Змеиное Солнце

Оставаясь одна, Ашья плакала, стоя у бойницы, давая жесткому холодному ветру осушить ее слезы, чтобы никто не догадался о ее слабости.

Спустя всего несколько дней после отъезда Гауранга тело Ашьи недвусмысленно сообщило ей, что господь Исварха и Мать Найя остались равнодушны к ее мольбам и стараниям супруга. Тогда Ашья села у окна и долго сидела так, молча глядя перед собой — туда, где под нависшей скалой, огибая гранитную грудь склона, вилась дорога к башне.

Значит, все?

И может быть, первый раз в жизни она люто возненавидела и этот тянущийся к небу каменный перст, и окрестные пропасти, и грохочущую под скалами ледяную реку, и леса в низине.

«Что я здесь делаю, заточенная в этих стенах? Кому нужна? А что, если собрать отряд и вновь отправиться в земли вендов? Быть может, как жена я Гаурангу не сгодилась, но все же он помнит о вендском святилище на холме? Неужели ему покажется лишним такой соратник?»

Она представила, как входит в шатер мужа и тот холодно смотрит на нее, удивленный ее появлением. «Что ты здесь делаешь? — цедит он сквозь зубы. — На кого ты оставила башню и мои земли?»

«Верный Вайда и десяток воинов — этого достаточно, — могла бы ответить она. — Я гожусь на что-то куда большее, чем быть хозяйкой захолустной башни. Ты знаешь об этом!»

Возможно, это бы решило все. Он помолчал бы и сказал:

«Хорошо, ступай. Найди место, где встанет твой отряд».

Там, в походе, когда ветер развевает гривы скакунов и сердце стучит в радостном предчувствии схватки, смерть близка, но зато и жизнь имеет смысл. А еще — всегда может оказаться время и возможность, чтобы как-то ночью Гауранг призвал ее к себе в шатер. Она его жена и знает, как угодить ему. И тогда, быть может, родится долгожданный сын...

Вот только одна беда — башню ей все равно оставить не на кого. Ведь Вайда не был накхом.

После захвата святилища Гауранг подарил ей нескольких мальчишек, бывших до того заложниками у вендов. Одним из них, тем самым, что помог ей той страшной и умопомрачительно пьянящей ночью, и был голубоглазый Вайда. С тех пор Ашья неоднократно радовалась своему непонятному для мужа выбору. Мальчишка оказался умен, искусен в счете, а когда он выучил язык накхов, обнаружилось, что он — настоящий кладезь песен и сказок. Он знал бесконечное множество историй о зверях и лесных духах, о водяных и волколаках, о летучих змеях и бродячих огнях. Да и сам умел слагать песни так, что простые слова вдруг словно оживали, превращаясь в настоящее чудо. Зимними вечерами, когда холод с ледяным ветром проникал в башню, вымораживая углы, Вайда часто пел ей у очага, повествуя о далеких землях, где правит Великая Мать и мужчины поклоняются ей, находя высшее счастье в своем преданном служении.

А еще он пел об отвесных скалах, студеных водопадах, о вольном ветре, о солнце, озаряющем лес, пронзающем яркими лучами кружево листьев и пишущем на земле все тайны небес...

Вайда не был воином — его этому и не учили, — но стал ловким охотником. Хоть он и юн, но, пожалуй, он бы отлично справился с управлением башней и окружавшими ее землями. Когда бы не кровь! Никто из накхов не послушает его...

«О чем я? — одернула себя накхини. — Размечталась! Да хоть бы он был накхом, мне нельзя покидать башню. Я сделала выбор, став женой саара. Жены не ходят в набеги...»

Ашья представила себе долгие, неразличимо похожие один на другой одинокие годы, ожидающие ее в этой забытой богами горной долине, и опустила голову, чувствуя, как в горле снова становится горячо от слез...

— Ты хотела видеть меня, добрая госпожа?

