Внуки Колумба

— Алло! — Липст приподнял кепку. — Чудесный вечерок, а? Привет завмагу и старшей кассирше!..

Ночная тишина подхватывала каждый звук. Шаги Липста раздавались на весь квартал. А ему казалось, будто он не идет, а плывет в струях теплого, ласкового течения. Мысли приливали и отливали. Даже пронизывающий ветер, который лез за шиворот, он воспринимал как некую благодать.

Перед освещенной витриной кино стояли девушка и двое парней в черных беретах. Девушка была похожа на Юдите, но, возможно, Липсту это только показалось. Последнее время он видел Юдите повсюду.

Липст присмотрелся внимательнее. Нет, не Юдите! Щупленькая, курносая. Да и волосы у Юдите намного светлее.

Двое в беретах стоят вплотную по бокам девушки. «Наверно, одного ей мало, — подумал Липст. — Им всегда надо по меньшей мере двоих». Липст идет дальше.

— Пустите меня! Пустите! Я закричу!

В чем дело? В голосе девушки слышны слезы. Липст остановился и повернул назад. Нет, тут что-то неблагополучно…

— Да отстанете вы от меня или нет!?

Липст видит, как парни схватили девушку за руки. Оказывается, она не желает знаться ни с одним из них! Пусть девушка и не Юдите, все равно. Липст не оставит ее беззащитной с этими двумя стилягами. Вот хотя бы с этим, в идиотском куцем пальтишке. Где он уже видал такое? Ба! Нечто подобное было на хлыще, ушедшем с Юдите.

Парни в беретах подняли головы и осклабились в ухмылке. На редкость противные рожи. Липст приблизился.

— Отпустите девушку, — заговорил он, и голос его чуть дрогнул. Не от страха. От ярости, вдруг обуявшей его. — Слышите?!

— Сматывайся, ублюдок несчастный! А то быстро шею сломаем! — прошипели они.

Девушка тщетно пыталась вырваться.

— Отпустите же! Кому говорят!

«Пусть она не Юдите, все равно!» Взгляд Липста впился в куцее пальто. «Пусть она не Юдите…»

— Не дошло?! — куцый сплюнул окурок сигареты. — Пошел прочь! Не суйся, рыло, куда не просят! Считаю до трех. Раз!

Он нагл и самоуверен: двое против одного, ерунда…

— До четырех все равно считать не умеешь.

— Что?! — куцый надвинул берет на лоб и стал в боевую стойку.

Дольше ждать нечего. Липст чуть повернулся, как бы отступая, и в тот же миг нанес удар. В боксе он именуется правым хуком. Куцее пальто отлетело к витрине.

В следующее мгновение Липст ощутил тупой удар в затылок. Звон разбитой витрины. Свист сторожей у соседних домов. Крики. Зовут милицию. Густой багровый туман.

— Что тут происходит? — строго спросил коренастый, широкоплечий сержант.

Липст глубоко вздохнул. В голове не стихает пронзительный звон, словно в нее вставили электрический звонок.

— Они приставали к девушке, — проговорил он.

— Кто это они?

— Ну те, двое…

Да, а где же девушка? Пусть она сама скажет! Липст оглянулся. Девушки не было. Не оказалось и тех двоих. Остались только милиционеры и он.

— Пошли, — сказал плечистый сержант.

— Товарищ лейтенант, вот вам еще один герой. Дрался. Разбил витрину кино.

По дороге в милицию Липст окончательно протрезвел и теперь все видел отчетливо. Неуютную комнату дежурного перегородил низкий барьерчик. По эту сторону — затоптанный пол, длинные деревянные скамьи, по другую — простой письменный стол и коротко подстриженный лейтенант. От этих скамеек, письменного стола и лейтенанта никуда не уйдешь. И еще куча неприятностей впереди. Матери сообщат. Возможно, и в газете пропечатают…

Липст проводит по лицу рукой — ладонь окрасилась кровью. Нос расквашен. Ну и видик у него, наверное! Куда теперь денешь эту руку? Перепачкает одежду, закапает пол. Липст трясет растопыренными пальцами и не знает, что ему делать. Со стороны вся эта картина довольно потешна. Лейтенант, окинув взглядом Липста, не выдержал и усмехнулся.

