Помоги проекту - поделись книгой:
Вы улыбаетесь. Вы хотите, чтобы они знали, что вы побеждаете или, по крайней мере, верите, что побеждаете. Далее он достает расческу. Высоко поднимает над головой, чтобы видели все. Точно волшебник палочку, он держит ее между указательным и большим пальцами. Проворно причесывает сначала ваше правое предплечье, потом левое. Вы искренне озадачены таким развитием событий. Потом до вас доходит. Вы смотрите на нее. Ее лицо – сама утонченность, но глаза остекленели от ненависти.
К вам. Она ненавидит вас? Почему? Это сейчас не важно. Прямо сейчас вам нужно из этого выпутаться. К вашему стыду и вечному позору, у вас на спине и руках растут волосы. Позднее вы сделаете эпиляцию, но в данный момент они есть.
Единственным человеком в этом баре, кто знал о вашей растительности, была Эшлинг… а сейчас и мсье Бразильская-Рубашка-Теперь-В-Камуфляжной-Куртке. Она сказала ему. Начинает раскрываться чудовищность всего замысла. Она собирается вас уничтожить. Вот тогда-то вам приходится по-настоящему сдерживать себя, чтобы не изобразить какой-нибудь жалкий жест, типа ударить или пнуть кого-то. Вы будете испытывать вечную благодарность за то, что этого не сделали. Судебные иски в Соединенных Штатах – обычное дело, и человек, зарабатывающий 200 000 долларов в год, сто́ит усилий.
Бразильская-Рубашка-Теперь-В-Камуфляжной-Куртке уже внаглую пытается спровоцировать вас расческой, объективом и – время от времени – тычком пальцами в грудь, то и дело подмигивая. Вас продолжает защищать шок. Вам очень хочется наброситься на него, но что-то останавливает. Вы молитесь.
Я молился.
Может быть, это и помогло. На самом деле, я должен сказать об этом конкретнее. Я знаю, что помогло именно это. Иначе я попытался бы убить его. И, оглядываясь назад, тот факт, что он надел камуфляжную куртку, должно быть, означал, что он с уверенностью рассчитывал, что я попытаюсь. При наличии фотографий и свидетелей со всех сторон это было бы неудачным шагом. Моя рекламная идея насчет того, чтобы подбить кого-то подраться под ее фотографией, воплотилась бы в реальность. Поэтично.
Это был бы превосходный вклад в ее работу. Рекламщик, который падает на собственный отравленный меч. Она могла бы сыграть роль ангела мщения. Я воображал это красивое невинное лицо, выглядывающее с клапана суперобложки. Отличный черно-белый портрет, сделанный Питером Фрименом.
Нет, она не стала бы публиковать эту книгу, пока не закончила бы свою работу с ним. Имейте в виду, даже он не был застрахован. Ему следовало бы вести себя осторожнее. За четырехлетний период она могла нащелкать сколько угодно его фотографий.
Так что в конечном счете я не дал ей ничего из того, что она хотела для своей книги, за исключением нескольких статичных кадров, на которых я стою в баре с дурацкой улыбкой на лице. Может быть, они были достаточно хороши, чтобы их использовать. Может быть, нет, но я хотя бы не подарил ей фото, на котором катаюсь по полу в драке в баре. Пронесло!
Полагаю, мои записи – это попытка осмыслить то, что случилось, и забыть. Опять же, я сомневаюсь, было ли это на самом деле. Я словно все это вообразил. Самое странное – то, насколько умно была поставлена эта сцена. Я с удовольствием сам поучаствовал бы в чем-то таком семь лет назад, когда играл в похожие игры. Но мои тогдашние старания были не более чем духовным вандализмом. А это было сделано профессионально.
Я сорвал зло на девушке, с которой был четыре с половиной года. Эта половина имеет значение. Я поступал с ней по-свински. Неверный, нелюбящий и бо́льшую часть времени невменяемый. Она сказала, что ей нужно некоторое пространство. Поначалу я был рад, потом безутешен. Отличный повод, чтобы напиться. Я и пил. Много. Но в то время как все это спиртное вливалось внутрь, я развлекался тем, что использовал историю своего разбитого сердца, чтобы «кадрить» других девушек, забредавших в убогие бары, завсегдатаем которых я был. Я заманивал их в свои так называемые сети, а когда убеждался, что они влюбились в меня, начинал нападать на них. Я воображал себя беззаботным плейбоем в смокинге и шейном платке. Я наслаждался, причиняя им боль. Я не сознавал всей глубины ее воздействия. Я понимал, как сильно нравился им, только после того как делал им больно, а к этому времени было уже слишком поздно. Поправка. Я знал. Именно поэтому и делал им больно. Как могли они любить меня? Я наказывал их за то, что они любили меня. Я также знал, что даже после того, как я делал им больно, они продолжали любить меня – иногда даже больше – в силу своей натуры.