Ашья подняла голову и едва не поперхнулась от удивления. В дверях стоял Вайда — легок на помине.

— Да... Но я не велела звать тебя.

— Я почувствовал твой зов. Я могу быть чем-то полезен тебе?

Хозяйка башни поглядела на верного слугу. За четыре года, прошедшие со дня его пленения, отрок превратился в юношу, изрядно вырос и раздался в плечах. Но что осталось неизменным, так это его голубые глаза — как будто всегда удивленные, пожалуй, даже восхищенные, — да колдовские синие узоры, извивающиеся по его коже.

— Тебе плохо, добрая госпожа? — вдруг дернувшись, как от удара, спросил Вайда. — Что мне сделать, чтобы ты не горевала?

— Ничего, — покачала головой Ашья, стараясь спрятать подступившие слезы. — Ты ничего не сможешь поделать. Но мне приятно, что ты хочешь помочь.

— Я все же постараюсь немного развеселить тебя.

Вайда подошел к бойнице и поглядел в небо. С самого утра оно хмурилось. Серые низкие тучи клочьями лежали на вершинах гор. Лишь редкая просинь напоминала о том, что еще совсем недавно тут светило солнце.

Юноша поднял обе руки перед грудью и тихо запел. Ашья не понимала слов — это не была речь накхов или арьев, даже говор вендов она напоминала очень слабо. Песня становилась все громче и сильнее. Накхини показалось, что вся башня наполнена звуками, от которых мурашки пробегали по коже до кончиков ногтей.

И вдруг небо начало быстро меняться. Клочья облаков потемнели и спустились ниже гор — так низко, словно хотели коснуться самой башни. Потом они пришли в движение и будто столкнулись. Взвыл ветер, громыхнул гром, и молния огненным бичом хлестнула каменный бок ближайшей горы.

Ашья с ужасом следила за происходящим, опасаясь верить собственным глазами. Что за чары навел на нее Вайда?!

А юноша пел, словно ничего такого не случилось, — только теперь тише и ласковее. Разорванные молнией тучи прянули в стороны, ветер успокоился, и среди сияющего голубого неба разноцветным мостом повисла радуга.

— После самых ужасных гроз все равно приходит солнце, — негромко сказал Вайда. — Так говорит эта песня. Так учил меня отец.

— Кем был твой отец? — наконец приходя в себя, спросила Ашья.

— Жрецом Дома Дождя в земле Великой Матери. Надеюсь, он и теперь в добром здравии.

Ашья не сводила с него глаз, осознавая, что в первый раз глядит на отрока не как на ценного раба или боевую добычу, а — сколь ни странно ей было признаться себе в этом — как на равного себе

— Ты скучаешь по родителям? — задала она вопрос, который раньше ни разу не приходил ей на ум. — У тебя, верно, осталась в родной земле семья. Может быть, ты хочешь...

Она умолкла, увидев, как исказилось лицо Вайды, и удивленно спросила:

— Что с тобой?

— Да, конечно, я хотел бы увидеть родных! Но, добрая госпожа... Если мне будет позволено... Я бы предпочел остаться подле тебя. — Вайда покраснел и быстро продолжал, словно опасаясь, что она велит ему замолчать. — Счастье видеть тебя каждый день для меня превыше любого иного жребия. Выше счастья дышать и видеть солнечный свет...

Ашья слушала в замешательстве. Неожиданные страстные слова юноши смутили ее.

— Зачем эти слова? Я и так ценю тебя выше всех остальных слуг!

— Мое служение иного рода. В тебе воплотился грозный лик Великой Богини. Я понял это сразу, как увидел тебя на том холме. Служа тебе, духом я возношусь над всеми. Служа иным, сгораю, будто лучина. Больше всего в этом мире я хочу, чтобы ты была счастлива!

Он преклонил колени перед Ашьей. Та, почти не осознавая, что делает, шагнула ему навстречу и запустила пальцы в его длинные волнистые волосы:

— Я принимаю твое служение, Вайда.

* * *

— Он стал ее любовником?

Янди аж передернуло. Она скрипнула зубами.

— Говорят, один из твоих предков стал любовником мамонтихи! — прошипела она.

— Так и было, — согласно кивнул Аоранг.

— Что ж, я в это верю! Но отец служил моей матери, как богине! Тебе не понять.

— Если от такого служения родятся дети, то он был ее любовником, — не унимался мохнач.

Янди бросила на него свирепый взгляд:

— Что ж, умом ты не превзошел накха! Не знаю уж, чему тебя учил святейший Тулум, но Гауранг подумал так же, как и ты. Правда, не сразу...

Она немного помолчала.

— Когда я родилась, к саару рода Афайя послали гонца с вестью, что его жена произвела на свет дочь. Конечно, эта новость не слишком обрадовала его — дочерей у него хватало с избытком. Гауранг приехал, мельком глянул на меня и убрался восвояси. У всех новорожденных темные волосы, да он и не думал вглядываться. До той поры, покуда дочь саара не войдет в брачный возраст, она неинтересна отцу. Шесть лет отцу и матери удавалось обманывать Гауранга. Они приблизили к себе вдову одного из павших накхов и брали на время ее дочь, выдавая ее за меня. Так могло длиться еще долго, но кто-то донес Гаурангу о подмене. Я не знаю, откуда об этом стало известно отцу. Он рассказал об этом матери. Та отдала ему меня и велела бежать, пробираться к себе на родину... А вот то, что было дальше, — голос Янди вдруг зазвенел, как бронзовый гонг, — я помню очень хорошо. И даже если бы я хотела забыть об этом, не смогла бы! Тот день приходит часто ко мне в кошмарных снах... Я помню, как мы с отцом в спешке убегаем через вересковую пустошь прочь от башни. Он хотел укрыться в лесу — надеялся, что всадники Гауранга проскачут мимо, к башне, и он сможет спасти меня. Ведь для него я была дочерью богини, священным ребенком! Моя мать приняла решение обороняться. Башня была почти неприступна, у Ашьи имелись верные ей воины. Но Гауранг не поддался на эту уловку. Его воины быстро нашли нас на лесной опушке — видно, знали, где искать... Тогда отец, видя, что враги приближаются, велел мне укрыться в кустах, а сам кинулся вглубь леса, уводя погоню за собой. Я не знаю, что было потом, но вскоре увидела, как его тащат по дороге к башенному мосту — избитого, в крови. Он не мог уже сам стоять. Тогда Гауранг вытащил клинок из ножен и начал рубить отцу руки, требуя, чтобы Ашья открыла ворота. Затем саар подозвал мальчика лет десяти, сурового с виду. Лицо его даже не дрогнуло, когда Гауранг протянул ему меч и указал на пленника. Мальчик с холодным любопытством разглядывал моего истекающего кровью отца, пока Гауранг не поторопил его. Тогда мальчишка взмахнул мечом и отрубил ему кисть руки — с такой легкостью и безразличием, словно его попросили отрезать кусок лепешки...

— Это был Ширам?

— Ты очень догадлив. Да, это был Ширам. Небеса задолжали мне, сгубив Гауранга в морских волнах. Но его проклятый сын будет отвечать за обоих. Он — моя законная добыча!

У Аоранга мурашки пробежали по спине — так это было сказано. Но он спросил:

— А что же твоя бедная мать?

— Она бросилась в реку с башни, увидев смерть отца. Потом ворота были открыты. Гауранг, Ширам и их люди отправились туда творить расправу. А я вылезла из кустов и побежала прочь. Я бежала долго — сама не знаю сколько, — пока не наткнулась на повозку сакона, ехавшего в наши земли торговать. Он спас мне жизнь. Сыновья того сакона потом стали мне назваными братьями. Много лет они были мне опорой в жизни. Все хорошее, что у меня было, связано с ними...

