Избранное

Еще привал. Мысли путаются… Надо взять себя в руки… Я не должен сдаваться! Я не имею права делать этого перед Германом и Таней, перед Сергеем… Нет, я не лягу. Я буду идти вперед. Только вперед…

Вера, сегодня весь день я думал о своей жизни. Удалась ли она? Пожалуй, да… Я выбрал себе одно дело и, кажется, довел его до конца. Неважно, что физически будет лично со мною, — я все-таки нашел алмазы в России, все-таки подтвердилась моя гипотеза…

Да, алмаз… Я долго охотился за тобой. Десять лет я шел к тебе по тайге… Тебя называли самым твердым, самым редким на земле. Но люди все равно нашли тебя. Люди — упрямый народ, учти это. Они еще могут такое, чего сами о себе не знают. Не знают, но могут… Ты сурово обошелся со мной, алмаз. Ты отнял у меня троих. Похоже на то, что ты собираешься прикончить и меня… Но тебе не удалось уйти от меня, слышишь? Я настиг тебя. Ты долго лежал здесь безымянным, бесполезным. А страна голодала, строилась, воевала. И вот я нашел тебя. Нашел первым… Меня называли одержимым? Пускай. Зато я открыл твою тайну, алмаз. Зато я дрался с тобой до конца… Я остался один, ты почти уничтожил меня. Может быть, меня уже нету здесь… Но есть здесь Герман, есть Таня, есть Сергей… Они ушли из жизни один за другим, но они все равно продолжают жить. Они уходили для того, чтобы оставшиеся могли идти дальше. Чтобы карта месторождения могла двигаться вперед, к людям. Ты видел где-нибудь такую эстафету, алмаз? Когда один человек передает другому свою жизнь?.. Нет, нет, я должен дойти. Ради них, троих… Я не имею права падать. Держи меня, земля… Мы все равно победим тебя, алмаз. Слышишь? Нас четверо. Нас по-прежнему четверо. Река где-то рядом, я чувствую это… Нет, это не бред. Мне просто нужны силы…

Вера, вот я и вышел к реке… Она мертва. Глыбы льда нагромождены друг на друга. Ветер метет поземку. Цель достигнута, но не слишком ли поздно? Не лучше ли было оставаться и ждать на месте?.. Кажется, я начинаю заговариваться… Но почему мы не остались на месте? Ведь нас, наверное, долго искали. Нас не могли не искать.

Еще два дня бессмысленной дороги вдоль реки. Где-то в этих местах должны попадаться эвенки. Но где я? Я не представляю этого даже с точностью в сто километров.

Кажется, все кончено — я отморозил правую ногу. Осталось только три спички. Теперь у меня одна задача — вынести карту как можно ближе к людям…

Вера! Последние годы я жил только любовью к тебе. Ты со своей красотой и молодостью была для меня, сорокалетнего таежного бродяги, путеводной звездой. Я выходил на свет твоего розового окна из самых глухих углов, из самых гиблых мест. Мне приходилось идти очень долго — мы были слишком далеки друг от друга. И, знаешь, я устал. Я устал от дороги, от таежного одиночества, от своей двойной жизни — одной здесь, в тайге, другой там, у тебя. Сейчас, когда цель моей жизни достигнута, я могу смело говорить обо всем, даже о том, о чем раньше боялся признаваться самому себе.

В том, что карта открытого алмазного месторождения погибнет вместе со мной, никто не виноват. Это курьез, трагическое стечение обстоятельств. Но не это главное. В этом маршруте, кроме алмазов, я сделал еще одно очень важное для себя открытие. Я понял, что раньше жил неправильно. Я считал, что настоящая любовь — эта та любовь, от которой можно уходить и к которой можно возвращаться. Я считал, что наши отношения с тобой, Вера, — это идеал отношений между мужчиной и женщиной. Но теперь я почему-то завидую Герману и Тане. Они вместе делили горе и радость. Они вместе шли по жизни, их любовь была так велика, что даже не нуждалась во внешнем проявлении. Они были вместе до конца — любовь не помешала им выполнить долг.

Иное у меня. Я писал тебе каждый день, я все вокруг себя заполнял тобой. Но это не было счастье, — это было утешение. Для счастья ты была слишком далеко.