Мне стыдно признаться, но я считал это самой дьявольски продуманной частью всего дела. Тот самый факт, что они по природе были заботливыми и любящими, должен был становиться жерновом, который утопит их. Эта формула идеальна. Медсестра готова принести себя в жертву ради пациента. Но пациент страдает не от какого-то внешнего недуга, а от ран, нанесенных самому себе. Медсестра хочет уберечь его от этой боли. Пациент хочет, чтобы она тоже ощутила эту боль. Как иначе она его поймет? И она присоединяется к нему. Теперь у нас два пациента. Как-то так. Но я, по крайней мере, был способен распознать некоторые признаки происходящего. Чего никогда не сумел бы сделать, если бы сам через все это не прошел.
А еще я просто хочу включить сюда упоминание о «французском следе». После всей этой истории я узнал, что в Париже в среде аристократичных французов есть модная привычка приглашать на общественные мероприятия, как мы когда-то говорили в Ирландии, вербальную боксерскую грушу. Очень важно, чтобы жертва не знала, что происходит.
Жертву приглашают на ужин или иное сборище, и она поневоле обеспечивает остальным гостям всяческое веселье. Вечер считается успешным, если каждому удастся разок воткнуть нож в беднягу, и еще более успешным, если тот не знает, что происходит. Так что я знаю – вы, должно быть думаете: Иисусе, у этого парня бзик насчет всего этого дела. Но, говорю вам, я не хочу, чтобы ее книжонка вышла без всякой реакции с моей стороны. Я ведь буду абсолютно беззащитен.
Разумеется, я даже не знаю, сумею ли уломать кого-то это опубликовать, но надеюсь, что смогу издать свою книгу прежде, чем выйдет ее. Таким образом, первое слово в этом деле будет моим. Тогда мне будет до фонаря, какие мои снимки у нее есть.
В смысле – можете себе это представить?
Фото-долбаное-эссе – часть вашей жизни. Справедливость? Справедливость ли это, что кто-то будет манипулировать моим изображением после того, как я провел последние десять лет в рекламе, манипулируя другими изображениями ради денег? Может, и справедливость. По крайней мере, если вы это читаете, то можете выслушать мою сторону. Я знаю, что если бы увидел ее книгу и в ней был какой-то парень, связанный с рекламой, я просто сделал бы вывод, что он заслужил то, что получил. Стереотипы, видите ли. Вроде как я сам ожидал, что меня застрелят в Нью-Йорке, как только я сойду с самолета.
Так что, кстати, я опять отклоняюсь от темы. О чем бишь я? Ах да, «входящие, оставьте упованья»… Иисусе, я до сих пор содрогаюсь, проходя мимо этого бара. У меня теперь есть подруга, которая живет в том районе. Я часто хожу мимо него. Мне это не нравится. Она все об этом знает. Она француженка. Поначалу меня бесило, что она живет рядом с тем баром, поскольку я думал, что она – из команды Эшлинг и у нее есть задание растоптать меня еще сильнее. Она считает, что мне следует пойти к психотерапевту. Да я и так хожу на шесть встреч АА в неделю. Но она милая, и мне нравится. Я нравлюсь ей. Скажем так, мы нравимся друг другу. Кстати говоря, по-французски «член» будет bite. Так что я полагаю, это своего рода счастливая концовка, потому что ничего на самом деле не закончено, я по-прежнему живой и намерен таковым оставаться, и все еще жду выхода в свет ее книги.
На самом деле, мне только что пришло в голову, что у этой моей книги – если это книга – тоже нет конца, ни счастливого, ни иного. Это всего лишь запятая в предложении, которое будет дописано тогда, когда выйдет ее книга. Во всем этом есть элемент мести. Я способен понять, что здесь присутствует одна моя сторона – зашоренная, и печальная, и изломанная, и озлобленная, и вообще напоминающая корни какого-нибудь европейского дерева (в этой гребаной стране не увидишь корявых узловатых корней). Страница за страницей осунувшейся, изможденной желчности. Однако на самом деле я этого не чувствую, честно.