Она вздохнула.

— А где они сейчас? — спросил Аоранг.

Рассказ Янди против воли глубоко взволновал его.

— Ты спрашиваешь, где они сейчас? — Девушка, как будто не услышав вопроса, указала вперед, на вершину крутого холма, возвышавшегося над кронами сосен. — Погляди! Вот туда мы и направляемся. На горе находится то самое святилище. — Она еще немного помолчала, глядя на голый лоб лесной кручи. — Ты спрашивал о братьях. Они погибли. Один — от меткой стрелы царевича Аюра в бьярском лесу. Другого вчера убил ты.

Аоранг с тяжелым вздохом опустил голову. Он уже догадался, к чему клонит Янди, но до последнего надеялся, что это не так.

— Но я же не знал...

— Он тоже не знал. Он столкнулся с невиданным зверем и оборонялся от него. Потом, верно, думал, что вы нападаете на него вместе. По сути, так и вышло.

— Но я же не хотел, — расстроенно проговорил Аоранг.

— Да, я знаю.

Она вновь замолчала, глядя на вершину.

— Аоранг, прежде чем мы пойдем туда, я хочу спросить у тебя совета. Мне это очень важно. Полагаю, тебе тоже. В тех краях, где я выросла, считается, что я буду проклята землей, водой и небом, если не отомщу за смерть родича. По нашему закону я должна убить тебя. Правда, есть другой выход. Тот, кто отнял жизнь сородича, может сам прийти и занять его место в роду. И хоть это может показаться странным, я не хочу тебя убивать. Аюна моя подруга, и она любит тебя. Подскажи, что мне делать?

Глава 14Защитница

Между бесприютным простором серого неба, полным холодного ветра, и сумрачной косматой кромкой леса, с каждым мигом становясь ярче, разливалось золотистое сияние. Как будто приоткрылся огромный пылающий глаз на окутанном тенью бледном лице.

Аюна остановилась, огляделась, высмотрела ровную полянку и сошла с тропы. Вслед за ней потянулись служанки, сопровождаемые удивленными взглядами вендов. Отряд шел всю ночь, быстро и без отдыха, и непривычные к таким прогулкам девицы еле переставляли ноги. Но Шерех безжалостно подгонял отстающих. Как поняла царевна, он непременно хотел до рассвета переправиться через реку и был раздражен медлительностью пленниц. Аюна не сомневалась, что он уже спешит к ней, готовый разразиться бранью на своем безобразном лесном наречии. Но сейчас у нее было дело поважнее, чем споры с дикарями.

— Приветствую тебя, Господь Солнце, — воззвала царевна, протягивая руки к небесному оку. — Да снизойдет на мир благая твоя хварна!

Венды, цепочкой идущие мимо по лесной тропе, остановились. Теперь на нее глядели все.

— Что ты делаешь? — раздался рядом голос толмача. — Почему остановились?

— Я встречаю Господа Солнце и возношу ему хвалы, как заведено у арьев царского рода, — ответила Аюна. — Я приветствую моего небесного отца, его земное воплощение государя Ардвана и всех моих предков, слившихся с ним в вечном сиянии. — Она покосилась, заметив поблизости спешащего к ней взбешенного Шереха, и добавила: — Можете присоединиться к моей молитве.

Толмач быстро начал переводить сказанное ей вождю. Шерех что-то злобно прорычал в ответ, поминая Сваргу, развернулся и отошел.

— Шерех велел поторопиться, — перевел толмач.

Аюна покачала головой. Ей показалось, что вождь сказал что-то совсем другое и гораздо длиннее. Но какое ей дело?

Она вновь обратила лицо к разгорающейся над лесом золотой полоске неба и запела утренний гимн из Ясна-Веды.

— Кто сияет в выси, алмазу подобный?

