Сверху видно всё

Профессор и Джафар осторожно подняли ее на ноги. Голова бессильно клонилась вниз, а боль в теле не проходила, постепенно сосредоточиваясь внизу живота. Ее тошнило и очень хотелось лечь, вытянуться, прижать руки к животу. Надо добраться до квартиры, вяло подумала Карина.

— Карина, вы можете идти? — спросил испуганный Кабиров. — Подождите, вам лучше, наверное, сесть.

Карина хотела отрицательно помотать головой, но побоялась нового приступа тошноты и слабости. Она сделала шаг, пытаясь освободиться из чужих рук, и, к собственному удивлению, удержала равновесие. Мурат Гусейнович стоял очень близко, готовый ее подхватить. На его щеке краснела широкая царапина, волосы были еще более всклокочены, чем обычно. Джафар отошел и наклонился над чем-то, что при более пристальном рассмотрении оказалось неподвижным «инквизитором». Он повернулся к профессору, сказал что-то по-азербайджански и флегматично добавил по-русски, но с таким чудовищным акцентом, что Карина не сразу его поняла:

— Дэвушка. Чем эму дэвушка помышала? С мужщынами бы ваивал, шакал.

— Джафар вас спас, — виновато пробормотал профессор. — Я бы не справился. Простите меня, Карина.

Карина кивнула и сделала еще шаг по направлению к выходу. Домой, домой, все остальное потом. Боль в животе скрутила внутренности, и она еле передвигала ноги.

Еще и еще шаг. Руки не слушались, и она не смогла открыть дверь. Кабиров подошел, щелкнул замком. Вот и площадка. Совсем немного. Карина шагнула и скорчилась, согнулась пополам. Болело так, как будто внутри работала мясорубка. Но все-таки она шла, она продвигалась все ближе к своей двери.

— Карина, стойте! — откуда-то издалека крикнул Кабиров. — Стойте, вам говорят!

Он подбежал сзади и поддержал ее как раз вовремя — боль едва не швырнула ее на пол.

— Вы что, беременны? Вам надо в больницу! Молчите, я вызову «скорую». Джафар!

В глазах потемнело, и Карина с облегчением опустилась прямо на грязный пол лестничной клетки. Перед ней на бледно-желтом кафеле растекались пятна крови. Это от того убийства, подумала она, здесь лежал убитый человек. Слово «убитый» с невыносимым звоном рассыпалось на тысячу кусков. Белые осколки этого слова, продолжая звенеть, летели на черную гладь реки и таяли. Река была теплой, Карина плыла по ней, и река вытекала из нее.

Кабиров стоял на берегу реки с телефонной трубкой и что-то говорил, но слова тонули в тумане, оставляя только эхо:

— Скорая-орая-рая… Срочно-рочно-очно…

— Скорая? Срочно, у женщины кровотечение! Пишите адрес! Нет, когда еще приедут, не успеют… Джафар, ты на машине? — крикнул он по-азербайджански. — Бросай этого и беги сюда! Ее надо в больницу, прямо сейчас. Дай одеяло какое-нибудь и вызови лифт.

Говорят, перед смертью даже самые безнадежные больные приходят в сознание, чтобы рассказать близким, где спрятаны деньги и зарыты сокровища. Карина так и не могла впоследствии вспомнить, при каких обстоятельствах, когда и где назвала профессору телефон автомастерской. Но факт, что, когда ее под капельницей повезли в отделение, белый как простыня Саша уже стоял в приемном покое рядом с Муратом Гусейновичем и молчаливым Джафаром.

— Ничего, — пророкотал Кабиров, успокаивающе похлопав соседа по спине, — бывает. У меня трое детей и четверо внуков, знаете, сколько я беременностей пережил. И всегда какие-нибудь приключения, ни один просто так на свет не появился. Лучше б сам рожал, честное слово.

Саша покачал головой. По его щекам текли слезы, и он их не вытирал. Руки были в машинном масле, которое он не успел смыть, когда бросился в больницу к Карине.

— Я спрашивал у Бога, зачем нам столько трудностей. И Бог мне отвечал — это не трудности, это награда, а трудности будут впереди. Но почему они выпали ей? Ведь это я во всем виноват!

