Сверху видно всё

— Вот так так! — крякнул он. — А ты что здесь делаешь, красавица?

— Живу я здесь! — с вызовом ответила Карина.

Ну да, она действительно жила здесь уже почти два месяца.

Если бы прежде Карине сказали, что жизнь ее сложится именно так, а не иначе, она бы рассмеялась, сочтя это не очень удачной шуткой. Совсем недавно она служила администратором в преуспевающем салоне красоты и отбивалась от многочисленных поклонников, понимая, что замуж все равно придется выходить, но ведь не за кого, вот беда!

В то время она уже была знакома с Сашей, но не представляла себе, что из их отдаленно-приятельских отношений что-то может выйти. Хотя Саша день ото дня нравился ей все больше, между ними лежала бездонная пропасть. О том, чтобы перешагнуть ее, даже помыслить было нельзя.

Саша был женат. Собственно, и остался. В Ереване и сегодня живут его ни о чем не подозревающая жена и двое мальчишек. На Новый год он должен был поехать навестить их, но не поехал, сославшись на отсутствие денег. На самом деле он остался из-за Карины.

Чувствовала ли она себя виноватой? О да. И она, и Саша. Очень виноватыми и очень счастливыми. Хотя кое-кто — и в первую очередь начальница Карины, заведующая салоном «Золотая шпилька» Марина Станиславовна, — считали, что она просто дура, а Саша — проходимец, окрутивший юную москвичку.

Она выросла в Москве, окончилась здесь школу и колледж, говорила без акцента, жила в квартире, принадлежащей ее семье, и имела российское гражданство. Он был гастарбайтером, которому приходилось раз в полгода правдами и неправдами продлевать регистрацию и разрешение на работу в столице. При этом у него были золотые руки, и многие клиенты автосервиса «Манушак» готовы были и терпеливо ждать в очереди и переплачивать, только бы их машинами занялся механик Саша.

Карине редко задавали вопрос о национальной принадлежности. Ее принимали за итальянку, испанку, еврейку, даже за уроженку Острова свободы, но практически никогда — за «лицо кавказской национальности». Сашина внешность не вызывала никаких сомнений в его происхождении. Редкий гаишник не находил повода придраться к чему-нибудь на дороге, чтобы выцыганить у «армяшки» откупные. Все равно у них денег куры не клюют, считали гаишники, чиновники в паспортном столе, официанты в ресторанах, квартирные хозяева и даже некоторые клиенты. Только начав жить вместе с Сашей, Карина поняла, что это такое — быть выходцем с Кавказа в Москве.

Для начала ее огорошили категорические ремарки в объявлениях о сдаче в аренду квартир — «Только для русских», «Сдам семье славян», вплоть до лаконичного «Не Кавказ!». Она попробовала их игнорировать, надеясь обаять хозяев при личном контакте, но номер не прошел. Москвичи всегда были готовы к подвоху и отпору. Те, кто сдавал жилье без посредников, назначали своим потенциальным арендаторам встречи на нейтральной территории, обычно на улице или в метро. Чаще всего к ним с Сашей просто никто не подходил, издали идентифицировав их неславянский вид. Иногда, наоборот, подходили и читали гневные нотации о том, как нехорошо врать и отнимать время у порядочных людей. Одна молодая, не старше Карины, девица с пафосом воскликнула: «Как я могу пустить вас в свой дом, если вы с первого дня меня обманываете!»

Милая старушка Анна Викентьевна, бывший театральный суфлер, оказалась исключением. Она охотно показала им свою запущенную квартирку на Войковской и даже угостила чаем. Но сдавать жилье отказалась и на уговоры лишь грустно ответила: «Вы мне очень симпатичны, Кариночка, да и Саша тоже. Но кто гарантирует, что через неделю к вам не подселится дюжина родственников с детьми и тюками рыночного товара? Да и зять меня со свету сживет».

Разумеется, был простой и нахоженный путь — воспользоваться помощью диаспоры, и тогда проблема жилья была бы решена в два счета. Но именно этот способ для Саши и Кариной был закрыт. Связав свои судьбы, они нарушили неписаные правила, стали изгоями и свои дела должны были устраивать сами.

Карина радовалась уже тому, что из-за союза с женатым мужчиной от нее не отвернулись родители. Мама поплакала, а папа походил два дня хмурый, но в конце концов заявил, что раз дочь сделала свой выбор, то так тому и быть. Разумеется, родные поддержат ее на первых порах, о деньгах она может не беспокоиться. Карина тоже расплакалась, растроганная. Помощь родителей была очень кстати, потому что Саша на свой заработок должен был содержать семью в Ереване, а Карине очень скоро пришлось уйти на больничный — она плохо переносила беременность.

Когда она пришла к Марине Станиславовне со справкой из поликлиники, та просто глазам своим не могла поверить и все повторяла, даже с некоторым восхищением: «Ну и дура! Вот это дура!» Карина к этому моменту наслушалась такого, главным образом от квартирных хозяев, что уже не реагировала на грубость. Тем более что понимала: Марина Станиславовна хорошо к ней относится и желает добра. Правда, представление о добре у нее другое, но тут уж ничего не попишешь, каждый человек стоит на своем.

— Нет, ну ты подумай, а? — воскликнула заведующая, когда к ней вернулся дар речи. — Ты со своей мордашкой, культурой, воспитанием могла бы себе такого мужика отхватить! Сейчас бы на «мерседесах» ездила, оперу в Милане слушала, брильянты в Париже покупала! На Канарах бы загорала два раза в год!

Карина невольно улыбнулась такому идеалу счастья, явно почерпнутому из мыльных сериалов и скорее уместному в устах глупой старшеклассницы, чем немолодой, пожившей женщины.

— Да ты пойми, — продолжала Марина Станиславовна, со всех сторон разглядывая Каринину справку о беременности, словно повестку в суд: может, ошибка? — судьба дала тебе такой шанс! Вырваться из гетто! Перестать жить с клеймом! Вышла бы за русского, за москвича, поменяла фамилию, и тогда уже никто не узнает, с какой ты ветки спрыгнула. Сколько девчонок тебе в подметки не годятся, а вылезли в первые леди. Кто теперь вспомнит, что она в девичестве Джалалова или Джалашьян, или Джалашвили! И стыдиться тут нечего. Знаешь, сколько славных русских фамилий ведут свой род от иностранцев — немцев, татар да французов? И ничего, никто из них не брезговал наш уклад и имена принимать. Живешь в России, служишь ей — так будь русским.

— Ну хорошо, — тут же согласилась она, хотя Карина ей не возражала и вообще молчала, — если у тебя принцип, национальная гордость и все такое — пожалуйста! Выбирай своего. Но хоть человека с весом, с перспективой, с будущим! Я не говорю — с деньгами, вам, молодым, кажется, что это пошло да неромантично. А ты постирай пеленки вручную, покорми детей макаронами с хлебом, походи несколько лет в одном пальтишке, — вот это романтика так романтика! На второй месяц ты от нее взвоешь, только поздно будет. Любовь-морковь пройдет, а дальше что?

Откуда она знает, подумала Карина, уже начиная уставать от этого монолога. У нее ведь нет детей, и пеленки она никогда вручную не стирала. Вот Саша стирал. И говорит, что готов это делать еще много раз.

— Как же можно себя обрекать на вечную нищету? — вдруг жалобно спросила Марина Станиславовна. — Для чего мама-то тебя растила, красавицу такую? Сама знаешь, его дети никуда от него не денутся, всю жизнь он будет их кормить и на две семьи жить, а тебе только остатки сладки перепадут. Ведь на ковырянии в моторах миллионов не заработаешь. Подумай, Карин! Может, ну его, этого Сашку! Хочешь родить — рожай, ты и с ребенком невеста хоть куда. Всем коллективом вырастим. А, Кариночка?

Карина вяло покачала головой. Она понимала, что разочаровала заведующую, которая, должно быть, всегда видела в смазливой сотруднице глянцевую героиню бразильского сериала и ожидала соответствующего развития сюжета. Боже мой, она стольких людей разочаровала! И у нее даже нет сил оправдываться, она сама уже не знает, хорошо или плохо то, что она сделала, потому что ее тошнит с утра до вечера. Не рвет, как при тяжелом токсикозе, а просто подташнивает, зато без перерыва, и от этого жизнь кажется противной и безнадежной, как осенний дождик. Даже Саша не всегда может вывести ее из этого состояния. Да и видит она его редко, с утра до ночи он вкалывает в мастерских. Может, права Марина Станиславовна? А ну как пройдет любовь-морковь, и что дальше?

А дальше она села на больничный, и они все-таки сняли квартиру, причем в хорошем доме, с консьержкой, домофоном и приличными соседями. Не кто иной, как Марина помогла им в этом. Дала телефон своего дальнего знакомого, который постоянно сдавал квартиру, но предупредила, что за его национальные пристрастия не отвечает.

Карине так надоели эти бесконечные кошки-мышки с квартиросдатчиками, что, позвонив Леониду Викторовичу, она его сразу предупредила:

— Имейте в виду — мы армяне!

— И что? — растерялся собеседник от такого напора.

— Это я на случай, если вам нужны только русские или только не Кавказ.

Когда Карину целый день тошнило, она на глазах теряла свое хваленое воспитание и могла наговорить лишнего, так что Саше даже приходилось ее сдерживать.

Но Леонид Викторович не обиделся, а рассмеялся.

— Карина, мне абсолютно все равно, хоть марсиане. Главное, чтобы вы платили вовремя. С этим, я надеюсь, проблем не будет. И еще — пожалуйста, не приводите в дом домашних животных, даже ненадолго. Особенно кошек, у меня на них дикая аллергия. Если на мебели останется шерсть, я не смогу войти в квартиру.

Никаких кошек они приводить не собирались. Но Карина впервые задумалась о том, как отнесется хозяин к появлению в доме маленького ребенка — ведь он сдавал жилье двум взрослым людям без детей. Как бы не оказаться им с младенцем на улице в середине лета…

— Давай доживем и до лета, и до младенца, — сказал Саша. Он старался ее успокаивать по мере сил, а сил было мало — он работал как каторжный и домой приходил фактически только поспать и поесть.

И все-таки это было счастье! Об этом думала Карина, когда убирала с утра ИХ квартиру, готовила обед, отбирала в стирку Сашины рубашки, пахнущие машинным маслом и здоровым мужским потом. В доме была стиральная машина, поэтому тереть руками пеленки ей не придется. Да и пеленок давно уже нет, вместо них детям покупают одноразовые подгузники и штанишки с кофточками или костюмчики-комбинезоны. Карина все это уже присмотрела в магазине. Она собиралась откладывать деньги на детское приданое, но мама ей сказала: «Даже не думай. Покажешь, что тебе нужно, и мы все купим. А деньги трать на овощи и фрукты, тебе нужно кушать витамины».

Первое время она скучала по суматошному салону и закадычным подругам, но потом привыкла к роли домохозяйки и затворницы. Скучно ей не было. Она задалась целью, чтобы дом ее блестел как стеклышко, — и добивалась своего, несмотря на тошноту и боли внизу живота, из-за которых врач велела ей сидеть дома и делать как можно меньше физической работы. Карина все равно делала домашнюю работу, но устраивала себе частые приятные перерывы перед телевизором с кружкой теплого молока или сока. У нее появились любимые передачи, которые прежде удавалось посмотреть только урывками. Оказывается, так здорово жить, когда тебя никто не дергает и не указывает, что делать. Никуда не спешить — это роскошь почище отдыха на Канарах. А когда Саша поздно вечером приходит домой, его глаза сияют ярче брильянтов из Парижа. И то, что происходит между ними ночью (почти каждую ночь, несмотря на усталость и предостережения врачей), интереснее любой оперы.

Девочки с работы иногда навещали ее, но расхаживать по гостям им было некогда — почти у всех были свои семьи. Да и она все реже забегала в салон «Золотая шпилька». С первыми морозами дороги покрылись льдом, и Карина, боясь упасть на улице, почти не выходила из дому.

В тот день Саша отвез ее в женскую консультацию, где врач обнадежила их, сказав, что опасный период заканчивается и скоро она сможет выйти на работу. Карина, впрочем, не особенно обрадовалась, привыкнув вольготно проводить время дома. Но никуда не денешься — им нужна была ее зарплата, Саша не мог один тащить на себе две семьи.

Потом он подвез ее до дома, проследил, чтобы она благополучно дошла до подъезда на своих каблуках, от которых не могла отказаться даже во время беременности, и отправился на работу. Десять дней праздников, с их катавасией на дорогах и количеством пьяных аварий, были для механика Саши самым хлебным временем.

Карина успела принять душ, выпить стакан свежевыжатого апельсинового сока, и начала вытирать пыль в спальне, когда раздался звонок в дверь.

В свое время Марина Станиславовна учила ее не открывать, если ты никого не ждешь. «Это Москва», — назидательно объясняла она. Но Саша, выросший в южном городе, где не все двери даже запирались, считал по-другому: «Если человек к тебе пришел, значит, ему что-то нужно».

Карина выбирала золотую середину — она не открывала, если не хотела никого видеть, и открывала, когда была не прочь пообщаться. В принципе, бояться здесь было некого: перед входом в дом сидит консьержка, которая не пустит никого чужого.

В этот раз она открыла машинально, погруженная в мысли о том, что она скоро пойдет на работу, а значит, надо выкроить денег на новую, просторную, но элегантную одежду.

На пороге стоял пожилой сосед из другого крыла. Карина знала, что он профессор и азербайджанец, они раскланивались в лифте, но знакомы не были.

В один из первых дней, надраивая квартиру, Карина наткнулась на балконе на какие-то странные листы — с текстом, написанным вроде бы по-русски, но совершенно непонятными словами. Она хотела их выбросить вместе с остальным бесполезным хламом, но Саша сказал:

— Это азербайджанский язык. У них раньше писали кириллицей. Тут на нашей площадке живет азербайджанский профессор, давай отдадим ему, может, это что-то ценное.

Карина сложила покоробленную от сырости пачку в углу встроенного балконного шкафа — и забыла о ней. Она спохватывалась, лишь когда случайно встречала азербайджанского профессора в лифте, но это бывало редко, и обычно они ехали не домой, а вниз.

Сейчас профессор стоял перед ней такой испуганный, что она и не вспомнила о злополучных листках.

— Извините, — произнес сосед, стараясь казаться спокойным, — у меня под дверью лежит человек. Мертвый.

Он повернулся и сделал настойчивый жест, словно предлагая ей пойти проверить, что он не врет. И тут же, не дожидаясь, зашагал обратно в свое крыло, как будто опасался, что мертвый куда-то денется и ему нечего будет предъявить в доказательство своей правоты.

Карина схватила с полочки ключи, выскочила из квартиры и побежала за ним. На площадке открылась еще пара дверей — видимо, профессор звонил в каждый звонок и, не дождавшись ответа, бросался к следующему.

— Вы уверены, что он мертвый? — спросила Карина на ходу.

— Я биолог, — нервно ответил профессор.

В сопровождении еще двух соседей — низенькой пожилой женщины в обтягивающем трико и плечистого молодого парня — они подошли к квартире профессора. Человек действительно лежал там, почти упираясь ногами в приоткрытую дверь. И он был мертв.

— Я первый раз его вижу, — сказал профессор, хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— А что же делать? — растерянно спросила пожилая женщина.

Карина вдруг обнаружила, что все смотрят на нее в ожидании ответа. А может, они просто смотрели, потому что она была в оранжевом шелковом кимоно, которое на серой лестничной клетке казалось ярким цветком и невольно привлекало внимание. Или думали, что она тут главная, потому что первая открыла дверь и направилась за профессором. Но Карине было некогда размышлять, почему именно ей предстоит принять решение. Тем более что решение было простым как валенок.

— Надо вызвать милицию, — сказала она.

Парень удовлетворенно кивнул, как будто проверял ее на правильность реакции, и снял с пояса мобильник.

Но она не ожидала, что приедет Барабас. Хотя, если подумать, иначе вряд ли могло быть, — ведь их дом находился в том же районе, что и салон «Золотая шпилька»: Марина Станиславовна специально искала ей квартиру поближе к работе.

Капитана Казюпу, которого в «Шпильке» за рыжую щетину называли Барбароссом, а чаще Барбосом или Барабасом, Карина знала давно. Он работал участковым уже несколько лет, после того как ушел с Петровки, не поладив с новым начальством.

Вначале он просто собирал с салона дань, как и с других подотчетных ему «точек». Но с того момента, как «Золотая шпилька» стала по совместительству детективным агентством и раскрыла несколько запутанных преступлений, отношения капитана с девочками из салона стали другими — ревниво-сотрудническими. Неугомонные бабы то и дело перебегали Барабасу дорогу, но зато великодушно позволяли ему пользоваться плодами своих расследований и зарабатывать одобрение начальства.

«Наверняка он решил, что я тоже тут что-то расследую, — сердито думала Карина. — Ну как же, если труп, то рядом кто-то из «Золотой шпильки», это уж непременно. Теперь начнет таскаться в салон и морочить девочкам голову. А я вообще ни при чем, я на больничном, и меня нельзя волновать, не то что трупы показывать. Нет, не зря Марина Станиславовна советовала никому дверь не открывать. Вот и заработала неприятности на свою голову».

Вечером ей позвонила Любочка. Карина добросовестно рассказала все, что знала, — то есть практически ничего.

Люба Дубровская работала в салоне «Золотая шпилька» парикмахером и была душой и вдохновителем их детективного агентства. Уже после первого их дела — о двойниках — участковый Барабас углядел в Любочке способного сыщика и именно ее считал своим главным конкурентом.

Но он был не прав. Во-первых, успех расследований «Шпильки» определялся не только Любочкиными талантами, но и слаженными действиями всего коллектива, где каждый — точнее, каждая всегда была готова помочь подруге хоть советом, хоть сбором разведданных. А во-вторых, конкурировать с участковым они не собирались, просто жизнь вдруг стала подкидывать им одну за другой загадки и тайны, которые просто невозможно было бросить нераскрытыми, как грибы посреди опушки, — девать некуда, но не сорвать нельзя.

Насколько знала Карина, уже два месяца никаких преступлений в их поле зрения не совершалось, и Любочкины дедуктивные мозги находились «на просушке», отчего она очень страдала. Потому понятна была ее реакция на явление в салон Барбоса, который, конечно, Карине не поверил и пошел «колоть» свою приятельницу Марину Станиславовну, выясняя, почему ее «красавицы» опять оказались около свежего трупа.

Любочка была огорчена скудной информацией, но виду не подала, велела Карине «держать руку на пульсе» и очень обрадовалась, узнав, что она возвращается на работу. На прощанье Люба посоветовала ей пообщаться с вахтершами, которые всегда все знают, и послушать, нет ли у них своих версий совершенного убийства.

— Люб, я посмотрю, — без энтузиазма ответила Карина, поскольку зря обещать ей не хотелось. Она вовсе не собиралась беседовать с любопытными бабками, для которых она, Карина, представляет такой же объект перемывания косточек, как и остальные жильцы, — а то и больше. Только сегодня, когда Карина сдавала деньги на приобретение камеры наблюдения, та самая похожая на кролика тетка, которая орала на профессора, спросила ее про национальность. Не так, конечно, в лоб, но достаточно бесцеремонно. Что-то вроде: «Вы из тридцать девятой? А вы тоже цыганка?» Почему «тоже» Карина не поняла и в другое время ответила бы просто «нет» или еще как-нибудь односложно. Но в эпоху всеобщей охоты на ведьм и ваххабитов не стоило вызывать лишних подозрений, поэтому она улыбнулась лучезарнейшей из своих улыбок, используемых для самых вредных клиентов, и сказала:

— Нет. Я армянка.

Громко сказала, с гордостью и совершенно без акцента. Так что сама осталась довольна.

Бабка с кроличьими глазами, похоже, не могла скрыть разочарования. Даже не разочарования, а сожаления. Ей так жаль было Карину. Такая красивая, молодая, элегантная — а надо же…

Интересно, если бы она оказалась цыганкой, было бы лучше?

Потом вахтерша еще больше скосила глаза и пропела:

— Вы так хорошо и чисто говорите по-русски. Я бы никогда не подумала… Я ездила в Ереван в семьдесят пятом году. Такой прекрасный город!

— А я, к сожалению, ни разу там не была, — в тон ей ответила Карина. — Я выросла в Москве.

— A-а, понятно, — закивала тетенька. — А ваш муж тоже из Армении? Ну, он-то как раз похож.

Карина решила, что на этом их содержательное общение можно закончить. Тем более что наконец появился Саша, который звонил семье в Ереван, пока она тактично ждала его в вестибюле.

Да, теперь у них будет еще и камера. Карина, которая в последнее время смотрела и слушала новости, видела по телевизору репортаж о том, что скрытыми камерами постепенно будут оборудованы все московские дома. И даже будто бы вахтеры смогут слышать, о чем говорят люди у подъезда. К последнему утверждению Саша, разбиравшийся в технике и электронике, отнесся с сомнением.

Карина больше верила Саше. А потому ей не понравился репортаж о бдительной вахтерше, которая благодаря прослушивающей камере помогла задержать торговцев наркотиками, обделывавших свои темные делишки прямо под окнами честных граждан. Если такой камеры в природе нет, то и подвига вахтерши не было, а значит, он придуман, чтобы внушить мнительным москвичам: не шали, Большой Брат слышит тебя. Вернее, в данном случае не Большой Брат, а маленькая сестра.

И у этих «сестер», зачастую подглядывающих, подслушивающих, задающих бестактные вопросы и устраивающих скандалы на лестничных клетках, она должна выяснять их версии происшедшего? Да от этих версий завянут уши и лопнет голова, и вообще ей нельзя волноваться.

Карина решила, что лучше она сама поразмыслит над тем, откуда под дверью профессора оказался труп. Она налила себе горячего молока с несколькими крупинками растворимого кофе — ну хоть четверть ложечки можно? — и приготовилась рассуждать системно. Так учила их Любочка, которая сама переняла эту науку от Сережи Градова, мужа их второй парикмахерши Наташи.

Системность помогала плохо. Выяснилось, что у нее есть целая обойма вопросов и гораздо меньше ответов.

Первый вопрос: а было ли вообще убийство? Люди иногда умирают внезапно, например от сердечного приступа.

Ответ: было, иначе Барбос не сделал бы стойку до неба, не опрашивал бы соседей, не вызывал опергруппу. И в салон бы не побежал.

Второй: был ли неизвестный убит у них на этаже, в том месте, где его нашли, или же тело откуда-то принесли? Опытный сыщик, например Барабас, мог бы определить это по положению трупа. Наверняка он и определил, но Карине об этом не скажет. Стоп! Милиционер ведь осматривал квартиру Мурата Гусейновича — значит, предполагал, что труп вынесли оттуда. Или искал орудие убийства. Хотя нет, он объявил, что это осмотр, а не обыск…

Короче, ответа нет.

Третий: чем и как его убили? Крови на полу вроде не было. Опять же, Барабас это знает, но что толку? Может, натравить на него Марину Станиславовну, пусть выясняет? Хотя Любочка наверняка уже дала заведующей такой задание.

Вообще приятное занятие — сидеть одной дома и размышлять, кто убил человека у тебя на лестничной площадке. Карине даже стало не по себе. Кстати, заперла ли она дверь после того, как все разошлись? В такой суматохе могла и забыть. А ведь вполне возможно, что убийца еще находится где-то рядом или… или даже живет в одной из соседних квартир! При этой мысли Карине стало холодно и она почувствовала подступающую к горлу уже привычную тошноту. Почему она раньше не задумалась, что, если в подъезде совершено убийство, то и ей грозит опасность? Неужели потому, что с легкой руки Любочки и других подруг по «Шпильке» она привыкла в игре «сыщик-ищи-вора» играть роль сыщика, того, кто догоняет, а не убегает? Но ведь преступник-то не знает, что Карина принадлежит к славному детективному агентству. Для него все вокруг — жертвы…

Хватит ныть, одернула она себя. Представь, что твой ребенок уже родился, лежит в кроватке, а ты сидишь рядом и дрожишь, думая о том, что вас обоих могут убить. Что толку от твоих догадок? Встань и проверь замок.

Карина встала и прошла в коридор, на ходу растирая ледяные ладони, хотя в квартире было тепло. Взялась за ручку двери, но подумала, что открывать ее, даже на секунду, на пробу, слишком страшно. Протянула руку к рычажку замка, чтобы повернуть его еще раз, пусть даже будет лишний, — не помешает.

Звонок прямо над ее головой ударил с такой силой, что она в панике едва не бросилась обратно в комнату. Неужели это тот самый звук, который из глубины квартиры кажется таким нежным и мелодичным? Весь коридор гудел от его раскатов. Кто это звонит? Кто еще мог прийти к ней?

Опасаясь случайным шорохом выдать свое присутствие в квартире, Карина посмотрела в глазок. Темнота! Непрошеный гость залепил глазок, чтобы она его не увидела! О господи, да ведь они с Сашей сами закрыли глазок, не подумав, когда вешали на дверь рождественский веночек. Что же теперь делать? Не отвечать, не открывать? А если дверь не заперта? А если за ней — убийца?..

Снова грянул звонок, оставляя в воздухе тонкую звуковую пыльцу. Карина облизала разом пересохшие губы. На глаза ей попался тяжелый хозяйский рожок для обуви. Эта металлическая штука могла бы стать орудием самообороны… если б Карина понимала, как ею обороняться и как вообще люди обороняются. Она чувствовала, что звонки будут продолжаться. Тот, кто стоит там, за дверью, знает, что она дома, и он не уйдет. Он будет звонить, пока у нее не сдадут нервы и она сама не откроет. «По ком звонит колокол…» — пронеслось в ее голове. «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол…»

— Смотри, — сказал Севка, — это Потапов!

Валя лениво оглянулся.

Они ходили по фотовыставке, открывшейся месяц назад и широко разрекламированной по всему городу. Выставка была чудовищной. Сева отмечал это почти у каждого экспоната со смешанным чувством удовлетворения и обиды. Удовлетворение происходило от гордого понимания, что он может лучше. В десять, в сто и в тысячу раз лучше, чем эти пустозвоны, бездарные работы которых были развешаны по голубоватым стенам. А обида была неизменным привкусом гордости, поскольку все-таки не его профессиональные, а их бездарные работы висели в зале, грамотно подсвеченные с потолка. И он, который может лучше, платит деньги за билет, чтобы попасть в этот престижный зал и посмотреть на их фотографии — а не наоборот.

Посетителей на выставке было немного: видимо, публика успела оценить ее качество, и народ проголосовал ногами. Это, с одной стороны, утешало, хотя с другой — чужое бесславье не добавляет собственной славы. Да и как можно добавить то, чего нет?

В общем, настроение колебалось от «ничего» до «сносно», пока в дверях не появился Потапов — кудлатый, толстый, стремительный, увешанный кофрами, в жилетке с кучей карманов, негласной униформе фотографов всего мира. Вот тут настроение у Севы упало ниже нуля, и он даже пожалел, что окликнул Вальку, чтобы показать ему великого художника нашего времени. Тем более что Валентин все равно не в состоянии оценить масштаб этой личности.