Помоги проекту - поделись книгой:
Юля пожала плечами. Да нет, она не боялась. Мамина жизнь была слишком далека от нее.
— Вижу, что боишься. Иди домой и успокойся. Мы выясним, кто убил твою мать.
Мы? Кто же это «мы»? Неужели миллиардер Бараев начнет расследовать убийство бедной московской еврейки?
Вслух она произнесла:
— Ты уверен, что ее убили?
Отец посмотрел на нее с недоумением:
— Ты же сама мне только что все рассказала. Разумеется, ее убили. Мы найдем убийцу.
Юля вздохнула и вдруг прижалась лбом к папиному плечу. Рав Арье осторожно погладил ее по голове и украдкой оглянулся. Здесь, конечно, не Израиль, но кто-то из правоверных евреев может оказаться рядом и увидеть, как он обнимает девушку в светской одежде. Не все же догадаются, что она его дочь.
По дороге домой Юля пыталась понять, откуда взялось ощущение недосказанности. Как будто она собиралась сообщить отцу какую-то важную деталь, но не успела. Только у подъезда, глядя на дверь, размалеванную псевдоготическими буквами, Юля сообразила, что было не так в их разговоре. Она изложила историю сожжения «Подвала» во всех подробностях, включая испарившуюся надпись об исполненном приговоре. И рав Арье, иностранец, предельно далекий от российской поп-культуры, не спросил ее, что такое Третья стража.
Может, слава этого блокбастера уже вышла на мировой уровень? Но не до такой же степени, чтобы его знали в кругу еврейских религиозных бизнесменов…
На Сретенке открылся новый профессиональный магазин для парикмахеров. В воскресенье, пока Любочка колесила по окрестностям Звенигорода, Наташа съездила туда и купила разрекламированную итальянскую краску, которая только что вышла на рынок.
По неписаному правилу «Шпильки», прежде чем предлагать новое средство клиентам, следовало испытать его на себе. Любочка покорно подставила для опыта свою многострадальную голову. Голова изрядно обросла, поэтому решено было заодно и постричься. Пока Наташа красила ее волосы и делала прическу, они обсуждали план действий.
— Ну вот, хоть одного колдуна мы нашли, — говорила Любочка с торжеством в голосе. Все же путешествие в деревню к Клавдии не прошло даром, несмотря на неудачу с Леонидом Матвеевичем.
— А если он шарлатан? — усомнилась Наташа.
— Бог с тобой, Наташка, конечно, шарлатан. Они все шарлатаны. Но главное — хоть кто-то живой из этой компании, а то попадаются все какие-то быстрорастворимые призраки. Не успеешь подойти поближе, они исчезают. Издательства сгорают, квартиры пустеют. Просто наваждение какое-то.
— Но этот твой колдун, он вряд ли наш, — задумчиво сказала Наташа, перемешивая краску.
— Что значит «наш»? Мажь скорее, у меня через час клиентка.
— Наш — это тот, кто убил Раду и парня в притоне и от кого сбежал Алеша. «Подвал», наверное, тоже он сжег.
— Ты и в самом деле думаешь, что все это сделал кто-то один? — Любочке до сих пор не приходило в голову, что надо искать не банду, а одного конкретного преступника. Все-таки Наташка молодец. Столько фактов собрала, да еще и рассуждает так толково.
— А по-твоему, они разные? Но тогда это вообще ужас. Целая куча злодеев и вампиров.
— Ага! И все они среди нас, если верить журналисту Владу Шипову. Нет, конечно, ты права. Сколько бы их ни было, во главе стоит один организатор и вдохновитель. И совершенно не обязательно, что именно он отвечает на письма в журнале. Это может быть кто-то из его подручных.
— Слушай, — недоуменно произнесла Наташа, — а как такое вообще возможно? Преступник и колдун дает интервью журналисту, отвечает на вопросы читателей… Как будто так и должно быть. У меня это просто в голове не укладывается. Ведь в журнале работают нормальные люди. Или вся редакция — это банда мошенников?
— Да нет, такого не может быть, — подумав, согласилась Любочка. — Редакция тут ни при чем. Просто… Ну, представь себе, что ты журналист. Сидишь за своим столом и думаешь: что бы мне такого-этакого сочинить, чтобы все прочитали и сказали — какой крутой журнал! Какой классный парень в нем пишет! А тут к тебе приходит настоящий колдун и предлагает запросто взять у него интервью. Что ты делаешь?
— Я пугаюсь до полусмерти. Или думаю, что он ненормальный либо обманщик.
— Это потому, что ты — необразованная, неразвитая парикмахерша. А журналист думает: вот оно! Вот на что наш читатель западет! И давай этого ненормального раскручивать. А уж если колдун докажет журналисту, что он не обманщик — тогда просто сенсация. Но пусть даже и не докажет, все равно сойдет, народ у нас доверчивый. Вот так и получаются интервью с вампирами и ведьмами. Что ты, в других журналах их не встречала? Полным-полно, с незапамятных времен, еще когда никакой Третьей стражей и не пахло.
— А почему же ты тогда решила, что в этом журнале — тот колдун, что нам нужен? Сама говоришь, их полным-полно, — скептически возразила Наташа.
Любочка вздохнула. Это было самое спорное место в ее рассуждениях.
— Ну, во-первых, потому что он называет себя Стражником и все время рассказывает о Третьей страже. Причем рассказывает, знаешь, как-то… по-деловому. Как мы бы с тобой рассказывали про работу парикмахера. Поэтому сразу веришь, что он действительно оттуда. А во-вторых, даже если в этом журнале окажутся не наши Стражники, то надо же нам с кого-то начинать. Все равно другого пути я пока не вижу.
— И как ты собираешься начинать? Уже придумала?
— Придумала. Я этому колдуну напишу письмо. Там есть письма читателей, которые рассказывают, какой у них дар предвидения, и все такое. Спрашивают, как записаться в Стражники.
— Ну, и чушь все это. Думаешь, ты напишешь — и тебя в Стражники позовут?
— Но Алешку-то позвали.
— Алешка чокнутый.
— Значит, надо сочинить что-то чокнутое, чтобы они клюнули. Пусть возьмут меня в ведьмы. Это единственный шанс попасть в их компанию и посмотреть изнутри, что там происходит.
— А не боишься?
— Естественно, боюсь, — призналась Любочка, — только я уже не могу остановиться. Вика права была. Помнишь, когда мы колосовского двойника искали, она говорила, что мне заняться нечем, вот я и рвусь бандитов ловить.
— Это тебе-то нечем заняться? — удивилась Наташа. — А семья? Взрослая девица с запросами, мужик — хоть и без запросов, но все равно. Накорми, одень, обстирай, прибери. На работе крутишься как белка в колесе, целый день на ногах. Еще тетки Пашины, которым ты каждую неделю фрукты таскаешь. Каких еще забот тебе не хватает?
— А тебе? — лукаво спросила Любочка, и Наташа растерялась. Не признаваться же подруге, что она позавидовала ее славе проницательного сыщика.
— Ну, у меня другая ситуация, — уклончиво сказала она, — все-таки мою знакомую убили. А потом я же не лезу в пасть к этим Стражникам, не строю из себя ведьму, чтобы меня в банду взяли. Ты у нас точно как Шарапов с «Черной кошкой».
— Ага, — подхватила Любочка, — надо только на пианино подучиться, чтобы «Мурку» сбацать. Я думаю, просто у меня раньше, до Паши, была слишком трудная жизнь. Я привыкла на себе целый воз тащить, все эти переживания, страсти-мордасти, и теперь мне их не хватает. Тем более Настя выросла, поступила — хлопот стало меньше. Знаешь, мы с ней в детстве книжку читали про Мэри Поппинс. Там была корова, которой на голову свалилась звезда и заставляла ее все время плясать, с утра до вечера, без остановки, не давала ни есть, ни спать. А когда корова от звезды избавилась, ей вдруг стало очень скучно. И она начала ходить по свету и искать свою звезду.
— Вот и найдешь на свою голову, — мрачно предрекла подруга. — Подожди немного, Настя пойдет в институте романы крутить, тогда напляшешься. Сразу расхочется чужие преступления разгадывать.
Любочка промолчала, пораженная тем, что Наташа попала в самую точку. Она действительно заигралась в сыщиков и может упустить дочь, у которой уже началась бурная и непростая личная жизнь. Не пора ли сворачивать детективное агентство, которое никому, кроме Любы Дубровской, особенно не нужно?
«Вот только выясню, что это за Третья стража, и все, завязываю», — пообещала себе Любочка, и ей сразу стало легче, и совесть мучить перестала. Она же умная, она быстро разберется с этими Стражниками и будет уделять все внимание Насте и Паше. Уж кто-кто, а ее добрый и покладистый муж заслужил, чтобы о нем заботились.
— Я что-то не пойму, Любаша, — вдруг сказала Наташа после того, как вымыла подруге голову и накрутила ей чалму из мягкого полотенца. — Ты так говоришь иногда про этих Стражников, как будто они настоящие колдуны, ведьмы и вампиры. Ты что — в самом деле веришь?
Любочка стряхнула полотенце с волос и взяла с полочки расческу.
— Не знаю, Наташка, — пробормотала она, разглядывая в зеркале свою растерянную физиономию, облепленную мокрыми прядями. — То я думаю, что они обыкновенные бандиты и запугивают людей. То мне кажется: не бывает же дыма без огня. Столько народу верит в этих Стражников. А вдруг там и правда что-то из потустороннего мира. Так ничего не поймешь, надо на них посмотреть.
— Ну вот, — сказала на это Наташа, — еще одна свихнулась. Недаром говорят, что сумасшествие заразно.
Она отобрала у подруги расческу и включила фен.
— Алешкиного колдуна звали по-другому. Вольдас. А этого — как, ты говоришь? — громко спросила она, пытаясь перекричать жужжание фена.
— Не помню, что-то мудреное, — крикнула в ответ Любочка. — Подвинь-ка мне сумку мою. Ага, спасибо. Вот — За-а-тар.
Марина Станиславовна Борисоглебская, дама приятная во всех отношениях, но с характером, как и подобает руководителю модного салона красоты, конечно, не роняла себя до того, чтобы играть в казаки-разбойники, как ее легкомысленные подчиненные Люба, Лена и Наташа. Но время от времени она снисходительно демонстрировала этим писклявым Шерлокам Холмсам, как надо добывать нужные сведения.
Именно Марина Станиславовна сразу выяснила имя и адрес Любочкиного клиента, который внезапно исчез, оставив вместо себя двойника. Если бы не она, эти соплюхи так бы и сидели, кудахтая и гадая, как же разыскать Вадима Григорьевича, если о нем, кроме имени, ничего не известно. И никакого бы расследования у них не получилось.
Узнать координаты подозрительного посетителя Марине помог Барабас, пожилой участковый милиционер, с которым она как бы кокетничала, а он в ответ как бы пытался за ней ухаживать. На самом деле эта кадриль сглаживала неловкость от их простых, как два рубля, деловых отношений: салон платил Барабасу за «крышу», а тот следил, чтобы на «Шпильку» никто другой не наезжал, и вообще «приглядывал». Обе стороны были друг другом премного довольны — Барабас вел себя умеренно, не борзел и лишнего не брал, к тому же по-человечески симпатизировал «красавицам» из салона. Дело двойников не обошлось без его участия, как ни пытались Люба с подругами сохранить свое расследование в тайне.
В свое время Барбаросс, как официально звучало его прозвище, служил на Петровке, и обмануть его было трудно. Когда в салоне разбили стекло, он сразу понял, что дело нечисто, но не стал дергать «красавиц», особенно в присутствии молодого заносчивого коллеги. Он лишь пометил себе в записной книжечке зайти и побеседовать по душам со своей подругой Мариной, но тут навалилось слишком много дел. Начался учебный год, и городские власти после событий в Беслане требовали охранять школы как ядерные объекты; одновременно повозвращались из отпусков и с гастролей районные бузотеры — в общем, начался обычный осенний бардак. И Барабас, он же капитан Казюпа Виктор Семенович, попал в салон только в срок очередного сбора дани.
Марина Станиславовна встретила его приветливо, собственноручно налила кофе, как он любил, без кофеина и без сахара. И, выдав конвертик, не состроила озабоченную мину — мол, хлопот невпроворот, ничего не успеваю, приятно было увидеться. Нет, она плотно уселась за свой стол и с умильной улыбкой стала наблюдать, как милиционер прихлебывает из пенопластового стаканчика слишком горячий напиток. В салоне принципиально пользовались только одноразовой посудой, чтобы не загромождать крошечную кухню грязными чашками. Здесь даже воду не кипятили в чайнике, а наливали из специального аппарата, что казалось Казюпе бессмысленным транжирством. Хотя, с другой стороны, это не его собачье дело: есть у хозяев деньги, так пускай тратят на здоровье. Лишь бы кофе для участкового всегда был горячим и крепким.
— Что, опять твои красавицы следствие затеяли? — спросил милиционер наобум.
Но заведующая не купилась на его мнимую осведомленность и сделала наивные глаза:
— Понятия не имею. Да и некогда мне следить за их глупостями. Своих забот хватает.
— И какие ж у тебя заботы? — поинтересовался Барабас. Не иначе красавица его на разговор заводит. Ну-ну, посмотрим.
— Страшно мне, Виктор Семеныч. Женщина уже немолодая, постоять за себя не могу, а защитить некому…
— Ой-ой! Бедная ты, несчастная! — лукаво прищурился капитан. — Это тебе-то, Марина, страшно? Да ты у нас любого террориста на скаку остановишь.
— Тьфу на вас! — отмахнулась Марина Станиславовна. — Не приведи господи, скажете тоже. Нет, людей я не боюсь, это вы правильно говорите. А вот другого…
— Чего ж другого? — добродушно поинтересовался Барабас, вытирая салфеткой рыжие усы.
Заведующая придвинулась поближе, навалившись на стол своей внушительной грудью.
— Говорят, сейчас нечистая сила в городе развелась. Грабят людей на улицах. И называются «Стражники». Все в черном, лиц не видно — жуть! И милиция их не то что поймать — увидеть не может. Чуть что, прям в воздухе растворяются.
Участковый посмотрел на нее скептически. Изображая из себя простую суеверную бабу, мадам заведующая явно переигрывала.
— Это где ж ты такое слышала? — спросил Барабас.
— Да где-где! Все кругом рассказывают. Страшно на улицу выйти.
— Ну-ка, Марина, не финти, — участковый резко сменил тон, что всегда очень действовало на собеседников. Этот прием он, должно быть, отработал еще в МУРе. — Зачем тебе дались эти Стражники? Неужели твои девки теперь с ними зарубились?
Марина Станиславовна поджала губы.
— Ничего от вас не скроешь, — пробормотала она. — Да нет, на сей раз не девки. Парень тот, помнишь, который у нас сторожил несколько дней? Вот он рассказывал, будто бы от Стражников прячется.
— Так это они вам витрину кокнули, вашего сторожа искали? Ну и сама виновата. Я уж тебе говорил и еще скажу. Додумалась: кого попало на охрану заведения сажать. Сэкономить решила? Сэкономила — теперь за стекло плати, небось дороже выйдет. Хоть бы документы у него спросила. Скажи спасибо, что тебе весь салон не вынесли!
— Документы мне незачем смотреть, я человеку в глаза смотрю, — гордо возразила Марина Станиславовна. — Парень был правильный, не пьянь, не жулик. А в ту околесицу, что он про Стражников тогда нес, я действительно не поверила, виновата. А вы бы на моем месте поверили?.. Вот скажите, Виктор Семеныч, в милиции хоть известно, что это за Стражники за такие? Чего от них ждать? Я ж боюсь вот чего — чтобы снова в салон не наведались. Узнают, что Алешка у нас работал, и устроят страшную месть.
Тут пришел черед тушеваться участковому, чего Марина Станиславовна никак не ожидала. Барабас насупился, опустил глаза, поскреб рыжую щетину на подбородке, за которую его и прозвали Барбароссом. Повертел в руках пустой стаканчик, словно хотел попросить еще кофе, но махнул рукой. И поглядел на госпожу Борисоглебскую глазами настоящего побитого барбоса.
— Милиции, уважаемая, по этому поводу ничего не известно, — произнес он наконец скучным голосом. — Абсолютно ничего. Считается, что все разговоры о Стражниках — бабьи сплетни или происки желтой прессы. Если какие сигналы поступают, приказано фиксировать и докладывать наверх, но мер не принимать. Если хочешь, добавь к своему старому заявлению про витрину то, что ты мне сейчас рассказала, или новое напиши. Я зафиксирую.
Марина Станиславовна растерялась. Она привыкла считать, что Барабас знает все, а чего не знает, до того докопается. Уж он-то не мог позволить, чтобы на участке что-то творилось за его спиной. И вдруг он смотрит на нее тусклыми казенными глазами и бубнит: приказано, фиксировать. Неужели стареет бывший опер, теряет интерес к жизни?
— Ага, — разочарованно сказала заведующая после паузы. — То есть никто ничего не знает и помочь не может.
— Хелп йорселф[5], — ответил участковый. — Знаешь, что это такое? В Америке в забегаловках написано. Типа самообслуживание. Помоги себе сам.
— Ну спасибо, — обиделась Марина Станиславовна. — А милиция у нас на что?
Она выразительно постучала ладонью по столу, с которого Барабас несколько минут назад забрал традиционный конверт.
— Ты, Марина, на меня не наезжай, — в свою очередь рассердился Казюпа. — Я тебе сказал, что мог. Так и передай.
— Кому передай? — не поняла Марина Станиславовна.
— Сама знаешь кому. Колобкам своим, которые у тебя следствие ведут. Любашке и компании. А мне пора. За кофе благодарю.
Он встал и вышел неожиданно быстро для его плотной комплекции, так что Марина Станиславовна даже не успела по заведенному обычаю проводить дорогого гостя до дверей салона.
Марина была женщина умная, и долго разгадывать загадку, предложенную участковым, ей не пришлось. Она сразу все поняла. Вышла в зал, дождалась, пока Любочка начнет укладывать клиентке волосы и включит фен, заглушающий голоса. Приблизилась вплотную и сказала маленькой парикмахерше прямо в ухо:
— Барабас просил тебе передать. Милиция со Стражниками справиться не может. Вся надежда на тебя.
Любочка не удивилась, только как-то напряглась и кивнула. Марина Станиславовна пыталась поймать в зеркале ее взгляд, но сотрудница сосредоточенно смотрела на круглую щетку, которой вытягивала светлые пряди. Вид у надежды местной милиции Любы Дубровской был совсем не веселый.
…Знаешь, Юдит, как ни странно, твою тихую маму действительно было за что убить. И сделать это могли разные люди по разным причинам. Поразительно, насколько Всевышний не оставляет человеку ни малейшей лазейки, чтобы уйти от ответственности за свои поступки. Ты учила это в школе и, надеюсь, не забыла.
Твоя мама была настоящим, как говорят по-русски, тихим омутом. Она никогда не жаловалась, не ныла, не требовала внимания. Если бы она хоть намекнула, что ей плохо в Иерухаме, все могло бы сложиться по-другому. Но я об этом не подозревал. Я мог бы поклясться (если бы Закон не запрещал клятвы): у меня не возникало сомнений, что все вы счастливы. Я считал семью самым дорогим подарком, доставшимся мне от Всевышнего.
Лучше бы Рада устраивала скандалы, как другие женщины, чем в один прекрасный день взять и разбить свою и мою жизнь.
Но это все лирика, давай перейдем к делу.
Версия первая, самая очевидная. До нашего отъезда в Израиль у моей бывшей жены был знакомый, русский парень, который хотел стать евреем и с этой целью старательно изучал иудаизм. Я встречался с ним на занятиях и на праздниках в синагоге, но Рада общалась с ним более тесно.
Верю, что ничего предосудительного в их отношениях не было. Многие тогда считали, что он еще не созрел для
Итак, мамин приятель перешел в иудаизм и стал евреем, но это его увлечение быстро кончилось. Вскоре он отошел от религии, увлекся бизнесом на грани криминала, потом занялся политикой. От еврейства не осталось и следа. Сейчас это один из лидеров националистического движения, провозглашающего «Россию для русских» или что-то подобное. Помнишь песню нашего московского друга Миши Болотовского про мальчика Моню, который выкрестился и пошел в черносотенцы? Вот тебе примерно тот же вариант, с той разницей, что этот господин по собственной воле стал мальчиком Моней. Не буду называть его имени, хотя уверен, что оно тебе знакомо, если ты следишь за новостями.
И вот в Москву приезжает твоя мама, которая знает, что когда-то наш партайгеноссе был евреем. И не просто был — отчаянно добивался этой высокой чести. Представляешь, какое впечатление это могло бы произвести на его товарищей по партии!
Папа, погоди. Ты действительно считаешь, что этого достаточно для убийства? Ведь мама не единственная знала о бывшем еврействе твоего националиста. Тогда он должен был убить всех, кто был в курсе дела — например, тех, кто учился вместе с ним в
Поделиться книгой: