концом.

— Останови, — сказал я, стараясь не выдыхать.

— Зачем? — не понял Рома.

— ТОРМОЗИ!

Старенький «Fiat» жалобно взвизгнул, резко останавливаясь возле фонарного столба. Ремень больно сдавил мою грудную клетку, усилив приступ рвоты. Я отстегнулся настолько быстро, насколько это вообще было возможно, кинул раскрытую папку другу и, уже почти ничего не видя, вылез наружу. Уже чувствуя, что больше не могу сдерживаться, обхватил руками ледяной фонарный столб и, повиснув на нём, наклонился над стоящей под ним мусорной корзиной. Глотку обожгло так, будто я выплёвывал жидкий огонь. По телу пробежала волна жара, казалось, что кровь в жилах начала кипеть, и меня вырвало ещё раз. Фонарь, единственный источник света, погас, у меня подкосились ноги… и очнулся я уже лёжа на приятно холодившем асфальте. В ушах звенело, рот и горло горели адским пламенем, а мостовая плясала передо мной словно заведённая. Ночной мороз действовал отрезвляюще, быстро возвращая меня в норму, я аккуратно сел и опёрся спиной о железный столб, дожидаясь, пока мир прекратит свои безумные пляски. Из мусорки валил едкий пар, обжигающий ноздри, но, к моему удивлению, не вонючий.

— Проблевался? — будничным тоном спросил меня Рома, когда я сел обратно в машину.

Он преспокойно разглядывал то, что только что заставило меня вывернуться наизнанку.

Я ему не ответил, откинув голову назад и прикрыв глаза. Раз удар сердца, два, три, четыре… Да, пожалуй, четыре балла по личному дерьмометру.

— Весёлые у тебя тут картинки, я смотрю, — сказал мой друг.

Я почувствовал, как он задел меня, когда полез в бардачок. Даже не пошвырявшись, он оттуда что-то достал и захлопнул дверцу бардачка.

— Пей, — он ткнул мне в грудь небольшим квадратным предметом.

Я открыл глаза. Это оказалась блестящая квадратная фляжка с неизвестным содержимым.

— Пей, — повторил он. — Три глотка, не больше.

Я неуверенно посмотрел на Рому, но, встретившись с его суровым взглядом, послушно взял флягу, открутил крышку и мигом сделал два больших глотка. И закашлялся — в горле будто динамитную шашку подорвали, измолотив все ткани в мелкую труху. Все это гулко ухнуло в пустой желудок, грозно забулькав на его дне и напомнив, что эта жидкость может рвануть ещё раз. Я отрыгнул и сквозь проступившие слезы поинтересовался:

— Это что, водка?

— Самогон. И рот прополощи им, а то воняет как из выгребной ямы…

Значит, всё-таки воняет.

Пока я полоскал рот, он продолжил читать за меня, проговаривая основное вслух:

— Не идентифицированную жертву прибили гвоздями к асфальту, оторвали ногу — её так и не нашли, — и изрезали всю башку какими-то шаманскими каракулями. Дважды проткнули длинным ножом с зазубринами сердце, потом распотрошили живот, разрезав и разбросав все вну…

— Давай дальше, — попросил я его, подавляя новые приступы рвоты. — А то я тебе новые сидения попорчу.

— Без проблем, — Рома кивнул, пробежал глазами до конца страницы и перелистнул её. — Вот, нашёл. Прибывший на место преступления следователь Селеев, Семён Антонович, а так же сопровождавшая его патрульная группа номер 241, обнаружили рядом с жертвой подсудимого Селеева, Артёма Семёновича, с орудием преступления в руках — стальным ножом с лезвием в 21 сантиметр, модель «Вихрь» БН-2. На ноже, а так же на одежде подсудимого и его коже обнаружены кровь и частички плоти жертвы. Следователь произвёл немедленное задержание подсудимого. Подсудимый сопротивление не оказывал. Также подсудимый просил прощения у своего отца и утверждал, что он должен был, цитата, очистить это бренное тело от демонов. Экспертной медицинской комиссией признан невменяемым. Осуждён на сорок лет, направлен на лечение в психиатрическую лечебницу при городской тюрьме Санкт-Петербурга.

Он полистал дальше, мельком проглядывая большинство страниц.

— Результаты комиссии, анализы крови, следственные эксперименты. В общем, больше ничего интересного.

Я потрясённо молчал.

Неудивительно, что Семён не хотел касаться данной темы в нашем предыдущем расследовании. И его реакция на то, что перед убийством младшего брата старший серьёзно поссорился с отцом, теперь становится предельно понятной. Должно быть, в Семёне что-то сломалось, когда он обнаружил рядом с изувеченным трупом своего собственного сына. Возник конфликт между двумя решениями, и мой напарник не знал, что ему делать — арестовать Артёма как главного подозреваемого, тем самым выполнив свой долг, но предав при этом семью, или же защитить сына, позволив тому скрыться. Но там было ещё двое патрульных, что значительно осложнило ситуацию, склонив чашу весов в сторону первого варианта. Не самый правильный выбор.

Чёрт, а что бы ты, Ник, сделал на его месте, а?! Наказал бы преступника, фактически посадив сына почти на всю жизнь? Или же пошёл бы поперёк личных правил и всеобщего закона, ставя семью превыше всего? Последнее — самое глупое из них, поскольку поэтому ты не только его, но и себя объявляешь вне закона, губишь сразу две жизни. Его бы поймали точно, а ты тогда бы стал как минимум уволенным с позором, максимум — соучастником особо жестокого убийства. Каков же правильный вариант?

А не так уж и сложно поставить себя на место Семёна, да? У тебя ведь есть младший брат. Ещё совсем маленький, школьник. И у него ближе тебя никого нет, даже родители на втором плане. Этот факт распространяется на тебя тоже.

— Вот не повезло мужику, — Рома понял, что я больше не возьму эту папку в руки, и неаккуратно бросил её на заднее сидение.

— Поехали уже, — мрачно буркнул я. — Пара кварталов осталась.

Глава 7

Оставшийся путь прошёл незаметно — мои мысли цепко привязались к Семёну и его сыну. Рома нёс всю дорогу какой-то бред, но я даже не потрудился его слушать, лишь иногда невпопад согласно кивая и говоря «да». Когда же мы подъехали к моему дому — унылой квадратной двадцатиэтажке с одним единственным подъездом, я заметил, что в моей квартире, в гостиной, горит свет.

— Похоже, твой пацан ещё не ложился, — Рома тоже посмотрел вверх.

— Уши поотрываю! — пообещал я светящемуся прямоугольнику. — Спасибо, что подбросил. И за досье тоже.

Я вылез из машины и хлопнул дверью.

— Ну, ты потише, — возмутился мой друг. — Стёкла выбьешь.

Я не обратил на замечание никакого внимания, размашисто шагая к тёмному подъезду.

— Звони, если что, — Рома развернул машину и высунулся из окна, тыча в меня пальцем. — И помни: ты мне должен.

«Fiat» с визгом укатил прочь. Я почти вбежал в подъезд, подгоняемый закипающим гневом. Внутри было темно, но, всё же, можно было различить очертания стен и ступенек, не боясь переломать ноги. Далее я подошёл к лифту и кулаком вдавил бедную кнопку вызова. Загрохотал далёкий мотор, слышимый через шахту, и залязгала опускающаяся кабина. Наверное, она была поблизости, поскольку спустя пару секунд я вошёл в неё, и мне в нос тут же ударил стойкий, почти не выводимый запах мочи. Я ткнул кнопку девятнадцать, и кабина медленно поползла вверх, как всегда не закрыв до конца двери и оставив небольшую щель.

Я был зол. Зол на Сашку за то, что тот не сдержал обещание лечь вовремя, воспользовавшись моим отсутствием. А у него ведь скоро важная контрольная в школе! Просидели, поди, со своим друганом Витькой за телевизором всю ночь. Он, конечно же, уже вернулся к себе в соседнюю квартиру и теперь, поди, спит, а Сашка продолжает смотреть телек. И не дай бог я найду дома пустые баклажки пива! Накажу по всей строгости закона!

Я был зол на чёртовых алкашей, вечно ссущих в лифте. Аромат стоял такой, что аж прямо глаза резало, не говоря уже о носе. Мне пришлось воспользоваться щелью между не закрывшимися дверями, чтобы хоть немного вдыхать свежего воздуха. Знать бы, кто здесь нассал — лично заставил бы отмывать весь подъезд! И остальные жильцы мне бы помогли. Нет, ну не собирать же эту мочу на анализ и не ходить потом с пустыми баночками, выясняя, какой козел это наделал!

Я был зол на наркоторговцев, которые совращают нас, ловя сетью сладких грёз и сажая на иглу.

Я был зол на изобретателей, додумавшихся создать этот RD. Мало в мире уже имеющейся наркоты — надо было придумать новую! Поубойнее, чтобы переманить героинщиков. Меньше побочных эффектов, дабы привлечь сомневающихся новичков. И наверняка подешевеющих в скором будущем «предложений» для финальной точки в выборе «продукции счастья».

Я был зол на Семёна за то, что он не доверился своему напарнику. Но совсем чуть-чуть, самую малость. Его тоже можно понять — воспитать сына, оказавшегося в итоге сумасшедшим маньяком. Такое не расскажешь каждому встречному, подобные вещи очень быстро становятся семейными тайнами, о них не упоминают за столом во время обеда, всячески стараются похоронить в самом дальнем углу памяти.

Чёртов лифт! Катись уже быстрее! Еле тащишься…

Тот, словно услышав мои мысли, издав противный лязг, обиженно дёрнулся. Я, на долю мгновения испугавшись, что сейчас окажусь на дне грязной шахты, опёрся о стенку, пытаясь сохранить равновесие.

Проклятые ремонтники! Снова лифт начало трясти, не прошло и месяца с последнего вызова.

Наконец добравшись до своего этажа, я с облегчением вышел из вонючего лифта и вдохнул затхлый, отдающий сырым бетоном воздух. Всё же лучше мочи.

Площадки у нас были большие. Шахта лифта располагалась по центру, выходя дверями к задней части дома, а квартиры — вкруговую относительно этой шахты. Моя дверь была ровно по другую сторону этого кольца. Я шёл к ней, на ходу рисуя в голове грозные картины, как я вхожу в квартиру, тут же наталкиваясь на груду пустых бутылок из-под пива, прохожу в гостиную и нахожу на диване перед телевизором курящего Сашку. Достаю ремень и наказываю за каждый глоток пива, за каждый вдох ядовитого дыма, за каждую минуту, отнятую от его сна, за каждую нервную клетку, что я сейчас выжигаю у себя. Входную в квартиру дверь специально оставляю открытой, чтобы все соседи, и, в частности, Витька, проснулись и услышали отчаянные крики двенадцатилетнего пацана, которого порет старший брат за совершённый проступок. За каждый из них, раз уж я до этого пытался избегать подобных наказаний, но толку не было. Надеру уши так, чтобы они у него месяц горели ярче Александрийского Маяка — пусть их будет видно за милю в любое время суток! Будет знать, как не слушаться меня! И выпорю, обязательно выпорю!

Едва показалась из-за угла моя дверь, как я встал как вкопанный.

Дверь открыта! Совсем немного, но достаточно для того, чтобы я смог заметить тонкий луч света, пробивающийся сквозь щель.

Кто-то в моей квартире! Воры!

О нет! Сашка! Саня!

Гнев уступил место страху, тут же жадно впившемуся в сознание острыми зубами. Спина мигом покрылась липким потом, плащ повис на плечах так, будто был сшит из свинца, безжалостно притягивая меня к полу. На ватных, почти не гнущихся ногах я подбежал к двери и рывком распахнул её — та громко ударилась о стену. В коротком освещённом коридоре никого не было.

— Спокойно, — прошептал я сам себе. — Спокойно.