Все это видели, все понимали, что в золотой обертке лежит горькая пилюля. Один я не видел этого. Нет, я видел! Я обманывал себя. Я выдумал тебя, Вера. И этот обман был так велик, что даже Таня, даже бедная Таня поверила в него!

Я много раз звал тебя, Вера, сюда, на Север. Мне хотелось сократить дорогу до тебя. Но ты не приезжала, ты оставалась в Москве. Когда я умру, ты не услышишь моего последнего вздоха, ты не закроешь мне глаза. Как больно мне сейчас думать об этом!.. Больно и тяжело. Эти думы отнимают у меня последние силы.

Вера, милая! Ты нужна мне здесь, рядом со мной, и нигде больше. Ты нужна мне реальная, а не призрачная. Я хочу, чтобы моя любовь сидела рядом со мной у костра, чтобы она грела мои обмороженные ноги, чтобы она ползла со мной по берегу реки, чтобы я мог передать ей карту открытого месторождения и умереть спокойно, зная, что моя любовь вынесет карту к людям.

Но нет, мне некому передать карту. Моя любовь оказалась нереальной. Не знаю почему, но я снова вспоминаю Германа. Я завидую ему…

Кажется, я теряю сознание… Да, я теряю сознание… Нет, оно вернулось. Я завидую Герману…

Нет, еще рано вешать нос. Надо идти, брести, ползти, цепляться, перекатываться.

Может, это моя последняя запись…

Нет, не последняя. Я еще жив. Что же делать с картой? Ее ведь ждут в экспедиции.

Часто впадаю в забытье, подолгу дремлю, лежа на снегу. Мне снятся взрывы кимберлитовых трубок, извержения алмазных вулканов. Алмазы летят, сыплются прямо с неба, за ними не надо ползать по тайге. Все время идет нескончаемый алмазный ливень. Он затапливает все вокруг на десятки километров…

И еще мне снятся города — большие новые города в тайге, в которых стоят белые дома, зеленеют газоны, по улицам бегают дети и медленно ходят влюбленные…

Ног не чувствую.

Если выползу, наверное, отрежут…

Чертовски живуч человек! Я ползу, поднимаюсь на колени, падаю и снова ползу. Может быть, еще выползу. Я все-таки люблю тебя, Вера. С этой мыслью мне легче двигаться.

Я сделал шалаш. Здесь буду умирать. По шалашу скорее найдут и меня, и карту…

Многое надо сказать, а сил уже нету. Всегда, когда наконец поймешь что-то большое, кончаются силы. Все силы уходят на то, чтобы понять что-то большое…

Да, алмаз, наш поединок с тобой идет к концу. Ты все равно проиграл. Все равно сюда придут люди. Они придут за мной. Они будут искать меня и найдут карту. Они построят здесь город, и мы встретимся в этом городе— Сергей, Герман, Таня и я. Мы пойдем по его улицам на центральную площадь и останемся там. Навсегда…

…Слышал голоса, лай собак… Выполз — нет, показалось… Снова лежу в шалаше. Мороз утихает. Последней спичкой зажигаю костер. Гореть ему недолго… Эх, Вера, как ты была нужна мне здесь! Как мне нужна была любовь-помощница, а не любовь-игрушка. Видно, не судьба…

Прощай, алмаз… Ты долго сопротивлялся. Ты был сильным противником. Спасибо тебе!.. Ты не позволил моей жизни быть спокойной и мелкой. Ты все время звал меня. Я слышал твой зов всегда. И вот я пришел к тебе. И остаюсь с тобой. Благодарю тебя, алмаз, спасибо тебе…

…Последний раз проверил карту. Все в порядке — она на груди… Прощай, Вера. Прости мне мою жизнь с тобой.

Вера, обязательно найди… адрес Таниной матери… напиши ей… и про Германа тоже…

Тому, кто найдет меня первый… Сначала карта… немедленно передать геологам… Ходатайствую перед правительством — памятник Герману и Тане в будущем Алмазограде… Проща…

…Жить хочется, В…»

Тарьянов перевернул последний лист и отложил письмо в сторону. За окном давно уже светлел день, — мы и не заметили, как пролетела ночь.

— А лай собак и голоса он действительно слышал? — спросил лохматый геофизик.