Кто плывет над горами, огнем сверкая?

Кто колесницей правит в ясном просторе?

Кто проснулся с зарей и уйдет с закатом?

Чьих это молний блеск над морем безбрежным?

Слава стягу Исвархи, слава его небесному войску!

Казалось, что солнце разгорается, слыша ее звонкий голос, будто она и пробуждает его. Венды молча наблюдали за ней и терпеливо ждали, не пытаясь помешать.

Завершив обряд, Аюна с величественным видом вернулась на тропу и продолжила путь. Она заметила, что венды поглядывают на нее, что-то обсуждая между собой. Понять бы еще что! «Господь Солнце! — мысленно взмолилась Аюна. — Спаси меня из рук этих дикарей! Еще есть время остановить их...»

Но увы, времени не было — совсем скоро лес поредел и остался позади, уступая место широкой реке.

Царевна стояла у кромки воды, ежась от утреннего холода, и глядела, как венды грузят награбленное на челны-однодревки, готовясь перевозить добро на свой берег. Прежде Аюна уже слыхала о подобных лодках от своего дяди Тулума. Тот как-то сказал, что венды не делают себе лодки из досок, как это принято в Аратте, а выращивают их. Тогда она рассмеялась, подумав, что дядюшка шутит. Тулум покачал головой и рассказал, как это делается. Когда лесные боги указывают вендскому жрецу подходящий ствол, то он, сотворив обряд, вбивает в дерево клинья по всей длине будущего челна. На следующий год жрец вставляет новые клинья, больше и шире. И так продолжается много лет, покуда жрец не сочтет, что дело сделано. Тогда он велит рубить дерево. После этого венды тщательно скругляют корму и заостряют носовую часть, выскабливают нутро ствола — и лодка готова. Ее днище толщиной примерно в полствола, достаточно тяжелое, чтобы лодка была остойчивой. И вот на такой лодке ей предстояло вскоре пересекать реку!

Эта река, незнакомая Аюне, выглядела не самой приятной для подобной прогулки: густые заросли камыша сменялись широким черным потоком, который куда-то стремился в тумане, устрашающе раскачивая челны и норовя развернуть их. Она наблюдала, как венды грубо запихивают в неуклюжие однодревки ее перепуганных служанок. Как грузят ее бывшее приданое. Часть захваченных вещей в челны не поместилась, и предводитель послал людей отнести тюки куда-то в лес.

Затем челны тронулись. Венды с дружным хеканьем гребли короткими и широкими, похожими на лопаты для хлебов веслами, подчиняясь резким выкрикам вожаков. Аюну замутило. При виде быстрой темной воды, увлекающей и раскачивающей челны, снова подступал давний безотчетный ужас, который мучил ее столько лет. Только Аоранг некогда смог с ним совладать. Если бы он был здесь! Царевна подняла руку к груди и сжала в кулаке клык саблезубца, который всегда носила на цепочке. Когда-то — вроде бы недавно, но, кажется, в другой жизни — этот оберег подарил ей Аоранг, сказав, что он дарует храбрость. «Где ты, любимый? — думала царевна. — Сейчас, когда мне так нужна помощь и ждать ее уже неоткуда...» Она закрыла глаза и начала думать о его теплых руках, из-под которых словно лился живой свет, отгоняя ночные мороки.

На противоположном берегу реки их уже ждали с горячей едой и лошадьми. После недолгого привала отряд разделился. Часть воинов ушла куда-то на лодках, оставшиеся же продолжили путь верхом по высокому берегу.

Поначалу коня, вернее, смирную кобылку предоставили только царевне. Несчастные девушки ее свиты вновь вынуждены были, сбивая ноги, бежать, стараясь не отстать от отряда.

«Ну уж нет, — решила Аюна. — Достаточно!»

Она ударила лошадь в бока пятками, посылая ее вперед, и вскоре преградила путь Шереху.