Мурат Гусейнович возразил:

— За Бога ничего не скажу, а я вот спрашивал у Саидова. Знаете, кто такой Саидов? Это тоже бог, но только в акушерстве. Он сказал, что надежда есть, а если так сказал Саидов, то почему мы не должны ему верить? Ведь не случайно я повез ее в эту больницу, на пятнадцать минут дольше, зато под крылом у Бога. Все, что можно, он сделает. Давайте поедем домой, а, Саша?

Он повернулся к Джафару и что-то ему сказал. Джафар ответил сквозь зубы несколькими словами, похожими на плевок. Саша только сейчас обратил внимание на этого дикого азербайджанца, и совершенно непроизвольно шерсть у него на загривке встала дыбом, а клыки оскалились. Враг напротив тоже ощетинился и принял боевую стойку. Всего на один миг, потом они снова вернулись в цивилизованное состояние, стали людьми в пальто и ботинках, мужчинами, которые готовы воевать при необходимости, но не здесь и не сейчас.

Презрительная реплика Джафара была понятна без перевода: одно дело везти в больницу беременную женщину, и совсем другое — помогать ее армянскому мужу, чтоб он сдох, как собака, под забором. При всем уважении к профессору.

Глава 3

В БОЙ ИДУТ ОДНИ СТАРИКИ

Ольга Васильевна любила ночные дежурства. Как и многие пожилые люди, она легко переносила нехватку сна; ей было вполне достаточно немного подремать прямо на стуле, а уж если она могла иногда пристроиться на диване в вахтерке и поудобнее уложить ноги, то чувствовала себя просто шикарно. Но сначала она просто отдохнет от шума и суеты, посмотрит телевизор, попьет чай с кусочком вафельного торта, и никто ей не помешает — ни настырная Изольда Ивановна, ни жильцы, которых после двенадцати ночи не так много даже в праздничные дни.

Она посмотрела ночные новости, снова поахала над катастрофой в Южной Азии, где уже обнаружились погибшие россияне, и переключилась на программу, транслирующую демонстрацию мод. Показывали модели «от кутюр», как объяснила за кадром дикторша. Ольга Васильевна не знала французского языка и полагала, что «кутюр» — это фамилия модельера или собирательное название художников, которые придумали эти наряды, как говорят: «от Диора», «от Кардена», «от Кутюр».

Показы мод она любила, хотя никогда мысленно не примеривала на себя роскошные одежды, в которых щеголяли манекенщицы. Наоборот, ей было от души жаль светских дам и девиц, вынужденных напяливать на себя эти сверкающие, невероятно узкие — или наоборот, широкие, как абажуры, — платья, огромных размеров шляпы и высоченные каблуки. Конечно, это красиво, что и говорить, но ведь красоту можно оценить только со стороны, когда смотришь на девушку в изысканном наряде из зрительного зала или, например, по телевизору. Так что красота модной одежды — это для зрителя, а тому, кто ее носит, достаются только мучения. Недаром же говорят: жертва моды.

У Ольги Васильевны за всю жизнь едва ли набралось бы с десяток платьев, которые можно было назвать не то что роскошными, а просто красивыми. Детство ее выпало на военные и послевоенные годы, потом была студенческая нищета, рождение детей, самоотверженные старания вырастить их на две инженерские зарплаты. Но никогда она не завидовала богатым людям, особенно тем, про которых в последние годы стали показывать сериалы и светские хроники. Ведь это они расхаживают перед ней на каблуках, красятся, причесываются, наряжаются, потеют, крутясь перед камерами, — чтобы доставить удовольствие ей, сидящей у телевизора в теплых носках и удобных растоптанных тапочках, со стаканом горячего чая и вкуснейшим шоколадно-вафельным тортом! Как говорится, почувствуйте разницу и поймите, кто тут кому должен завидовать.

Этот жизнерадостный взгляд на вещи она переняла у покойного мужа, который отличался необычайно миролюбивым и спокойным характером. Желая сделать ей подарок, он обычно брал билеты в кино и говорил, например: «Сегодня нас будет развлекать сам Смоктуновский!»

Чтобы не вспоминать, как муж Леша в одночасье умер от инсульта, Ольга Васильевна постаралась сосредоточиться на модном показе. Демонстрировали зимнюю одежду. Рослые девушки, профессионально виляя бедрами, ходили по подиуму в коротких шубках, выставляя на обозрение длинные ноги в высоких сапогах на шпильке. Ольга Васильевна опять пожалела тех дурочек, которые, гоняясь за модой, будут носить это безобразие в московскую зиму: такие шубейки не спасут от морозов, а на шпильках в гололед ходить невозможно. Она вспомнила, что примерно так же одевается Карина — правда, шубка у нее подлиннее, почти до колен, зато каблуки высокие и тонкие, как иголки.

От Карины ее мысли перешли к салону «Золотая шпилька», где она побывала вчера днем. Надо же, участковый был прав: Карина и ее подруги по работе действительно детективы. Особенно ее поразила Любочка, которая, быстро орудуя ножницами и расческой (Ольга Васильевна решила, что не станет являться в салон только для разговора, как бедная родственница, и может один раз позволить себе дорогую стрижку), задавала удивительно точные и дельные вопросы. А потом она быстро и четко изложила другим девушкам суть дела и распределила обязанности по расследованию. И подстригла вахтершу, между прочим, очень здорово!

Ольге Васильевне тоже досталось поручение — собирать сплетни и слухи. Занятие не из приятных, но она же понимает, что важная информация может прийти из самых неожиданных источников. В этом смысле ее напарница Изольда Ивановна — просто кладезь сокровищ, тем более что она старшая по дому и знает подноготную всех жильцов. Завтра, когда Изольда явится ее сменять, Ольга Васильевна не уйдет сразу, а посидит и послушает ее рассуждения. Вот если бы еще знать, о ком из жильцов надо собрать сведения, было бы легче. Но про Мурата Гусейновича Ольга Васильевна и так знает достаточно, Карина не в счет, а больше никто в этой истории не замешан.

Размышляя о своей роли в расследовании убийства и появления трупа на лестничной площадке, Ольга Васильевна незаметно задремала, откинувшись на спинку стула. Проснулась она от стука остановившегося лифта. Этот звук, практически постоянный в дневное время, среди ночи раздался громко и неожиданно. Ольга Васильевна встрепенулась и открыла глаза. Телеэкран тихо гудел, показывая лишь разноцветные вертикальные полосы, которые ее муж называл пижамой: «Смотри, уже первый канал пижаму надел, спать пора».

На круглых настольных часах было без четверти четыре, а заснула она, вероятно, около часа ночи. Интересно, кто это решил покататься на лифте в столь неподходящее время?

Двери лифта между тем разъехались, по вестибюлю зазвучали неторопливые шаги. Выглянув в окошко, Ольга Васильевна увидела пенсионера Юрия Павловича, который шел к выходу с небольшим рюкзаком на одном плече. Тоже мне, путешественник!

— Юрий Павлович, вы куда это, никак за грибами? — решилась пошутить вахтерша Морозова, хотя обычно она не задавала жильцам таких бесцеремонных вопросов. Это была прерогатива Изольды Ивановны, стремившейся на каждом шагу проявлять бдительность.

— В пансионат еду, — ворчливо ответил пенсионер.

— А что ж это среди ночи? Да и на чем вы поедете? — не унималась Морозова. Ничего не поделаешь, чтобы все знать, надо быть немножко Изольдой.

— Машину прислали, — сказал Юрий Павлович, останавливаясь перед окошком, хотя вовсе не обязан был отвечать на назойливые вопросы, — по нашим ветеранским каналам. А ехать далеко, в Сергиев Посад, вот и отправляюсь с ранья. Все равно сон стариковский недолгий. Вот и ты же не спишь.

— Ну, счастливо вам отдохнуть, — пожелала Ольга Васильевна.

Пенсионер хлопнул дверью, а она встала, потягиваясь, разминая затекшие от долгого сидения косточки. Везет же людям! Кто бы ей дал путевку в санаторий, хотя и среди зимы, да еще машину прислал. Она бы тоже, пожалуй, вскочила ночью ради такого счастья.

Пенсионер был прав про недолгий стариковский сон — спать действительно больше не хотелось. Ольга Васильевна пошла ставить чайник, по дороге размышляя о том, что забота о ветеранах сейчас хоть куда — подают персональную машину и везут в ночное время аж до самого Сергиева Посада. Это почти три часа, как раз к утру Юрий Павлович и доберется. А внимание к ветеранам понятно — осталось их совсем немного, и с каждым годом становится все меньше, уходит военное поколение…

Она задумалась, сколько лет может быть Юрию Павловичу. Никак не меньше семидесяти восьми, даже если восемнадцать ему исполнилось в последний год перед Победой. Сейчас все уравнены в правах, даже те, кто по молодости успел повоевать лишь несколько месяцев. И правильно: война — она и есть война. А он выглядит совсем неплохо и живет один, справляется без посторонней помощи. А может, ему кто-то помогает, об этом наверняка знает Изольда.