— Костю нашли весной, — сказал Тарьянов, — всего в десяти километрах от эвенкийского стойбища. Так что ветер мог доносить до него эти звуки. И, наверное, не один раз. Ведь Костю нашли не в самом шалаше. Он выполз из него и двинулся по направлению к стойбищу. Но прополз мало — шагов десять — пятнадцать — и замерз… Эвенки в то лето, когда нашли Костю, не встретили никого из геологов. Они ушли кочевать в тайгу и, конечно, не могли видеть катера, все лето ходившего по реке мимо места старого стойбища. Экипаж искал пропавший отряд… Только на следующее лето эвенки через кого-то сумели передать все Костины бумаги в экспедицию. Открытая отрядом Сабинина в Заполярье алмазная трубка два года оставалась неизвестной. Когда к ней снова пришли геологи, чтобы проверить Костину карту, в Якутии уже было известно несколько таких кимберлитовых трубок. Судьба других поисковых отрядов оказалась более счастливой…

Тарьянов спрятал в полевую сумку письмо и сказал:

— Вокруг трубки Сабинина открыли потом еще несколько коренных месторождений. Сейчас там идет большое строительство.

— А памятник Герману и Тане?

— Четыре улицы в Алмазограде названы именами участников сабининского маршрута, — сказал Тарьянов. — Есть и проект памятника. Несколько молодых скульпторов хотят поставить его на скале над рекой в двух километрах от города. Чтобы видно было издалека…

— Здорово! — тихо сказал лохматый геофизик. — Как хотел Сабинин. Навсегда…

Неожиданно над крышей дома раздался знакомый урчащий звук мотора, и по окну пробежала огромная черная тень. Это шел на посадку самолет, возвращавшийся в Иркутск из Заполярного алмазоносного района. Мы знали, что туда летчики возят стальные конструкции для строящегося в Алмазограде горного комбината, а обратно всякий раз возвращаются порожняком и поэтому всегда бывают рады транзитным пассажирам.

Мы поблагодарили радиста Ивана Семеновича за гостеприимство и стали собираться в дорогу.

— ТОЛЬКО ТЕЛЕГРАММЫ —

1

«Служебная. Якутская АССР, Белый Олень, Бондареву. Тема диссертации сотрудницы института Полозовой совпадает пятым разделом перспективного плана поисковых работ Владимирской экспедиции. Избежание дублирования телеграфьте возможность договорного исполнения Полозовой научной части пятого раздела. Директор НИИ-240 профессор Губин».

«Служебная. Москва, НИИ-240, профессору Губину (далее закрытым текстом). Кто такая Полозова? Связи труднодоступностью объекта работ, также окончательным утверждением штатного расписания не представляется возможным этом году обеспечить маршрут пятого раздела необходимым фондом зарплаты. Начальник Владимирской экспедиции Бондарев».

«Служебная. Якутская АССР, Белый Олень, Бондареву. Гарантирую исполнение пятого раздела счет фонда зарплаты НИИ-240. Полозова — молодой научный работник, положительно проявившая себя решении проблем среднеазиатского комплекса. Телеграфьте возможность обеспечения группы Полозовой транспортом, продуктами, снаряжением. Губин».

«Служебная. Москва, НИИ-240, Губину (далее закрытым текстом). Подтверждаю возможность доставки группы Полозовой самолетом квадрат заполярного комплекса, также аренды снаряжения, оборудования, также обеспечения продовольствием условии перечисления пятидесяти процентов договорных сумм не позднее двадцатого апреля сего года. Бондарев».

«Личная. Ялта, востребования, Полозовой. Вариант проверки метода хозяйства Бондарева утвержден. Срочно вылетайте Москву. Вторая половина отпуска конце года. Губин».

«Личная. Москва, НИИ-240, Губину. Вылетела. Полозова».

«Служебная. Якутская АССР, Белый Олень, Бондареву. Деньги исполнения пятого раздела, перечислены. Готовьте самолет, снаряжение первую декаду мая. Губин».

2

— Маша? Ну как долетели? Не укачивало над Кавказом?

— Спасибо, Иван Михайлович, все было нормально.

— Ну и прекрасно. Отдохнули хорошо? Разгрузили голову?

— По-моему, не очень. Мысли по-прежнему все время крутились вокруг метода. Даже во сне.

— Ну вот видите… А у нас здесь почти все готово. С экспедицией Бондарева заключен договор, деньги уже перечислены.

— Иван Михайлович, а кто такой Бондарев? Я что-то слышала о нем, но что именно — не помню. Как он отнесется к нашим идеям? Ведь это же очень важно.

— Когда-то Бондарев работал в нашем министерстве начальником управления. Подавал надежды. Но потом что-то случилось, и он, кажется, даже сам попросился на восток, в Якутию.

— Главное, чтобы не был дураком хотя бы в первом приближении.

— Нет, нет, он совсем не дурак. Суховат, конечно, как всякий администратор. Осторожен. Честолюбив. Умеет считать деньги. Я вам советую, Маша, ни в какие глубокие конфликты с Бондаревым не входить. Если будут возникать спорные моменты, лучше сразу же связывайтесь со мной.

— Когда я получила вашу телеграмму о том, что утвержден Якутский вариант, я подумала, что все-таки очень много может возникнуть всяких неожиданностей в работе на таком далеком расстоянии от института. Почти девять тысяч километров.

— Да, расстояние немалое.

— Иван Михайлович, а вам самому не хочется поехать к Бондареву? На месте увидеть, как теория найдет подтверждение в методе, а?

— Видите ли, Маша, я бы, конечно, с большим удовольствием поехал к Бондареву и помог бы вам провести весь эксперимент на месте. Но есть одна причина, по которой мне не хотелось бы этого делать.

— Иван Михайлович, может быть, я сейчас скажу глупость, но, кажется, я догадываюсь об этой причине…

Во всех документах, связанных с моей поездкой в Якутию, встречается одна и та же формулировка: метод Полозовой, метод Полозовой. Но ведь никакого метода еще нет! Тем более метода Полозовой. Есть всего лишь робкая, предварительная идея аспирантки Полозовой о создании новой поисковой методики на основе некоторых закономерностей общей теории глубинных разломов профессора Губина. Поймите меня правильно, Иван Михайлович. Мне не нужна примитивно-утилитарная помощь, я вовсе не хочу, чтобы вы водили меня по тайге за ручку, как девчонку. Я и так уже слишком много получила от работы с вами. Я просто хочу, чтобы метод, если он будет действительно подтвержден, получил имя своего настоящего создателя, чтобы он назывался методом профессора Губина!

— Нет, позвольте, позвольте! Никаких методов профессора Губина не будет и быть не может! Идея практического применения моих прогнозов целиком принадлежит вам, так что будьте любезны владеть ею до конца!

— Но ведь почти вся математическая часть написана вами!

— Э, милая моя, математика — ерунда! Математикой теперь каждый приличный исследователь как своими пятью пальцами владеет. Сейчас важно совсем другое. Чтобы вот здесь, под шапкой, в чердачном «отделении» новые идейки иногда возникали.

— Иван Михайлович, вы все время шутите, а мне уже стыдно ребятам в лаборатории в глаза смотреть. Ведь все же знают, что метод Полозовой на три четверти сделан руками профессора Губина.

— Именно поэтому, Маша, я и хочу, чтобы к Бондареву вы поехали одна. Чтобы в поле весь метод был сделан только вашими руками. Чтобы вся поисковая, вся прикладная сторона методики, кто бы там ни писал ее математическую часть, была только вашей… Я хочу в конце концов, чтобы вы прошли весь тернистый путь творческого процесса, чтобы познали все стадии научного открытия — от того самого момента, когда еле приметно блеснет в мозгу робкая гипотеза, и до полного ее подтверждения и признания.

— Иван Михайлович, могу я задать вам один вопрос?

