Стражники среди нас

Я могу — но вместо этого драю плиту, выпекаю халы и тщательно выполняю кем-то придуманные умные законы. А вдруг Богу это не нужно? Зря, что ли, он дал мне голову, чтобы думать, и какие-никакие способности…

Каждый день Рада смотрела из окна на вспухающий малиновым закатом горизонт и впадала в тяжелую депрессию. Жизнь, не осмысленная верой, лишенная любви к вечно занятому и задумчивому мужу, становилась невыносимой. Ей хотелось в Иерусалим, к его фонтанам, зелени, белым камням и шуму людных улиц, еще более милых сердцу от того, что на них тебя подстерегает смерть. Ей хотелось уже куда-нибудь, лишь бы отсюда. В конце концов она не выдержала.

Справедливый еврейский закон разрешает развод. Но в этом случае Рада могла потерять Юлю, Витю и Ромку. Тут уже вступал в силу закон государства, по которому отец обладал преимущественным правом выбора для детей образования и образа жизни. Если женщина решила уйти из религии — это ее дело. Но дети, выросшие в религиозной семье, по решению раввинского суда почти наверняка останутся с отцом.

Раду выручила московская подруга, незнаменитая, но уважаемая в узком кругу поэтесса. Навестив Раду в ее срединной пустоши, она ужаснулась и положила все силы на то, чтобы вызволить ее из этого серого кошмара. Какой Иерусалим, какие фонтаны?! В Москву, в Москву!

Развод был тяжелым, но быстрым, поскольку Рада отказалась от всех имущественных претензий. Она и не могла их предъявлять, будучи инициатором разводного процесса.

Увезти детей за границу, где израильские законы не действуют, было бы для нее выходом, но осуществить вывоз на практике оказалось непросто. Разведенный отец легко мог закрыть детям выезд из страны, тем более что общественное мнение города-посреди-пустыни требовало любой ценой оставить малюток в русле еврейского воспитания и не отдавать свихнувшейся матери. От этого варианта Раду спас Ленькин пофигизм. Точнее сказать, он просто испугался, представив, что останется один с тремя малявками и больше не сможет посвящать учению двадцать четыре часа в сутки.

Вначале Рада и сама сомневалась, тащить ли детей на голое место. Она планировала съездить, осмотреться, устроиться, а Юлю, Витю и Рому, которые в Израиле стали соответственно Юдит, Авигдором и Реувеном, забрать позже. То же самое советовала бездетная богемная подруга, обещавшая выделить Раде комнату в своей квартире. Но только ей одной, а не всему табору, потому что среди детского писка абсолютно невозможно заниматься творчеством.

В Иерусалимском раввинате, оформляя разводные документы, Рада столкнулась с тем самым раввином, который несколько лет назад делал им еврейскую свадьбу, а потом благословлял на отъезд в город-посреди-пустыни.

— Черняховски! — воскликнул рав Моше, произнося ее фамилию на израильский манер. — А вы что здесь делаете?

Рада хотела ретироваться, тем более что одета она была совсем не для общения с раввинами. В родном городе ее джинсы и футболка вызывали осуждающие взгляды засупоненных в чулки и тугие косынки матрон, а полуголые иерусалимцы смотрели на нее как на сумасшедшую: стояла тридцатитрехградусная жара, и все ходили в шортах и майках.

Но рав Моше оказался человеком широких взглядов. Он привел ее в свой кабинет, невзирая на нескромные джинсы, выслушал всю невразумительную историю и сказал, что уже перед свадьбой понял — они с Арье не подходят друг другу. Ей нужен человек более живой и энергичный. В Москву? Ну что ж, пусть она постарается найти себе такого в Москве, там еще остались евреи. Что касается детей…

— Я абсолютно не имею права вам помогать, — добавил рав Моше, — но послушайтесь моего совета: увозите их сейчас.

Рада послушалась и оказалась права. Уже в последний день выяснилось, что муж не собирается отдавать детей: через неделю приезжает его мама, а пока помогут соседки; что он не даст калечить им жизнь и прямо сейчас идет в полицию оформлять запрет на выезд… Рада знала, что никто никуда не идет, потому что вот-вот наступит суббота. Правда, полиция работает и самолеты летают, но будущий раввин Черняховски никогда не преступит закон, запрещающий в седьмой день любую трудовую деятельность, включая борьбу за собственных детей.

И все же в аэропорту, почти пустом по случаю субботы, Рада то и дело оглядывалась и ждала подвоха на каждом этапе проверки. Она замирала, когда девушки в форме поворачивались к компьютеру с паспортом в руках и переспрашивали фамилию. Хотя их фамилию переспрашивали всегда, для израильского уха и глаза она была слишком длинной… Но сейчас каждый такой вопрос повергал ее в трепет. Вот-вот ей скажут будничным тоном: «Ваши дети не могут выехать из страны. Простите, но мы ничего не в состоянии сделать. Обратитесь в суд».

Она не знала, что будет тогда — полетит ли она без детей или останется вместе с ними в пустом аэропорту, потеряв деньги за билеты и не зная, куда деваться дальше. А главное — как она им объяснит, что в замечательный город Москву, с его театрами и парками, им никогда не попасть?..

Рада окончательно успокоилась лишь в тот момент, когда самолет российской авиакомпании оторвался от раскаленной бетонки и взмыл над прибрежными небоскребами Тель-Авива, над кружевной полоской пляжа и огромным темно-синим морем.

В Москве гремели грозы, пахло тополем и мокрым асфальтом, и от этого запаха стихала боль и проходили сомнения. Рада выгуливала детей в парках и показывала им давно забытые растения: подорожник, крапиву, одуванчики. Бродила по арбатским и патриаршим переулкам, удивляясь новым названиям и отреставрированным фасадам. Жадно мазала маслом бородинский хлеб с черной пригорелой корочкой. С упоением погружалась в развалы книжных магазинов. Любовалась из окна бесконечным закатом посреди светлого вечера. Покупала у бабушек землянику в душистых кулечках. Набирала старые номера и с улыбкой слушала радостные голоса друзей.

Заплакала она лишь однажды — когда спустилась в метро и вдохнула теплый подземный ветер своей юности.

Жизнь по-прежнему была скудной и тяжелой, но Раду это не угнетало. Теперь она была свободна.

Она не знала, какие еще беды ее подстерегают, не знала, что решенная на первый взгляд проблема лишь притаилась, как наспех залеченная, загнанная в глубь организма болезнь. Эта проблема была — дети. Она все-таки их потеряла, хотя они были с ней.

За несколько лет, прожитых младшими Черняховскими в Израиле, эта жаркая и шумная страна стала для них домом и родиной. Они поехали с мамой в Москву, потому что никто их не спрашивал и потому что мама — это мама. Но их сердца и мысли остались в пустыне, в пыльном городе, о котором Рада не могла вспоминать без содрогания.

Внешне все было мирно; они не плакали и не ныли, и даже не бунтовали против ее требования говорить между собой только по-русски. Но мальчишки так и не избавились от тягучего акцента, и учиться они захотели лишь в еврейской школе. Еврейской так еврейской, этих школ в Москве теперь хватало, и Рада согласилась.

Однако к старшим классам обнаружилось, что грамотность по-прежнему на нуле, вообще с русским письменным просто караул и никто, кроме способной Юли, не может рассчитывать на поступление в московский вуз. Да и какой вуз, когда все разговоры неизбежно возвращались к Израилю и мальчики бредили героической израильской армией! Рада надеялась, что это пройдет, водила их в театры, таскала по своим любимым уголкам Подмосковья. Дети с удовольствием смотрели «Синюю птицу» и «Волшебника Изумрудного города», собирали дикую малину с колючих кустов, валялись на пахучем сене, бегали босиком по упругим лесным тропинкам, а зимой барахтались в снегу и носились на досках по сверкающим горкам. Но у них не возникало и тени сомнения в том, что их взрослая жизнь может быть связана с какой-то иной землей, кроме Израиля.

Витя уехал, едва дождавшись восемнадцати, — из аэропорта сразу в военкомат. Ромка после отъезда брата загрустил, отыскал себе сохнутовскую образовательную программу для старшеклассников — интернат, потом подготовительное отделение университета, все за государственный счет — и начал планомерно обрабатывать маму. Через год Рада сдалась: в Москве он вряд ли мог куда-то поступить, а денег на репетиторов и взятки у нее не было. Рома отправился в золотой Иерусалим, в одну из лучших школ-интернатов, куда мечтали попасть дети со всей страны, и обещал там налечь на учебу как следует, компенсируя свое московское лодырничанье.

Что касается Юли, то она рано вышла замуж за мальчика из своей же еврейской школы, поступила в какой-то маловыразительный колледж — что-то связанное с бухгалтерией и статистикой — и жила отдельно от матери своей жизнью. Рада осталась одна, вслух выражая радостное нетерпение стать бабушкой, но понимая, что внуков ей никто не отдаст на воспитание. Никому не нужны ее театры, библиотеки, Третьяковская галерея, «Капитанская дочка», Патриаршие переулки и малина с куста. Никому — это значит ее детям.

Она утешалась тем, что хотя бы переход от строго религиозной жизни к светской они пережили без травм. Сама Рада расставалась с верой долго и болезненно, как со старой кожей. Она вернулась туда, откуда пришла: еврейство — это не только субботние свечи, молитвы и разделение мясной и молочной пищи. И даже не Эйнштейн, Мандельштам и Давид Ойстрах, не любовь к чтению и диплом с отличием. Еврейство — это умение выживать, вот и все. А она выжила.

Правда, в последнее время ей начал сниться золотой Иерусалим. И она все чаще жалела, что не сможет быть похороненной в Гиват Шауле, на кладбище, террасами уходящем в прозрачное небо, с видом на синие холмы Иудеи, в сухой каменной земле, где не нужны гробы…

От поры ревностного соблюдения заповедей она сохранила лишь пост и некоторые ограничения в Йом-Кипур — День Искупления, когда решается судьба человека и всего мира на ближайший год. Самый главный еврейский праздник, который отменяет даже обязательное застолье субботы. Как раз в тот год Йом-Кипур пришелся на субботу. И она была дома, где еще она могла быть.

В понедельник ровно в семь воодушевленная Наташа стояла у двери квартиры своей приятельницы, сжимая в руках несессер с парикмахерскими принадлежностями и пакетик с коробкой конфет — свое дополнение к чаю, которым всегда заканчивались их с Радой постригушки. Эти конфеты, свой любимый чернослив в шоколаде, она купила по дороге, предвкушая, как они не спеша усядутся в кухне, будут пить крепкий чай из больших керамических кружек, есть еще теплый песочный пирог с клубничным или сливовым вареньем, таскать из коробки конфеты, ругая себя за слабость характера, и говорить о детях. Чтобы не попасть впросак, Наташа припомнила, что старшая дочь Рады уже замужем и живет отдельно, средний служит в израильской армии и младший тоже в Израиле, учится там в колледже по какой-то специальной программе.

Рада однажды с грустью заметила, что она и мальчики так и остались по разные стороны границы — они считают родиной ту страну, где прошло их детство, и скорее всего там и осядут. Но пусть это будет самым большим несчастьем; дети умненькие, способные, добрые, лишь бы у них все сложилось, а она, Рада, одиночества не боится, к тому же Юля здесь и скоро, даст бог, внуки пойдут. Но пока внуков не было, насколько знала Наташа, и Рада жила одна.

Наташа вдавила кнопку звонка посильнее. Она уже позвонила один раз, но Рада могла возиться на кухне и не слышать. В том, что ее ждут, Наташа не сомневалась — Рада была очень аккуратным человеком и, если бы у нее что-то изменилось, обязательно предупредила бы своего парикмахера.

Однако дверь все не открывали, и Наташа больше огорчилась, чем забеспокоилась. Будет жаль, если Рады почему-то не окажется дома. Ей не хотелось откладывать чаепитие и разговор, на который она так настроилась. Она нажала на звонок еще раз, подержала — и дверь наконец распахнулась.

На пороге стоял молодой человек, слегка похожий на Раду, но смуглый, черноглазый, с кудрявой шапкой волос. На нем была защитного цвета майка с непонятными буквами, и Наташа догадалась, что это старший мальчик, тот, что служит в Израиле. Теперь понятно, почему Рада не откликалась. Сын неожиданно приехал, она закрутилась с делами так, что даже позвонить не успела, а сейчас, наверное, побежала в магазин…

— Здравствуйте, — сказала Наташа улыбаясь. — Я парикмахер, Наталья. Мы с Радой договаривались на семь, она меня ждет.

Юноша все так же молча стоял в дверях и смотрел на нее. Может, он плохо понимает по-русски? Забыл язык?

Наташа лихорадочно собрала в памяти остатки английского:

— I am a barber. Your mum…

— Мама не ждет вас, к сожалению, — безучастно произнес парень с мягким акцентом. — Мама не находится в живых. Она… умерла…

— О Боже, — сказала Наташа, отступая. Дверь тут же закрылась.

Наташа постояла на площадке минуту, а может час. В голове была полная пустота. Ей хотелось сжать виски ладонями, чтобы собрать разрозненные мысли, но руки были заняты несессером и конфетами. Надо пойти домой и подумать… Вот только о чем? Она же ничего не знает. Рада умерла, говорит мальчик. Бред какой-то, она же собиралась стричься и печь пирог! Разве люди умирают просто так, ни с того ни с сего?

Наконец Наташа решила, что не имеет права уйти, ничего не выяснив. Она снова позвонила и приготовилась терпеливо ждать, но на этот раз ей открыли сразу.

— Простите, — сказала она юноше в армейской майке, который не выказал ни удивления, ни раздражения. — Но мы дружили с вашей мамой… Можно мне войти?

— Да, пожалуйста, — парень по-прежнему вел себя как автомат. Он посторонился, и она вошла в ярко освещенную прихожую.

— Во-первых, примите мои глубокие соболезнования…

Сухие, казенные слова застревали во рту, как жеваная бумага, но других Наташа не знала.

— Во-вторых… Я понимаю, что вам тяжело сейчас… Но не могли бы вы мне рассказать, как это… произошло. Я видела ее всего несколько дней назад. Она…

— Она попала в инцидент. Упала с моста, — сказал юноша скучным голосом. Они стояли в прихожей, и он не приглашал ее в комнату.

— Витя, кто это? — раздался женский голос, так похожий на Радин, что у Наташи на миг появилась безумная мысль, что ее просто разыгрывают. Может, у израильских солдат такой своеобразный юмор?..

Из комнаты, где они обычно стриглись, вышла молодая женщина в джинсовом комбинезоне с выпирающим животом. Она была очень похожа на Раду лицом, глазами, цветом волос, даже крупными зубами, но полнее, с более мягкими и округлыми чертами. Впрочем, возможно, полнота и округлость были вызваны беременностью.

— Это парикмахер мамы, — сказал Витя и оглянулся на дверь комнаты, видимо считая, что теперь имеет право ретироваться. Но женщины загораживали ему дорогу, и он остался на месте.

— Ее нашли под мостом на железнодорожных путях, — сказала Юля, не задавая лишних вопросов.

Наташа вспомнила, что именно так зовут Радину дочь.

— От нее пахло водкой. Сначала решили, что она бомжиха, но при ней были документы. Милиция считает, что она была пьяной и упала с моста. Только водка на пустой желудок — так выяснили на вскрытии.

— Но этого не может быть! — вскрикнула Наташа.

— Разумеется, не может быть, — отрезала Юля. — Мама никогда не пила водку, да еще натощак. Но нас никто не слушает. Приходил милиционер, говорил с соседями, и они сказали, что мама была странная. Все время где-то бродила и одевалась как нищая. На самом деле она одевалась так, как ей было удобно.

— Конечно! — с жаром вырвалось у Наташи. — Я хорошо знаю Раду. Знала… Но что же с ней случилось на самом деле?

— Какая разница, — сухо сказала Юля. Она говорила без акцента, и в ее голосе, так похожем на материнский, звучали совсем не свойственные Раде жесткие нотки. — Что бы ни случилось, маму не вернешь. А связываться с ментами — себе дороже выйдет. Вить, пойди к Ромке, он там один.

Старший сын Рады, который терпеливо ждал окончания беседы, с готовностью кивнул и протиснулся мимо них в комнату. Там, вероятно, ждал его младший брат, тоже прилетевший из Израиля. Сколько времени, должно быть, они не собирались вместе — чтобы встретиться лишь на похоронах матери. Кстати…

— А когда похороны? — спросила Наташа.

— Похороны уже были, — ответила Юля. — Вчера. По еврейскому обычаю это очень быстро.

— Да-да, — сказала Наташа. — Простите.

И заплакала только на лестнице.

Да, Рада многим казалась странной, например: одевалась в очень дешевые вещи — либо в то, что казалось дешевым окрестным сплетницам. И бродить по городу она любила. И со своим рюкзачком и давно не стриженными «лохмами» вполне могла кому-то показаться бомжихой. Пожалуй, она даже способна была упасть с моста просто по рассеянности, заглядевшись на что-то. Но представить себе Раду нажравшейся водки натощак…

Натощак? Стоп! Наташа рванулась было обратно, но передумала. Она решила вначале все выяснить сама.

— Юрка, ты можешь по Интернету найти синагогу? — крикнула она, влетая в квартиру.

— В Москве? — уточнил сын невозмутимо, как будто она искала обувной магазин или кинотеатр.

Он пощелкал на клавиатуре. Наташа торопливо сменила туфли на тапочки и встала рядом, заглядывая сыну через плечо.

— Что тебе нужно в синагоге? — спросил он деловым тоном, показывая на список каких-то фраз.

— Еврейский календарь, — ответила Наташа.

— Так и скажи. Тогда зачем синагога? — пожал плечами Юра и набрал в пустой строчке слова «еврейский календарь».

Когда же выяснилось, что маме на самом деле нужны праздники, а не весь календарь, он посмотрел на нее с откровенной насмешкой, пожал плечами и выстукал на компьютере «еврейские праздники».

От обилия выданных Интернетом незнакомых слов Наташа растерялась, но одна дата показалась ей подходящей. Двадцать пятое сентября, прошедшая суббота. Они с Радой встретились в четверг, и та сказала, что «тот самый день» где-то близко… С Юриной помощью Наташа нашла расшифровку названия, которое вроде бы даже слышала когда-то от Рады. Йом-Кипур, Судный день или День Искупления. Проводится в посте и молитве. Запрещено есть, пить, выполнять работу, носить кожаную обувь, мыться и умываться… Тоже мне, праздник!

На ее удачу к телефону подошла деловитая Юля, а не маловменяемый Виктор или совсем незнакомый Наташе юный Роман.

— Простите, это опять парикмахер Наташа, — скороговоркой пробормотала она. — Я извиняюсь… Скажите, какого числа умерла ваша мама? Да-да. Спасибо. Извините.

Так оно и есть. Двадцать пятое сентября, суббота. День Искупления. Запрещено есть, пить и так далее. А это значит, что Рада никак не могла оказаться на каком-то мосту подшофе. Она постилась и сидела дома, как всегда делала в этот праздник. Кто-то притащил ее на мост, заставил выпить водки прямо на голодный желудок и сбросил вниз, пытаясь изобразить обычный несчастный случай, которые часто происходят с пьянчужками в выходные.

Несмотря на ужас сделанного открытия, Наташа не смогла удержаться, чтобы не похвалить себя за то, как быстро и четко она сформулировала суть преступления. И тут же спохватилась. Какое преступление? Почему? Кому понадобилось убивать тихую странноватую Раду, которая вообще мало с кем, кроме своих детей, поддерживала отношения?

Может, это просто антисемитская выходка? Но как-то слишком жестоко и… тихо. Фашиствующая молодежь не станет инсценировать несчастный случай, а, наоборот, оставит какую-нибудь надпись типа «Бей жидов».

Найти бы хоть какие-нибудь ниточки-зацепочки… Это здорово умела делать подруга Люба, но обращаться к ней Наташа по некоторым причинам пока не хотела. Для начала она постарается разобраться сама. Как там Сережа обычно говорит? Рассуждай системно? Сейчас попробуем рассуждать.

Что я знаю о Радиной жизни? Есть взрослые дети, они живут отдельно, двое даже в другой стране. А может, дело как раз в том, что Рада и ее дети имеют гражданство двух государств и здесь замешаны какие-то шпионские страсти? ЦРУ, ФСБ и как там называется израильская разведка? Да, правильно, Мосад. Есть еще Интерпол и британская Ми-5. Из современных детективов и боевиков однозначно следует, что агенты этих пяти контор толкутся буквально на каждом сантиметре мирового пространства, наступая друг другу на пятки.

Однако всесильные разведки на то и всесильны, чтобы уничтожать тех, кто им мешает, не привлекая внимания. Уж если представить себе такую глупость, что безобидная Рада погибла в агентурных разборках, то ее бы убрали незаметно, во всяком случае — не вызывая подозрений родственников. Какой-нибудь Джеймс Бонд должен был знать, что Рада не пьяница.

Наташа даже рассердилась на себя за то, что всерьез обдумывает эту чушь. Суперагенты и Стражники — одного поля ягоды, плод неуемной фантазии писателей, которые тем более популярны, чем больше потрясающих воображение и совершенно нереальных событий наворочено у них на каждой странице. Если бы Наташа сочиняла детектив, она бы, конечно, раскрутила шпионскую тему на полную катушку. Но она не любит детективы и не занимается сочинительством, а действительно хочет понять, что произошло с Радой. Значит, надо оставить фантастические сюжеты и обратиться к жизненной правде, которая всегда прозаичнее и скучнее, чем литература, но ничуть не проще.

Что там с работой? Рада сказала, что ее уволили. Но до этого она все время служила в одном и том же месте, кажется в каком-то издательстве. Да-да, она говорила: в подвале. А когда Наташа удивлялась, с улыбкой поясняла: «Подвал» — это название издательства. Чего только не придумают! Зато найти учреждение с таким оригинальным названием будет несложно. Придется опять пойти на поклон к Юрику и покопаться в Интернете.

Старший сын успел куда-то слинять, но двенадцатилетний Никита с жаром кинулся помогать маме. Правда, предварительно пришлось позвонить Юре и стребовать с него пароль, на который он закрывал доступ в Интернет для младшего брата.

— Он думает, я порносайты буду смотреть, — с усмешкой пояснил Никита, и Наташа про себя ахнула. Ей, матери, такое и в голову не пришло, а старший, надо же, в курсе интересов подрастающего брата и бдительно охраняет его нравственность.

Убедив Юру, что Интернет нужен маме — «Ну вот она, рядом со мной стоит, если не веришь. Мам, скажи ему!» — Никита в два счета нашел адрес московского издательства «Подвал» и нетерпеливо заерзал, ожидая, когда она уйдет.

— Ага! — сказала Наташа. — Так Юра не зря от тебя компьютер запирает. Ну-ка выключай.

— Мам, ну теперь еще ты! — возмутился Никита. — Нужна мне эта порнуха. Я на ай-си-кью хочу зайти.

Наташа нахмурилась. Муж когда-то объяснил ей, что ай-си-кью — это виртуальная тусовка, где можно завести сомнительные знакомства и подцепить вирус, потому что программа, как выразился Сережа, «дырявая». Но с другой стороны, в ай-си-кью можно просто в кайф пообщаться с друзьями. Правда, на пользование этой программой есть возрастные ограничения, и Никита, кажется, входит туда под папиным именем. Ничего хорошего здесь нет, но и на плохом ребенок пока не пойман. А значит, согласно семейному кодексу Градовых, на это маленькое нарушение можно закрыть глаза. Нельзя же держать детей под колпаком и контролировать каждый их шаг. Вот и Рада тоже так считала…

— Я ж тебе помог! — воззвал к ее совести Никита. И Наташа сдалась. Она ушла на кухню, позвонила Карине и попросила перенести ее завтрашнюю смену на вторую половину дня, чтобы с утра посетить этот странный «Подвал» на пересечении двух бульваров.

Сделать это оказалось сложнее, чем можно было себе представить. Наташа несколько раз прошлась по бульвару, сначала по одной стороне, потом по другой. Дома с нужным номером не было. Не было, и все тут! Там, где он должен был стоять, исходя из нумерации соседних домов, находились просто пустой двор и какой-то обветшалый сарай, непонятно как появившийся в центре Москвы. Наташа могла бы еще допустить, что из сарая есть вход в подвал — Рада говорила, что издательство и в самом деле расположено под землей. Но дверь сарая, покосившаяся, без замка, не внушала никакого доверия. В нее можно было войти — пожалуйста, она даже к косяку прилегала неплотно, — но изнутри тянуло холодом и запустением. В этих развалинах никто работать не может, там вообще сто лет не ступала нога человека, решила Наташа и зашла в магазин на углу бульвара, чтобы уточнить адрес.

Как ни странно, ей указали на тот самый сарай!

— Номер на входе висит. Или тоже сгорел? — проворчала пожилая продавщица. — Да только нет их там никого.

Наташа вернулась к непрезентабельной двери и, поколебавшись, толкнула ее. Внутри и в самом деле было зябко и пустынно, хотя и не совсем темно. Несколько корявых ступенек вели вниз, в мрачное помещение с почерневшими стенами, с которых свисали обугленные клочья обоев. Так вот оно что! И вот что имела в виду бабулька в магазине, когда предполагала, что номер дома «тоже сгорел»! В издательстве случился пожар, и помещение выгорело дотла. Наверное, поэтому Раду и уволили — работать-то негде.

В замешательстве Наташа сделала еще несколько шагов по осыпавшейся штукатурке — и вдруг обнаружила, что подвал обитаем. В дальнем конце обугленного зала под потолком светилось пыльное окошко. Две женщины возились под ним, разгребая наваленные на полу книги. Вернее, разгребала одна, рыженькая с хвостиком, в длинной прямой юбке, явно мешающей ей возиться в книжных развалах. Другая, массивная брюнетка с сонным взглядом, сидела, расставив толстые ноги, в продавленном кресле и курила.