— Юрий Павлович — это с пятого этажа? Грибоедов? — уточнила Изольда, к которой она утром как бы между делом подкатила с вопросами. — Такая у него фамилия знаменитая, представьте себе. Да, он часто ездит в военный санаторий или пансионат. Машину ему прислали, надо же! Ну, у них, у афганцев, на это возможности есть.

Поймав удивленный взгляд Морозовой, она удовлетворенно кивнула:

— Ну да, он афганец, бывший офицер, воевал в Афганистане. А вы что думали?

— Я думала, он ветеран войны, — растерянно пробормотала Ольга Васильевна.

— Правильно. Он и есть ветеран войны в Афганистане. По закону солдаты и офицеры, исполнявшие свой интернациональный долг в зоне военных действий, пользуются теми же льготами, что и ветераны Великой Отечественной войны. Я считаю, что это правильно. Страна их послала туда, в них стреляли, убивали, ранили. За это положены льготы.

— Так он, выходит, не старый! — протянула Морозова. — И не пенсионер?

— Пенсионер. Получает военную пенсию. Я же говорю, бывший офицер, они на пенсию выходят рано. Кстати, он и не особенно молодой, лет ему около шестидесяти, примерно как нам с вами.

— Он иногда все лето в каких-то санаториях проводит, — с удовольствием развивала свою мысль Изольда Ивановна. — Я ему говорю: «Юрий Павлович! Сдали бы квартиру, все равно простаивает». Нет, говорит, не хочу чужих в свой дом пускать. Ну и зря, я считаю, был бы хоть какой доход.

— Кому же можно сдать квартиру на три месяца? — усомнилась Ольга Васильевна.

— Ой, да что вы говорите! Кому угодно! Мало ли приезжает сезонников или каких-нибудь узбеков с дынями. Снимут за милую душу!

Ольга Васильевна уже собиралась уходить, поскольку разговор становился непродуктивным, но последняя реплика Изольды навела ее на новую мысль.

— А ведь в нашем доме много квартир сдается, — сказала она, снова присаживаясь.

— Достаточно, — согласилась Изольда, — портят дом. Снимают-то сейчас в основном все приезжие, да с Кавказа. Вот Леонид Викторович, я вам позавчера про него рассказывала, у которого армяне живут…

«Точно, она же рассказывала, — подумала Ольга Васильевна, припоминая какой-то винегрет из дочери, швейцарца и цыган. — Это я просто не слушала, не знала, что может пригодиться. Любочка просила ту начальницу свою выяснить, кто жил раньше в Карининой квартире. А жили там цыгане. Вряд ли у них могли оказаться азербайджанские листовки. Хотя кто их знает…»

— Вот он только нацменам сдает, — продолжала Изольда Ивановна. — Причем принципиально. То цыгане были, теперь вот эта армянская пара. Поразительно! Я его как-то спросила так, между нами, — он приходил за домофон платить. Я говорю: «Леонид Викторович, почему вы это делаете? Такой интеллигентный мужчина, прямо аристократ. Неужели вам нравится, что в вашей квартире непонятно кто живет?» И он знаете что ответил? Я, говорит, с русского человека, со своего брата, денег брать за проживание не могу, совесть не позволяет. А с этих — запросто. Вы ведь меня понимаете, Изольда Ивановна? Вот как!

— Ну а вы? — не выдержала Ольга Васильевна.

— А я ничего не сказала. Разве это мое дело? Его квартира, хозяин — барин. Но для меня все нации равны. Муж мой был казахом, на мусульманском кладбище похоронен, такая была его последняя воля. Я и на могилу сходить не могу, женщин туда не пускают, — она подавила вздох. — Но знать происхождение человека надо! У каждого свои национальные особенности, привычки. Есть нации миролюбивые, есть агрессивные, есть жуликоватые, есть лживые… Если знаешь, от кого чего можно ожидать, значит, тебя не застанут врасплох. Поэтому я всегда говорю: бдительность!

«Ну, поехала, — сокрушенно подумала Ольга Васильевна. — На минуточку стала человеком, мужа вспомнила, и тут же опять. Казах, надо же! А она мне казалась такой националисткой, что дальше ехать некуда. Впрочем, казахи, наверное, считаются миролюбивой нацией. Интересно, куда Изольда Ивановна относит русских?»

Но слушать мнение старшей по дому о каждой нации в отдельности у нее уже не было сил.

Интересно, размышляла она по дороге домой, почему ей казалось, что Юрий Павлович — глубокий старик? Просто по инерции: слышала, что он ветеран и пенсионер, а сама толком и не вглядывалась. Правильно писал Козьма Прутков: если на клетке со львом видишь надпись «буйвол», не верь глазам своим. А мы привыкли к стереотипам. Вот бдительная Изольда на ее месте непременно обратила бы внимание на слишком молодого ветерана. Ведь шестьдесят лет или почти восемьдесят — огромная разница. Это молодые не различают возраста тех, кто старше, для них после сорока все бабушки и дедушки. Хотя Ольга Васильевна в возрастах сама путалась, потому что выглядела лет на десять моложе своих шестидесяти двух. И уж во всяком случае моложе этого Грибоедова.

А ведь он сам как будто старается казаться старше, вдруг вспомнила она. Ходит сгорбившись, волочит ноги и все время щурится, кривит лицо, словно хочет прибавить себе морщин. Немудрено было ошибиться. Интересно, для чего ветерану-афганцу притворяться ветераном-фронтовиком? Для пущего уважения?

Что-то слишком подозрителен этот тихий пенсионер Юрий Павлович, заволновалась Ольга Васильевна и пожалела, что после смены не зашла к Карине. А может, не теряя времени, заехать прямо в парикмахерскую и поделиться своими соображениями с умненькой Любочкой? Или отправиться к дочери и внукам, у которых она не была уже неделю?

Ольга Васильевна решила положиться на судьбу: какой автобус придет первым, туда она и поедет. Первым приехал автобус, которым ближе всего было добираться до дома. Вот и хорошо, подумала вахтерша Морозова, чувствуя, как устала за эту ночь и как здорово будет сейчас лечь на свою кровать и покемарить пару часиков. А потом, со свежими силами, отправиться в парикмахерскую и уже оттуда к дочке.

Но она так и осталась на остановке и дождалась автобуса до парикмахерской, который пришел через целых двадцать минут. В салон она вошла вместе с мастером Наташей, в тот раз ей не понравившейся, показавшейся слишком холодной и высокомерной. Она и сейчас улыбнулась Ольге Васильевне улыбкой Снежной королевы, вежливо пропуская ее вперед.

Любочка, к счастью, была на месте. Она причесывала полненькую маникюршу Вику, а заведующая сидела за столиком администратора, сложив руки перед собой. Все трое внимательно слушали мужчину, который развалился в низком кресле, выпирая из него руками, ногами и боками, как тесто из квашни. Наташа сзади схватила Ольгу Васильевну за локоть и прижала палец к губам, но было поздно: капитан Казюпа обернулся, увидел вахтершу Морозову и грозно прищурился.

— А я с клиенткой! — простодушно воскликнула Наташа, теперь подталкивая Ольгу Васильевну вперед.

Барабас хлопнул себя по коленке и рассмеялся.

Виктор Семенович Казюпа пришел в «Золотую шпильку» сдаваться. Так он это определил про себя; «красавицам» же заявил, что вынужден «разгласить тайну следствия в интересах следствия». Девушки вежливо промолчали, хотя все прекрасно поняли: официальное расследование застопорились, и Барбос обращается к ним за помощью. Причем помощь нужна ему срочно, просто позарез, не зря он прибежал в середине дня, рискуя застать салон, полный народа. На его счастье клиентка была только у Лены, а у нее в кабинете достаточно было закрыть дверь, чтобы не слышать, о чем говорят в салоне.

Рассказ капитана занял довольно много времени, потому что Любочка, Вика и Марина Станиславовна, не сговариваясь, решили не показывать ему, что уже знают кое-что о трупе у дверей азербайджанского профессора. Правда, Казюпа поверил в это плохо, хотя ему повторили несколько раз самыми честными голосами, что Карина на больничном, в салон не заходит, а в доме, где совершено преступление, она действительно снимает квартиру. Если она и оказалась рядом с трупом, то чисто случайно, и подруг об этом в известность не ставила. Такие совпадения случаются чаще, чем принято думать. Конечно, если Виктор Семенович попросит их подключиться к расследованию, Карина тоже сможет помочь.