— Ну и герой! — сказал он. — Возьми-ка бумагу да оботрись. Тебя сам черт испугается.

Липст приблизился к перегородке, взял лист бумаги. Ни разу в жизни он еще не приводил себя в порядок столь старательно.

— Ну вот, — лейтенант с серьезным видом наблюдал за туалетом Липста. — Оказывается, ты вполне симпатичный паренек.

Липст опустил глаза. Его правая рука мнет скомканную бумажку, точно снежок. Левая ощупывает нос. Нос болит.

— Да, — выразительно вздохнул лейтенант. — Так что там было-то?

— Дрался, товарищ лейтенант, — коротко доложил сержант, борясь с зевотой.

— С кем дрался?

— Неизвестно. Когда мы прибыли на место происшествия, остальные уже удрали.

— Х-м. Ну, герой, с кем дрался?

Лейтенант грузный, спокойный человек. И каждое слово, которое он произносит, падает тяжело, точно мешок зерна, скинутый с плеч.

— Двое к девушке пристали… Я шел мимо и не выдержал, заступился… Им стóило дать, честное слово!

— Да, говорят, двое было, — сержант положил на стол перед лейтенантом паспорт Липста.

— Двое! — повторил Липст. — Ночные сторожа могут подтвердить.

— Обойдемся без свидетелей, — лейтенант взял чистый листок бумаги и снял колпачок с авторучки. — Оно и так видно. По твоему носу.

Липст громко высморкался. Лейтенант, кажется, ничего. На вид этот человек вытесан топором, но он явно не из дерева. Впрочем, это дела не меняет.

— Фамилия, имя, отчество? Адрес?

Липст отвечает, лейтенант записывает.

— Родители есть?

— Мать.

Липст снова опускает взгляд. Может, не стоило говорить. Для чего впутывать в эту историю еще и маму?

— Отец?

— Погиб на фронте.

— Как фамилия, говоришь? Тилцен?

— Тилцен.

Липст перегнулся через барьерчик и бросил бумажный комок в корзину. Лейтенант оторвал взгляд от протокола и неподвижно смотрел на абажур настольной лампы.

— Чем занимаешься? Школьник?

Липст молчит. «Ну, вот! Теперь пойдет. Теперь этот милиционер вытянет из меня все…» Перед взором Липста одна за другой сменялись картины сегодняшних «занятий». Об этом он, дуралей, совсем уже забыл. А ведь за проделки Сприциса ему тоже может влететь.

— Где работаешь?

Липст стиснул зубы. В тишине хрустнули косточки пальцев.

— Нигде…

Лейтенант отложил в сторону авторучку и стал ритмично постукивать сапогом по ножке стола.

— Нет, нет! Это не так! — Липст даже испугался своего громкого голоса. — Вы не думайте, я не какой-то!.. Я хочу работать! Я учился… А теперь хочу работать! Я ищу работу! Просто мне не везет…

Горечь в груди Липста переливает через край, словно кипящее молоко.

Был он на заводе. Был и на другом и на третьем… На первом ему сказали: «Несовершеннолетних не принимаем». На втором ответили: «С такими юнцами только одни неприятности». А на следующем посоветовали: «Приходите в апреле…»

По закону должны принимать!.. Ну, хорошо, для завода, допустим, невыгодно, чтобы он работал только шесть часов. Но он же может работать и все восемь. Он ведь не младенец. У него сил побольше, чем у иного взрослого.

Липст залпом выпаливает все свои горести и замолкает, излив мятущуюся душу до конца.

Лейтенант смотрит в глаза Липсту. Он слушает внимательно, Липсту кажется, будто лицо лейтенанта совсем рядом: так отчетливо в ярком электрическом свете он видит каждую морщинку, каждый волосок отросшей за день бороды. Наступает долгая пауза.

— Сегодня я был на велосипедном заводе, — несколько тише добавляет Липст. — То же самое!

— А потом ты встретил приятеля… вы малость выпили, повеселились, — спокойно продолжает лейтенант, будто читая все это на лбу Липста. — Ну, так было?

— Так…

На стене тикают часы. Нет, не на стене, где-то гораздо ближе. И часы не могут стучать так громко. Это гулко раздаются его собственные шаги на лестнице дома в Старой Риге. Потом Сприцис нажал кнопку звонка: «Откройте! Из газового управления…»

— Вот видите, — лейтенант мрачно обратился к сержанту. — Видите, что получается?

— Типичный случай, товарищ лейтенант. В этом возрасте в одиночку еще не пьют. Оно со временем приходит и тогда уже идет по другой категории.

Сержант хотел что-то добавить, но лейтенант перебил его:

— Да я не про пьянку… — лейтенант вышел из-за стола. — Может, у нас есть безработица, сержант Сондар? Как вы считаете?

Лейтенант остановился напротив Липста. Широкая, похожая на совок ладонь прошлась по подбородку.

— Значит, на велозаводе тоже был?

— Да, утром.

— Вот видите, сержант! При райисполкоме есть специальная комиссия по трудоустройству подростков. Вы бы только послушали, каким соловьем там разливался начальник отдела кадров велозавода!

Лейтенант взглянул на стенные часы, затем снял телефонную трубку и набрал номер. Липсту слышны длинные гудки в трубке.

— Поздно. Наверное, спать лег, — сказал лейтенант.

Наконец на другом конце линии кто-то отозвался.

— Товарищ Мерпелис? — черты сурового лица лейтенанта оживились, он даже кивнул головой, будто этот Мерпелис стоял рядом. — Говорит лейтенант Шеридо. Я не поднял вас? Нет? Тогда ладно… Понятно, необходимость. Иначе не стал бы вам звонить…

Телефонный разговор продолжается долго. Липст прислушивается к отрывистым фразам лейтенанта. Кое-что ему становится понятным. Но то, что он слышит, кажется совершенно неправдоподобным. Просто невероятно! Неужели он слышит все это, сидя в милиции? Быть может, он спит дома, в постели, и все это снится… Да нет, не спит он. Разбитый нос ноет так, что будь здоров.

— Ну вот! — положив трубку, лейтенант повернулся к Липсту. — Завтра с утра можешь идти на работу. Ясно? Надеюсь, впредь велозавод будет принимать на работу подростков.

Липст недоверчиво улыбнулся.

— Постой, паренек, не спеши. За витрину все равно платить придется.

Это уже мелочь — Липст улыбается.

И вот мир вновь обрел широту и краски. Надежды и мечты, словно искристый снег, запорошили все невзгоды.

Дома Липста встретила мать. Она еще не спала и сидела на кухне, уже в который раз подогревая ужин для сына.

— Где ты был, Липст? — спросила она взволнованно. — Как ушел с утра, так и пропал!

Какая она у него маленькая, добрая и заботливая.

— Знаешь что, мам! С завтрашнего дня я начинаю работать!

— Трудно тебе будет. Мог бы еще подождать…

— Ждать нечего. Теперь это решено окончательно!

Мать принялась было хлопотать над кастрюлями.

Липст схватил ее, крепко обнял и поцеловал в морщинистую щеку. Поцеловал и даже сам смутился — сколько лет минуло с тех пор, когда он поцеловал мать последний раз.

II

Вскоре после первой мировой войны некий делец из Мазсалацы — Янис Эренгельд, нажив хорошие деньги на спекуляциях зерном, открыл в Риге велосипедную мастерскую. Он поставил на счастливую карту, предприятие процветало, принося щедрые барыши. Медлительность выходила из моды, время навязывало новый темп жизни. В танцевальных залах публика отплясывала чарльстоны и кекуоки. Газеты сообщали об открытии воздушного сообщения. Богачи носились на гремящих «фордах», «фиатах» и «шевроле». Люди среднего достатка утоляли жажду скорости с помощью велосипедов. Это самобеглое чудо было предметом вожделения и рабочего человека в городе и подпаска в деревне.