— Нет, нет, не надо. Лучше я вам сразу же на него отвечу… Вы, очевидно, хотите спросить, для чего я делаю все это? Наверное, со стороны это действительно выглядит несколько странновато, если не сказать большего. Так вот, слушайте. Хочу рассказать одну историю. Впрочем, это даже не история, а так, случай. Безо всяких аналогий и параллелей, разумеется… Однажды — дело было, кажется, перед самой войной — к Эйнштейну в Америку приехал молодой польский физик Леопольд Инфельд. В Принстонском институте высших исследований, где в то время работал Эйнштейн, Инфельд получил специальную стипендию и в течение года был ассистентом великого физика. Но вот прошел год, стипендия Инфельда кончилась, и на следующий срок ее не возобновили, несмотря на то, что сам Эйнштейн настойчиво просил об этом у руководителей института. Инфельду нужно было уезжать из Принстона, но он еще не закончил тех своих работ, ради которых приехал в Америку и которые ему обязательно хотелось завершить под руководством Эйнштейна. Что было делать? Где можно было найти деньги, чтобы заплатить за право быть ассистентом Эйнштейна еще год? После долгих колебаний и раздумий Инфельд решил обратиться к Эйнштейну со следующей, как он сам в дальнейшем говорил, довольно нескромной просьбой: молодой, почти еще никому в науке не известный исследователь предлагал гениальному ученому написать вдвоем популярную книгу о физике. В случае согласия Эйнштейна (это согласие было равносильно получению чека от любого американского издательства) Инфельду вполне хватало своей половины гонорара на то, чтобы пробыть в Принстоне еще год. И как вы думаете, что ответил Эйнштейн на это предложение? Он согласился. Книга была написана и вышла в свет под названием «Эволюция физики». Это одна из самых интересных и широкодоступных работ по теоретической физике…

— Иван Михайлович, ну а чем кончилась работа Инфельда с Эйнштейном?

— Ах да… Так вот, деньги, полученные за «Эволюцию физики», позволили Инфельду закончить в Принстоне все намеченные исследования. Но значение книги, написанной вместе с Эйнштейном, в научной судьбе Инфельда не исчерпывается только этим.

Поставив на обложке книги свое великое имя рядом с фамилией молодого ученого, Эйнштейн как бы перенес творческие возможности Инфельда в новое измерение, как бы выдал ему вексель своего доверия, как бы приподнял его до своего собственного уровня, как бы снял с него покров неизвестности, который иногда так сильно мешает молодым ученым делать первые самостоятельные шаги в науке. Он просто помог ему начать. А это очень важно. Особенно в современных условиях, когда уровень исследовательской мысли даже на самых ее первоначальных стадиях очень высок…

Я часто задумывался над этой историей: как понять поступок Эйнштейна по большому счету? Каково второе значение его, подтекст? Не мог же Эйнштейн работать с Инфельдом в течение целого года ради одного гонорара? Это было совершенно не в характере Эйнштейна. Ведь он тратил свое время, цену которого знал, очевидно, лучше, чем кто-либо другой, на работу над книгой, автору которой совсем не обязательно нужно было быть Эйнштейном… Вопреки существующим в биографической литературе объяснениям я понял этот поступок так: великому физику нужна была рядом молодая мысль, молодые мозги, не захваченные еще традиционными толкованиями и представлениями. Ему нужен был не просто ученик, а ученик особый, неожиданный, чтобы в этой неожиданности был какой-то парадокс, какой-то эмоциональный фокус, который резко бы противоречил размеренному ежедневному рационалистическому ходу мысли. Вы знаете, Маша, это эмоциональное вторжение в наше абстрактное научное мышление иногда очень необходимо, особенно когда внезапно надо разорвать цепь привычных, устоявшихся ассоциаций и взглянуть на объект своего исследования как бы заново, впервые, совсем юными глазами. И тогда вы увидите, что предмет ваших многолетних наблюдений и размышлений буквально сверкает десятками совершенно новых связей и обусловленностей, которые раньше, в обычной обстановке, вам даже и не приходили в голову.

— Иван Михайлович, вы хотите поставить на моей поездке в Якутию не только научный, но и психологический эксперимент?

— Маша, да что вы говорите? Ну как вы только могли подумать такое?

— Ой, дура я, дура! Простите, Иван Михайлович. Мне все время кажется, что я в каком-то дурацком двойственном положении. Я не могу отказаться от работы с вами, это выше моих сил. Но с другой стороны… Вы так добры и снисходительны ко мне… Иногда я начинаю думать: могла бы я стать вашей аспиранткой, если бы была не такая, какая есть, а другая — хромая, например, уродливая?..

— Маша, вы хотели задать мне какой-то вопрос.