Капитан махнул рукой, понимая, что баб не переспоришь, и начал с самого начала. В результате они услышали много ценных вещей, которые не могли выяснить своими любительскими методами ни Карина, ни Ольга Васильевна.

Итак, труп, найденный на седьмом этаже, около сорок второй квартиры, где проживал профессор Кабиров М. Г., принадлежал студенту Педагогического университета Всеволоду Юрьевичу Грищенко, 1983 года рождения, неженатому, несудимому, непривлекавшемуся. Определить это было проще пареной репы — в кармане убитого лежал именной студенческий проездной на метро. В морге его опознали родители, они же назвали единственного друга Грищенко — Валентина Красильникова, тоже студента, но экономического института имени Плеханова. Больше ничего узнать у родителей не удалось — по их словам, сын уже несколько лет жил один, в квартире, доставшейся в наследство от бабушки, заходил к ним редко и в свою жизнь их не посвящал. Из его увлечений они смогли назвать только фотографию.

То же самое подтвердил Валентин Красильников, который последний раз встречался с Грищенко около двух недель назад, мельком, на улице, и тот будто бы сказал, что у него скоро будут «хорошие новости». Красильников считал, что речь идет о каких-то профессиональных успехах в фотографии, поскольку ничто иное для Всеволода значения не имело. По словам друга, Сева был одержимым и довольно талантливым фотографом, однако известности не достиг.

Что касается личности убитого, то больше ничего особенного милиции выяснить не удалось. Грищенко и в самом деле жил очень замкнуто, никаких друзей и приятелей, кроме Валентина, не имел, а если имел, то никого не посвящал в эти связи. Неизвестно также, была ли у него девушка. Однокурсники (по большей части однокурсницы, ибо педагогический был традиционно женским вузом) С трудом могли вспомнить о нем что-то, кроме того же увлечения фотографией. К женскому полу он был равнодушен, слыл снобом, потому что на просьбы щелкнуть товарищей по университету всегда отвечал заносчивым отказом.

Теперь по факту самого убийства. Смерть наступила в результате поступления в организм сильно завышенной дозы героина. На локтевом сгибе покойного обнаружен след от свежей инъекции. Экспертиза подтвердила, что Грищенко употреблял наркотики, хотя тяжелым наркоманом не был — характерных изменений в его организме не обнаружено. Однако в желудке найдены остатки клофелина, что ставит под сомнение версию о банальной передозировке. Скорее всего жертву сначала одурманили, а затем вкатили ей, как говорят наркоманы, «золотой укол».

В пользу убийства говорит и картина, которую оперативники застали в доме Грищенко. Комната была засыпана обгоревшими фотографиями и негативами; практически весь архив фотографа уничтожен. Эксперты определили, что бумаги и пленки сначала подожгли, потом затушили и что-то в них искали, и, наконец, снова жгли, на этот раз дотла, и после этого потушили огонь.

Но самое главное — молодой человек был убит у себя дома! На его одежде даже были найдены следы копоти. В связи с этим его появление под дверью профессора Кабирова на другом конце города выглядит абсолютно необъяснимым. По логике вещей, убийца или убийцы должны были оставить труп на месте преступления и попытаться представить дело так, что Грищенко сам вколол себе наркотик. Не исключено, что эта попытка была бы успешной — вряд ли на Петровке стали бы детально исследовать содержимое желудка наркомана. Сгоревший архив выглядел бы тогда как последствие пожара от непогашенной сигареты или свечки. Однако бумаги демонстративно перевернуты вверх дном, а тело жертвы вывезено и брошено на чужой лестнице.

Некоторый свет, возможно, мог бы пролить на произошедшее сам профессор Кабиров, но он утверждает, что не знаком с потерпевшим и не знает, кто мог бы захотеть подвести его под подозрение в убийстве. Ни завистников у него нет, ни врагов за всю жизнь не нажил, на этом стоит. Профессор — мужик крепкий, старой закалки, и сбить его с показаний не удается. Это поколение с детства готовили к допросам в НКВД, заключил капитан то ли с восхищением, то ли с досадой.

В этот момент и вошли Наташа с Ольгой Васильевной.

— Ба, знакомые все лица, — усмехнулся участковый. — Здравствуйте, здравствуйте, уважаемая Ольга Васильевна.

— Здравствуйте, Виктор Семенович, — как ни в чем не бывало ответила вахтерша Морозова, догадавшись, что ее знакомство с детективным агентством «Золотая шпилька» нужно почему-то скрывать, а почему — девочкам виднее. — Не ожидала вас тут встретить. А я вот постричься зашла, записаться к мастеру.

— А вы, однако, модница, Ольга Васильевна, — покачал головой милиционер. Он уже перестал хихикать, только глаза смеялись. — С такой прической — и снова стричься. Браво!

Морозова с опозданием вспомнила, что только вчера ее замечательно подстригла Любочка. Даже Изольда Ивановна обратила благосклонное внимание на ее прическу и спросила, где это так хорошо укладывают и дорого ли. Ольге Васильевне пришлось наврать, что к дочке на дом приходила парикмахерша, а заодно и ее привела в порядок за полцены. Не хватало еще наводить Изольду на салон. Достаточно того, что участковый тут торчит неизвестно зачем.

Да, фиговый из нее конспиратор.

— Конспиратор из вас плохой, Ольга Васильевна, — словно подслушав ее мысли, сказал капитан. — Вот сыщик вы, пожалуй, отличный. Садитесь, вы ведь наверняка со свежими новостями.

Ольга Васильевна посмотрела на Любочку. Она улыбнулась и кивнула: можно говорить.

Наташа, уже успевшая переодеться, взяла у Морозовой пальто. Ольга Васильевна присела около чудесного итальянского столика и настороженно взглянула на участкового.

— Новости мои такие, — сказала она. — Тот пенсионер, который зашел вместе с парнями… Ну, вы еще думали, что они притащили убитого… его фамилия Грибоедов. Он оказался не пенсионер. То есть пенсионер, но не такой. И не ветеран.

— Он афганец, — подтвердил Казюпа, — это нам известно. Я с ним беседовал в тот же день, когда был обнаружен труп. На парней он не обратил внимания, как они за ним вошли в подъезд, не заметил, наверх ехал в другом лифте. И вообще с соседями не знаком, поэтому спрашивать его, кто из этого дома, а кто нет, бесполезно. Целый час плакался, какая у него маленькая пенсия.

— Пенсия маленькая! — фыркнула Ольга Васильевна, обиженная, что ее информации не придали большого значения. — Сам то и дело ездит в разные санатории. Вчера ночью аж машину за ним прислали. И почему это он притворяется стариком? Он не старше меня!

— Шестьдесят ему, — сказал участковый, — но Афган все что угодно может сделать с человеком. И в старика превратить.

— Удивительно, — покачала головой Любочка. — Никто ничего не видел, никто ничего не знает. И никому ничего не нужно. Как будто не у них в подъезде убили человека.

Она замолчала, потому что из Лениного кабинета вышла девушка в светлых кудряшках, порозовевшая от процедур. Вместе с Леной они подошли к Марине Станиславовне. Клиентка расплатилась, в некотором недоумении прошла сквозь строй безмолвных сотрудников и сняла с вешалки короткую белую шубку. «До свидания», — нежным голосом произнесла она, и спустя несколько секунд дверной колокольчик возвестил о том, что посторонних на территории детективного агентства не осталось.

— Человека убили не в подъезде, — напомнила Марина Станиславовна, считавшая, что она лучше других подмечает мелочи, — и в этом, как я понимаю, вся загвоздка.

— А что слышно от Карины? — спросила Ольга Васильевна, которой появление светленькой девушки навеяло какие-то смутные, неоформленные воспоминания. — Она еще не общалась с профессором?

— Мы думали, вы нам расскажете, — ответила Наташа.

— Давайте рассуждать системно, — провозгласила Любочка фразу, которая давно стала чуть ли не лозунгом агентства «Золотая шпилька». Ее автор, Наташин муж Сергей Градов, и не подозревал, что его слова пользуются такой популярностью. — Есть, собственно, две проблемы. Первая — за что убили фотографа. И вторая — почему его тело подкинули под дверь профессора Кабирова. Знаете, отчего мы все время заходим в тупик? Оттого что стараемся решить эти проблемы вместе. А если попробовать по отдельности?

— Это как? — заинтересовался участковый.