Погодите, вы пока еще не все слышали. Прямо перед тем как я решил уйти из «Тома и Джерри» в тот судьбоносный вечер, голубоглазая блондинка, которая выглядела слишком юной, чтобы ей наливали алкоголь, передала мужчине из Голуэя пинту кока-колы. Затем мужчина из Голуэя передал эту пинту колы мужчине из Килкенни, который ни разу не выпил спиртного за почти уже шесть лет. Он был алкоголиком. Ему вообще не следовало быть в баре. Он сильно рисковал. Он был, в конце концов, влюблен в девушку, которая только что купила этот напиток. Эта пинта колы не так уж сильно отличалась на вид от пинт «Гиннесса», к которым, казалось, припадали все остальные. В этом и была идея. Не отличаться. Вписаться. У него выдался странный вечер. К тому же он выпил много кока-гребаной-колы. Но этот бокал был от нее. Он был особенным. Он это знал. Она это знала. Мужчина из Голуэя это знал. Скажем так, это было известно. Мужчина из Килкенни взял в руку этот бокал. Она смотрела на него издали. Казалось, она старалась сохранять безопасную дистанцию. Словно боялась, что он может броситься на нее без предупреждения. Она почти как будто хотела, чтобы он бросился на нее. Она стояла там, готовая действовать, готовая спасаться бегством. Ее поза оказала на него странное воздействие. Он обнаружил, что ищет в своей душе причины, по которым ему могло бы захотеться броситься на нее.
Не нашел ни одной. Он был защищен от чего-то. Защищен чем-то другим. Чем-то таким, что встало между ним и побуждением броситься. Он логически понимал, что его выставили дураком, причем со знанием дела, но его право на ответ было… отложенным. Не отмененным, только оставленным на потом.
Она подняла бокал в насмешливом приветствии и подмигнула ему, словно говоря: «Попался!», – и от этого должно было быть больно, но не было. Не в тот вечер. Позднее это ранило его настолько глубоко, что ему приходилось скрипеть зубами, чтобы суметь вдохнуть. Озарения обжигали и резали его, словно сама кровь сделалась ядовитой. Точно вместо нее в нем текло толченое стекло. Он видел ее милое лицо, смеющееся над ним.
Однако в тот вечер все это на него не действовало. Он приподнял свой бокал и подержал его на весу, создавая, пусть даже всего на пару мгновений, симметрию между ними, которой вплоть до этого момента не существовало. Будь это кино, в нем были бы крупные планы: вначале ее улыбка, когда она поднесла свой бокал к губам, а потом его, когда он поднял свой. Монтаж: туда – сюда. Ее верхняя губа погружается в пенистую жидкость. Его – тоже. Она глотает. Он – нет. Она отводит бокал от губ и поднимает его высоко в триумфальном жесте. Его бокал остается на месте, перед нижней половиной лица. Его верхнюю губу холодит кола. Он ощущает запах водки. Он верит, что ощущает запах водки. Человек из Голуэя смотрит на них так, словно они играют в теннис. Человек из Килкенни повинуется некоему голосу, существование которого призна́ет только многие дни спустя: «НЕ ПЕЙ ЭТО». Его не мучит жажда. В конце концов, он выпил уже пять пинт этой дряни. Алкоголик не хочет пахнуть выпивкой. Забавно, право, можно было бы подумать, что нам наплевать. Но есть один маленький трюк, которому учишься, если не хочешь начать пить снова, – завести себе привычку нюхать все, что пьешь. Даже чай.
Хорошая привычка. Может спасти тебе жизнь.
Итак, вот оно, самое главное… если опубликуют это, то велика вероятность, что не станут публиковать ее книгу фотоэссе, поскольку ее методы были разоблачены. Или, если станут, первое слово будет за мной. Я уже успею обнажить все свои чувства в отношении случившегося. Если же это не опубликуют, тогда ее книга, вероятно, выйдет примерно через год, и я буду унижен или как минимум слегка опозорен, и она будет победительницей, и я навеки останусь благоговеть перед ней. Если вы это читаете, значит, мою книгу опубликовали, и теперь я работаю над следующей либо над сценарием по этой.
Поздравьте меня.
Поделиться книгой: