На том стою

— Кто схлопотал пулю? — спросил я ее. Пронизывающая стужа комнаты проникла в мои вены. Моя кровь была холодна как лед.

— Только одну пулю? Откуда вы знаете?

Тут я схватил пистолет. Вытащил обойму, осмотрел ее, вставил обратно. Она со щелчком встала на место в рукоятке.

— Ну, может, и две. В обойме шесть пуль. В пистолет входит семь. Вы могли вогнать пулю в ствол, а затем сунуть еще одну в обойму. И, конечно, могли отстрелять всю обойму и набить по новой.

— Мы просто болтаем, не так ли? — сказала она. — Нам не стоит тратить время попусту.

— Хорошо. Где он?

— Лежит в шезлонге на моем балконе. Все номера, выходящие на море, — с балконами. Балконы разделены бетонными стенками. Думаю, профессионал-альпинист или верхолаз смог бы перелезть, но не с грузом. Я живу на двенадцатом этаже. Выше ничего нет, только чердак. — Она остановилась, нахмурилась, беспомощно махнула рукой. — Это звучит как треп, но он мог попасть туда только через мою комнату. А я его не впускала.

— Вы уверены, что он мертв?

— Вполне уверена. Мертвее некуда. Холодный как камень. Я не знаю, как это случилось. Я не слыхала ни звука. Я проснулась среди ночи, но не от звука выстрела. В любом случае к этому времени он уже остыл. Так что я не знаю, что разбудило меня. Я не сразу вышла на балкон. Я лежала и думала. Я не могла уснуть. Прошло немного времени, и я включила свет, ходила по комнате, курила, потом заметила, что туман рассеивается и свет луны падает на мой балкон. Когда я вышла на балкон, земля была еще покрыта туманом. Было чертовски холодно. Звезды были такие огромные. Я простояла на балконе довольно долго, прежде чем увидела его. Наверное, это покажется трепом. Не думаю, что полиция примет это за чистую монету. Даже для начала. А потом… — в общем, поверьте, у меня нет и одного шанса против миллиона, если мне не помогут.

Я встал, допил остатки виски и подошел к ней.

— Позвольте мне сказать вам кое-что. Во-первых, вы слишком спокойно относитесь к случившемуся. Ни паники, ни истерик, ничего. Затем, я слышал вчера целиком всю беседу между вами и Митчеллом. Я вывернул эти лампы, — я указал на стенной камин, — и приставил стетоскоп к перегородке. Что знал про вас Митчелл? Он знал, кто вы, и этого было достаточно. Стоило ему предать это огласке, и вам пришлось бы вновь скитаться и менять имена. Вы сказали: «Я самая везучая баба на свете, раз я жива». Теперь человека, находят мертвым на вашем балконе, он застрелен пулей из вашего револьвера, и этот человек, конечно, Митчелл. Верно? — Она кивнула.

— Да. Это Ларри.

— И вы его не убивали, вы говорите, но полицейские вряд ли в это поверят, даже для начала. А потом и вовсе нет. Я думаю, вы уже бывали в подобном переплете.

Она по-прежнему смотрела на меня снизу вверх. Она медленно встала. Наши лица сблизились. Мы пристально смотрели друг другу в глаза. Мне это было нипочем.

— Полмиллиона долларов — это масса денег, Марло. Вы не святой, чтобы отказываться. На свете есть еще места, где мы могли бы чудесно жить. В одном из этих небоскребов на набережной в Рио. Я не знаю, насколько хватит денег, но о таких вещах всегда можно договориться полюбовно, не так ли?

Я сказал:

— Вы не женщина, а целый женский комитет. Сейчас рассуждаете как преступница. Когда я увидел вас впервые, вы были спокойной, хорошо воспитанной дамочкой. Вас воротило от ковбоев вроде Митчелла. Затем вы купили пачку сигарет и зачем-то выкурили одну через силу. Затем вы дали ему себя приласкать, когда приехали сюда. Затем порвали свою блузку для меня, циничная, как цаца с Парк-авеню, когда ее кормилец-поилец решит вернуться домой к жене. Затем вы дали мне приласкать вас. Затем вы трахнули меня по башке бутылкой виски. Сейчас вы говорите о роскошной жизни в Рио. Которая из вас проснется со мной поутру?

— Пять тысяч долларов на бочку. И куда больше в будущем. Полиция не даст вам и пяти зубочисток. А если вы иного мнения — телефон к вашим услугам.

— Что я должен сделать за пять тысяч? — Она выдохнула медленно-медленно, как будто кризис миновал.

— Отель стоит на самом краю обрыва. Внизу у стены узкий, очень узкий проход, а ниже — скалы и море. Сейчас прилив. Мой балкон нависает над морем.

Я кивнул.

— Есть служебная лестница?

— Есть. Она начинается с нижней площадки лифта, прямо у гаража. Но это долгий, трудный подъем.

— За пять кусков я поднимусь и в водолазном скафандре. Вы вышли через вестибюль?

— Я спустилась по служебной лестнице и прошла через гараж. Ночной вахтер спал в машине.

— Вы сказали, что Митчелл лежит в шезлонге. Много ли натекло крови? — Ее передернуло.

— Я… я не заметила. Думаю, что должна быть.

— Не заметили? Вы заметили, что он окоченел. Куда попала пуля?

— Я не видела. Наверно, он лежал раной вниз.

— Где был револьвер?

— На балконе, возле его руки.

— Какой руки?

Ее глаза расширились:

— Какая разница? Я не знаю. Он лежал поперек шезлонга, голова свешивалась с одной стороны, а ноги — с другой. Нужно ли столько говорить об этом?

— Хорошо, — сказал я. — Я ни черта не смыслю в здешних приливах и течениях. Его может вынести на берег и завтра, и через две недели. Если мы провернем это. Может быть, его найдут не скоро и не узнают, что его застрелили. А может быть, его вовсе не найдут. В здешних водах водится барракуда и прочая дрянь.

— Если вы хотите, чтобы меня стошнило, вы близки к успеху, — сказала она.

— Таковы обстоятельства. Кроме этого, я думал, не могло ли это быть самоубийством. Тогда нужно положить револьвер обратно. Он, знаете ли, был левша. Поэтому я спросил, у какой руки лежал револьвер.

— А-а. Да, он был левша. Вы правы. Но это не самоубийство. На это не способен этот ухмыляющийся самодовольный типчик.

— Иногда человек убивает самое любимое существо на свете, говорят. Может быть, даже самого себя?

— Не этот тип, — сказала она коротко и решительно. — Если нам очень повезет, подумают, что он упал с балкона. Господь свидетель, он был достаточно пьян. А тем временем я окажусь в Южной Америке. Мой паспорт все еще действителен.

— На чье имя выписан ваш паспорт?

Она протянула руку и провела кончиками пальцев по моей щеке.

— Скоро ты обо мне все узнаешь. Не спеши. Все узнаешь, все мои секреты. Потерпи пока.

— Угу. Посекретничай пока с дорожными чеками. У нас в запасе час или два темноты, а потом еще час-два, пока туман не рассеется. Займись чеками, пока я одеваюсь.

Я вытащил ручку из кармана пиджака и дал ей. Она подсела к лампе и принялась подписывать чеки, высунув кончик языка от усердия. Она писала медленно и тщательно. Она подписывалась: Элизабет Мэйфидд.

Значит, смена имени была задумана еще до выезда из Вашингтона. Пока я одевался, я задумался: неужели она по дурости и впрямь верит, что я помогу ей избавиться от трупа?

Я отнес стаканы на кухню и захватил пистолет. Немного подождал, пока за мной закроется дверь, и спрятал пистолет и обойму в духовку. Я сполоснул стаканы и вытер их. Вернулся в комнату и быстро оделся. Она даже не посмотрела в мою сторону, подписывая чеки.

Когда она закончила, я взял чековую книжку и пролистал ее чек за чеком, проверяя подписи. На все эти тысячи мне было наплевать. Я сунул чековую книжку в карман, выключил лампу и открыл дверь. Бетти стояла совсем рядом.

— Выходи незаметно, — сказал я. — Я подберу тебя на шоссе, там, где кончается забор. — Она обернулась ко мне:

— Можно ли тебе доверять? — тихо спросила она.

— В определенной степени.

— Что ж, по крайней мере, искренний ответ. Что будет, если нам не удастся провернуть это дело? Если кто-то сообщил о выстреле в полицию, если его нашли, если мы войдем, а отель кишит полицейскими?

Я стоял, не сводя глаз с ее лица, и не отвечал.

— Я думаю вот что, — сказала она очень тихо и с растяжкой, — ты меня живо продашь. И пяти тысяч долларов у тебя не будет. Эти чеки станут просто бумажками. Ты не посмеешь предъявить их к оплате.

Я по-прежнему не отвечал.

— Ах ты, сукин сын, — она не повысила голоса и на полтона. — Зачем я вообще пришла к тебе?

Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Она вырвалась.

— Не за этим, — сказала она. — Точно не за этим. Есть одно мелкое обстоятельство. Я знаю, что оно ничего не значит, — этому меня научили учителя-профессионалы — уроки были долгие, трудные, мучительные, их было много, и я их выучила наизусть. И все же — так уж получилось, что я его не убивала.

— Может, я верю в это.

— Не трудись, — сказала она. — Больше никто не поверит.

Она повернулась и выскользнула за дверь, сбежала по ступенькам, пробежала меж деревьев и скрылась в тумане.

Я запер дверь, сел в машину и поехал по дорожке мимо закрытой конторы с лампочкой над ночным звонком. Эсмеральда крепко спала, но грузовики неслись по каньону со стройматериалами, нефтью, контейнерами — всем, что нужно городу для каждодневной жизни. Они ехали с включенными фарами, медленно и тяжело поднимаясь в гору.

В пятидесяти метрах от ворот она вышла из тени забора и села в машину.

Я включил фары. Где-то в море завывала сирена катера. Наверху, в просвете между облаками, с ревом пролетела эскадрилья истребителей. Не успел я вытащить зажигалку из щитка и прикурить, как они скрылись.

Она сидела недвижно рядом со мной, смотрела прямо вперед и молчала. Она не видела тумана, не видела кузова грузовика, ехавшего перед нами. Она не видела ничего. Она просто сидела, окаменев от отчаяния, словно по дороге на эшафот.

А может, она просто умела наводить понт, как мало кто другой на моем веку.

Глава 9

«Каса дель Пониенте» стояла на краю обрыва, окруженная семью акрами газонов, клумб и садов. Центральный патио располагался с подветренной стороны, столики за стеклянной стенкой, посередине аккуратная дорожка вела к выходу. В одном крыле был бар, в другом — кафе; с обеих сторон здания — крытые стоянки для машин за изгородью из цветущих кустарников.

На стоянках стояли машины. Многим было лень спускаться в подземный гараж, хотя соленый, влажный морской воздух вреден для хромированных деталей.

Я поставил машину у въезда в гараж. Совсем рядом рокотал океан. Можно было ощутить брызги волн, запах и вкус. Мы вышли из машины и подошли к входу в гараж. Узкая пешеходная дорожка шла вдоль по скату. Над скатом висел указатель: «Спускаться на малой скорости. Сигналить при въезде». Она схватила меня за руку и остановилась.

— Я пошла через вестибюль к лифту. У меня нет сил подыматься по лестнице.

— Ладно. Законом это не воспрещается. Какой у тебя номер?

— 1224. Что с нами сделают, если нас застигнут?

— Застигнут за чем?

— Сам знаешь за чем. За сбрасыванием тела с балкона. Или еще за чем-нибудь.

— Меня растянут на муравейнике. А тебя — не знаю. Смотря, что еще за тобой числится.

— Как ты можешь острить в такую рань?

Она повернулась и ушла быстрым шагом. Я зашагал вниз по скату. Он изгибался, как заведено в гаражах. Сначала я увидел маленькую застекленную будку вахтера, в которой горел свет. Спустившись пониже, увидел, что будка пуста. Я прислушался, не раздастся ли звон гаечных ключей, шум воды в мойке, шаги, посвистывание, любой звук, указывающий, где находится вахтер и что он делает. В подземном гараже можно уловить самый тихий звук. Я ничего не услышал.

Я продолжил спуск и дошел до уровня верхнего края будки, и, пригнувшись, увидел пологие ступени, ведшие к двери. На двери было написано «К лифту». Середина двери была стеклянной, я увидел за ней свет, но ничего больше.

Я сделал еще три шага и застыл. Ночной вахтер был прямо передо мной. Он сидел в большом «паккарде» на заднем сиденье. Лампа светила ему в лицо, ее свет отражался, в стеклах его очков. Он удобно развалился в углу машины. Я стоял и ждал, пока он пошевелится. Он не шевелился. Его голова покоилась на подушечке. Рот был открыт. Я должен был узнать, почему он не шевелится.

Может, он только делает вид, что спит, а когда я смоюсь, кинется к телефону и вызовет портье.

Затем я подумал — глупости. Он заступил на смену только с вечера и всех гостей знать в лицо не мог. Дорожка на скате была для пешеходов. Было почти четыре утра. Примерно через час начнет светать. Домушники так поздно не приходят.

Я подошел к «паккарду». Машина была закрыта, все стекла подняты. Я взялся за ручку дверцы и попытался бесшумно открыть ее. Вахтер не шевелился.

Он был чернокожим. Я услышал его храп и не открывая дверей. Затем мне шибанул в нос медовый аромат марихуаны. Парень вошел в штопор. Он был в долине спокойствия, где время стоит и мир полон цветов и музыки. Через несколько часов он останется без работы, даже если фараоны не возьмут его за штаны и не швырнут в клетку.

Я закрыл дверцу машины и подошел к застекленной двери, оказавшись на маленькой площадке с бетонным полом и двумя лифтами. Рядом с ними, за тяжелой дверью, начиналась служебная лестница. Я открыл дверь и потопал не спеша вверх, на двенадцатый этаж. Я считал этажи, потому что номеров на них не было. Двери на лестничных площадках были тяжелые, сырые, как бетон ступеней.

Когда я добрался до двенадцатого этажа, я вспотел и задыхался.

Я распахнул дверь в коридор, подошел к номеру 1224 и повернул дверную ручку. Она была на защелке, но дверь почти сразу открылась. Видно, Бетти стояла за ней. Я прошел мимо нее и плюхнулся в кресло, чтобы перевести дух.

Это была большая, просторная комната с застекленными створками дверей, выходивших на балкон. Двуспальная постель по крайней мере выглядела, как будто в ней спали. Кофточки и тряпки на стульях, предметы туалета на трюмо, чемоданы. Номер, видно, стоил не меньше двадцати зеленых в день.

Она опустила защелку замка.

— Все в порядке?

— Вахтер укурился в хлам. Безвреден, как котенок. — Я резко поднялся с кресла и пошел к дверям балкона.

— Подожди! — сказала она резко. Я обернулся к ней. — Бесполезно, — сказала она, — никто не сможет этого сделать.

Я стоял и ждал.

— Вызову-ка я полицию, — сказала она, — чем бы это ни обернулось для меня.

— Блестящая мысль, — сказал я. — Почему мы раньше об этом не подумали?

— Лучше уходи, — сказала она, — не стоит тебе ввязываться в это дело.

Я ничего не сказал. Я следил за ее глазами. Она с трудом держала их открытыми. Это был либо запоздалый шок, либо успокаивающее. Я не знал, что именно.

— Я приняла две таблетки снотворного, — сказала она, читая мои мысли. — Сегодня у меня больше нет сил. Уходи, пожалуйста. Когда я проснусь, я позову коридорного. Когда он придет, я как-нибудь заманю его на балкон, и он обнаружит то, что он обнаружит. А я ничего об этом не буду знать, ничегошеньки.

Ее язык начал заплетаться. Она встряхнула головой и потерла виски.

— А что насчет денег — тебе придется вернуть их мне, не так ли?