Система Ада

Однако после завтрака Василий, Равиль и Саша в экономном свете одной свечи уселись играть в карты. Катя продолжила чтение своего романа. Миша улегся, то проваливаясь в дрему, то вновь возвращаясь к темной яви. Впору было задуматься — а что же они будут здесь делать две, три недели или сколько там еще? Ну лазить, исследовать. Ну, выбираться иногда в поселок за продуктами, за хлебом, водочкой…Тяжела участь дезертира.

Но сейчас думалось о другом. Что же там, в Передней, происходит или уже произошло? Оставили ли их в покое в этом неизменном царстве тишины, темноты и мира? Спустя часа полтора-два Василий не выдержал:

— Схожу посмотрю, как там. Он наладил свой безотказный шахтерский фонарь и ушел. Миша сменил его в нудном и молчаливом преферансе.

Когда Рябченко вернулся, тишина и тьма никак не прореагировали. Если бы свет фонарей и единственной горящей свечи был верен, как солнечный спектр дня, если бы вдруг каким-то чудом под потолком включились люминесцентные лампы, то можно было бы сказать, что лицо Василия залила смертельная бледность. Оно не могло говорить ни о чем хорошем. Оно вообще толком ничего не могло говорить. Его нижняя челюсть заметно дрожала, губа оквадратилась, словно у маленького мальчика, в одночасье потерявшего все игрушки, собачку и маму с папой.

— Там… там… Я бы не поверил… Пошли все… Все похватали фонари и пошли вслед за проводником. Двигались в молчаливой тревоге, а Василий — и это Михаилу, шедшему вторым, было заметно даже по фигуре, по осанке — шел в молчаливой истерике.

В четвертый раз маршрут казался давно знакомым. И Миша, обладавший хорошей зрительной памятью, сказал себе, что вполне может добраться до выхода самостоятельно. Вот уже пошла Передняя система. Сейчас поворот направо. Точно. Он запомнил эту кротовую жопу. Здесь налево. Большой грот с каменным телефоном-автоматом. Теперь длинный прямой штрек. Тут блевали солдатики…

Черт, а где же знакомая тяга дневной поверхности? А где свет? Здесь-то уж пора пробиваться свету! Миша посмотрел на часы. Четыре часа дня. Не сошел же он с ума, не сошли же все с ума. Что это за дикие шутки со временем?

— Вот, — только и смог произнести растерявшийся командир, скорбно уставив голову с неподвижным пучком света в какую-то безобразную пупырчатую кучу, сыро поблескивающую в бликах фонариков. В куче торчали какие-то железяки, угол деревянного ящика, большой округлый камень.

Постепенно до всех присутствующих, молча уставившихся на пещерную стенку с этой, какой-то чужеродной пупырчатой кучей, стало доходить — что они видят. Все четверо парней летом, между десятым и одиннадцатым классом, подрабатывали на стройке и хорошо поняли, что это.

— Что вы молчите? — испуганно спросила Катя. — Саша, что… что ты молчишь? Миш, а? Вась? Рав?

Здесь теперь было душно. Еще душновато. И пахло не так, как должно было пахнуть — естественной земной сыростью.

— Мальчики, что это? — Катя никак не могла добиться ответа. Мальчики… Саш… что это? Ну что это? — бедная девушка заорала, завизжала, как завизжал бы любой смертельно испуганный человек. — Что это?

Ее голос заметался в темном лабиринте и не отдавался эхом.

— Бетон, — хрипло ответил, наконец, Саша. — Васьк, ну это точно выход?

— Абсолютно, — тот тоже охрип и произнес это чуть слышно.

— А что значит бетон, Саш? — тоже тихо спросила девушка. — Зачем бетон, Саш?

— Нас замуровали.

— Это военные… или менты, — констатировал Михаил, хотя никакая констатация еще никогда никого не успокаивала. — Словом, государство.

— Катя, — снова подал голос ее возлюбленный, — нас… жи-вых… за-му-ро-ва-ли…

ГЛАВА 3

Катя тихонько, точно боясь, что тишина рассердится, точно боясь, что все может сложиться еще хуже, сдержанно зарыдала, уткнувшись в колени. Это придало Александру энергию. Он кинулся к бетонной преграде. Держа в левой фонарик, он правой рукой начал ковырять ее. Щебенка еще отколупывалась от застывающей массы, но уже с трудом. Он бросил фонарь, принялся ковырять обеими руками.

— Катька, свети! Давай вместе… Еще не застыл… Ну, давайте быстрее, козлы!.. Эй там, снаружи, вы что? Откапывайте!.. Васька, гад, что ты сидишь…

— Успокойся, Саш, — мрачно и теперь уже совершенно спокойно проронил Василий. — Я пробовал, еще когда обнаружил. Бетон хороший. Он уже схватился… Знаешь сколько отсюда до выхода? Метров восемь.

— А если лопату, хоть палку какую-нибудь найти, ножом? Ножи у нас ведь есть. Топор есть…

— Ножом… Не смеши, Саш. Бетон не проковыряешь.

— А прокопать рядом?

Вместо ответа Василий подобрал с полу камешек и швырнул в стенку рядом с бетонной заплатой. Камешек звонко отскочил.

— Тут, Саша, монолит. А если где и можно прокопаться, то без крепей получим то же, что Витя Саратов.

Снова воцарилась тишина. Миша вытащил сигарету, закурил.

— Ладно! Всё. Спокойно, — попытался взять себя в руки Василий. — Я знаю еще один выход. У реки. Думаю, смогу найти.

— Пошли скорее, — обрадовался Саша. — И на хер валим отсюда. Лучше в армию идти. Там уж будь что будет, а здесь погибать закупоренным — нетушки.

Они собирались в дорогу суматошно и торопливо. Хотя, с одной стороны, можно было и не торопиться, рассчитывая, что военно-бетонная команда может и не знать о существовании выхода у реки. С другой стороны — почему же им этого не знать? Ведь наверняка их навели местные пацаны, которым тот выход, конечно, известен. С третьей стороны — в таком случае, чтобы не оказаться навеки запертыми в подземной ловушке, можно было бы бежать и налегке, прихватив из вещей лишь источник света и деньги. С четвертой — как-то нехорошо без вещей, без всего необходимого человеку. А с пятой… О, кто может сказать, сколько сторон у любой из проблем.

Они шли и ползли с рюкзаками в основном молча… Василий почти на каждом перекрестке останавливался, разворачивал карту, внимательно осматривал стены, водя во все стороны своей лученосной головой в поисках указателей или приметных участков пещеры.

— Я должен, должен найти туда дорогу. Бывал же…

Несколько раз он начинал сомневаться. Приходилось возвращаться, выводить копотью свечи стрелки, перечеркнутые три раза и снова двигаться, теперь в другом направлении. Несколько раз, когда сомнения были особенно велики, троицу дебютантов оставляли. на месте, а Василий с Равилем уходили в разведку без рюкзаков, потом возвращались и шли уже всей группой, определившись с маршрутом. Выход, выход — стучало у всех в голове. Теперь слаще и желаннее брезжущего метрах в десяти света, холодной тяги наружной свежести ничего быть не могло.

Потом был тот сложный, трудный спуск — Подземный переход. Шли уже часа три, а может, и больше. Миша иногда машинально поглядывал на часы, уже не вспоминая ни о каких фокусах со временем.

Катя шла позади него, самостоятельно таща свой легкий рюкзак. Никто не жаловался на тяжесть за спиной, на тяжесть обстоятельств, на тяжесть давящего даже здесь проклятого приземленным человечеством атмосферного столба. Слышалось только тихое чертыханье, если кто-нибудь спотыкался, да это командирское «я должен найти».

Но силы оказались небеспредельны. Желание упасть, вытянуть ноги и утереть со лба пот от трудной работы в этом нежарком краю на время одолело страх. Фонари высветили уже знакомый берег Стикса. Все рухнули на собственные рюкзаки и минут пять лежали тихо и неподвижно. Чуть слышно журчала вода в черной реке, говоря, что там все-таки есть течение. Где-то капало. Кто-то в темноте провел по камешкам ногой и устало вздохнул.

Михаил включил фонарь и посмотрел на часы — за сколько же они прошли этот странный Подземный переход? Получалось, что минут за десять. Даже не захотелось удивляться. Чему тут, а главное — зачем удивляться? Вот выбраться из этой западни действительно будет удивительно.

Внезапно что-то порхающее совершенно бесшумно мелькнуло в луче света. Заметила это и Катя, включившая свой фонарик.

— Ой, бабочка! — нашла в себе силы воскликнуть девушка.

— Летучая мышь, — пояснил Василий.

— А почему такая маленькая?

— А ты какую хотела, как курица?

— Жаль, что маленькая, — хмуро заметил Михаил, — а не как курица. Вот выход не найдем — будем на такую мелочь охотиться.

— Типун тебе на язык! — прикрикнула Катя.

— Вась, а Вась, — подал голос Равиль, — а ведь летучие мыши далеко от выхода не летают?

— Наверное… А точно! Мы же с тобой до речного выхода за полчаса доходили.

Василий зажег свечку. Внимательно посмотрел на ее пламя.

— Кажется небольшая тяга есть. Выход работает.

— Ура!

Стены презрительно проглотили этот дружный возглас, не выдав никакого эха.

— Вась, ну раз мы спасены, дай на минутку свечку, — попросил Михаил. Давно мечтал автограф оставить.

Какой-то рок ему шептал, что автограф тут, в загадочной тьме, без явных ориентиров — дело благое. И он накоптил на стене возле квадратного валуна собственный вензель из переплетенных М и Ш. Вензель был похож на корону. Мишка Шмидт, король авантюризма, король придурков. И дату, дату не забудь в память о собственной. глупости — ЗО.Х.95.

Потом они поднялись, вделись в лямки рюкзаков До первого сужения прохода и пошли, не думая о том, что же лучше — сидеть запертыми в земле или выйти и сдаться властям. Никогда, а особенно в этой непостижимой стране, человек не остается настолько самостоятельным существом, чтобы распоряжаться собственной судьбой. Да уж, печальная до анекдотичности сентенция лозунгом на мокром, выцветшем от дождя небе повисла от горизонта до горизонта: «Жить в России — это судьба». А здесь, в этом замкнутом российском пространстве, странно именуемом «Метростроевские пещеры», где при выключенном фонаре горизонт исчезал вместе со всей оптической физикой, судьбоносным и вполне самостоятельным решением было сперва войти сюда, а потом отсюда выйти.

Они дружно кричали от радости, когда обнаружили на стене Васину и Равилеву старую стрелочку, указывающую в том же направлении, в каком они шли. В одном месте пришлось задуматься перед расчетверявшимся штреком, и Катя благодарными губами поцеловала Равиля, когда он обнаружил спасительную метку кротовую жопу. Им еще раз приветливо по-порхала летучая мышка, словно призрак, ведущий в тупик, словно забытая тут душа ненормального пещерника Вити Саратова из Москвы.

Какие-то ржавые гнутые рельсы вели по просторному — два метра высотой штреку, конечно же, наружу. Добытый камень тут вывозили. Иного смысла быть не могло. Конечно, вывозили прямо к полноводной в тридцатые годы реке Осетр, притоку Оки. И там комсомольско-добровольские зэки грузили камень на баржи, и по речному пути его доставляли в Москву, где он теперь красуется и на «Комсомольской», и на «Красных воротах», и далее до станции «Университет».

Они шли и радовались, раздавая «ура» направо и налево, пока не уперлись в свежебетонную пробку, как несколько часов назад.

Наверное, пробки делали одновременно. В этом бывшем выходе бетон, несмотря на недостаток воздухотока изнутри, уже успел так схватиться, что щебенку пальцем было не выковырять.

Михаил скинул рюкзак, уселся на пол. Итак — они взаперти. Первыми среагировали легкие. Теперь они час за часом будут вдыхать оставшийся кислород и выдыхать углекислоту до тех пор, пока сами себя не отравят.

Здесь нет хлорофилла, света и фотосинтеза. Легкие задышали экономно, неглубоко. Он вспомнил один американский документальный фильм, где негр, принимающий казнь в газовой камере, пытался задержать дыхание, чтобы прожить лишнюю никчемную секунду.

Катя тупо уставилась на эту глухую пробку, которая закрыла от нее все: свет, тепло, ванную с пенкой «Шаума», чистое белье, деньги, горячую любовь, материнство, жизнь. Она смотрела широко раскрытыми глазами, не понимая такую судьбу…

У Равиля что-то случилось с контактами в фонаре. Он сел, снял каску и принялся копаться там с проводками, точно не было сейчас дела важнее.

Василий стоял, колупая пальцем бетон.

А Александр со словами «Какого же хера!» фонарем в левой руке осветил Васину физиономию, а правой с силой ударил его в подбородок, защищенный кожаной полоской ремешка каски. Рябченко отшвырнуло к стене. Он поднял ладонь, инстинктивно защищаясь, и та приняла следующий удар справа. Но тут Савельев неожиданно врезал ему тыльной стороной железного фонаря по носу. В носу разбухло, стало горячо и обидно. Рябченко ударил в ответ. Равиль кинулся между ними:

— Да вы что, мужики, ошизели?

Катя вскочила на ноги и страшно завизжала:

— Сашка, урод! Ты же сам сюда залез! Никто тебя за шиворот не тащил!

— Я убью тебя, гад! — орал Савельев. — Мужики! — увещевал Кашафутдинов. Шмидт сидел и душил в себе ненависть ко всем ним. Потому что их надо было любить. Теперь их тут только пятеро, раньше казалось, что высоко, а на самом деле низкоорганизованных организмов против окружающей среды. Окружающая среда, используя свет их прыгающих, дрожащих, бьющихся друг с другом фонарей, плясала по стенам бесовскими жуткими тенями, угрожающе тянулась к горлу щупальцами и беззвучно хохотала.

Равилю все-таки удалось оттащить за плечи Василия, а Катя уперлась в грудь своему Саше. У одного был разбит нос, у другого — рассечена губа. Кровь в этом скудно освещенном мире казалась черной.

— Какого хера привел нас сюда? — повторил свой риторический вопрос рассеченногубый.

— Я, что ли, все выходы закупорил? — так же риторически вопросил разбитоносый.

Они тяжело дышали и отплевывались. Здесь, как нигде более, тишина воцарялась легко, имея все права на всё.

И шаги, раздавшиеся в тишине, не обрадовали, не испугали — просто всех напрягли. Мелькнул луч фонаря, и появился Крот. На этот раз с худеньким рюкзачком за спиной, из которого наружу торчала деревянная рукоятка саперной лопатки.

— Привет, замурованные!

Казалось, что Крот был даже весел. Словно теперь, когда выходы были закрыты и угроза остаться под землей навсегда стала реальной, Крот достиг своего идеального состояния, своего счастья.

— Что это вы такие? Решали, как бы выйти? Ну что тут еще выступать с покойницким юмором? Теперь уже не один Михаил, а все почувствовали, что здесь, во враждебных недрах, живет не только тяга к ближнему человеку, но и ненависть, равносильная этой тяге.

Ребята молчали.

— Не дрейфь! Вон джинны в бутылках по три тысячи лет сидят закупоренные — и ничего.

Издевка Крота звучала так вызывающе, словно шутил не он, а те злобные военные бетонщики всего лишь пошутили. Какие проблемы, ребята? Есть от чего вешать нос? Сейчас вам Крот вытащит дрель, перфоратор, геологический бур и просверлит шикарное отверстие на свет божий. Сейчас всемогущий Крот выдаст вам по пластмассовому жетончику и покажет выход на станцию «Метростроевская Осетровая».

— Крот… ты уже знаешь… — наконец выговорил Василий, хлюпнув разбитым носом. — Оба выхода замуровали.

— Конечно, знаю.

— Что же делать?

— Как что? Вам здесь плохо?

— Крот… Петя…

Все смотрели на это худощавое, костлявое, бородатое существо с сумасшедшими выпуклыми глазами. Он никогда не вызывался на роль спасателя и Виргилия, но этим пятерым несмышленышам больше не на кого было надеяться.

— Петенька, пожалуйста… — прошептала Катя, глотая слезы. — Можно отсюда выйти наружу?

— Можно, — усмехнулся Петя Крот. — Я знаю два бывших выход недалеко, на холмах. Но там завал, не разобрать. Сильно сыплется. Остается… — он сделал паузу, словно бы предоставляя всем возможность найти самостоятельное решение.

Тишина, вновь мгновенно воцарившаяся, торжествовала во всей своей мертвости. Ну какое, в самом деле, они могли принять самостоятельное решение? Ковырять бетон или известняк с песчаником перочинными ножиками? Принести в жертву подземным богам единственную девушку?

— Остается выбираться через Систему Ада, — закончил Крот.

— Там есть другой выход?

— И его никто не знает?

— Правда?

— Правда, правда, — успокоил Крот. — Я знаю, как через нее пройти к другому выходу. Был там. Выходишь уже далеко отсюда. Там, — он сделал какое-то круговое движение пальцем, точнее спиральное, выражая тем самым, очевидно, согласие с общепринятым представлением о спиралеобразном устройстве ада. Сперва спустимся вниз, а потом туда…

Он не спрашивал — согласны ли они.

— В общем, дорога дальняя. Пожрать бы неплохо. Бензин, я надеюсь, вы не выпили с перепугу?

— Нет, конечно.

— Да, Петя, сейчас организуем пожрать. Спустя три часа все отправились в путь с легкой мыслью, что насытились, укрепились физически, да и нести стало легче на три банки консервов. И с тяжелой мыслью, что идти, как пообещал Крот, дня четыре и дорога непроста. И с тяжелейшей мыслью: во что они вообще ввязались и влезли? Пятеро юнцов, у которых могла быть такая прекрасная жизнь впереди, и вот лезут, ползут, чертыхаясь за великовозрастным психом из норы в другую, еще более глубокую нору.

Спуск в Систему Ада, как выяснилось, начался в том месте, где они уже дважды за два дня побывали — на берегу подземной реки Стикс.

— Кстати, — Крот остановился и задумчиво посмотрел на черную воду, отсюда тоже есть способ выйти наружу.