Помоги проекту - поделись книгой:
Внуки Колумба
I
У заводских ворот Липст Тилцен остановился.
«Требуются на постоянную работу: фрезеровщики, электрики, маляры, грузчики…»
Список длинный. Липст перечитывал его снова и снова, как стихотворение, которое задали выучить наизусть. Объявление величиной с дверь намалевано на жести. Его водрузили не на день и не на неделю.
За оградой видны новые корпуса, подведенные под крышу стены. Белеют стропила.
Липст Тилцен переминается с ноги на ногу, потом засовывает руки в карманы поношенного пальто и решительно шагает к приоткрытой калитке — она по соседству с воротами.
Узкое помещение, похожее на коридор. Электрические часы показывают двадцать минут двенадцатого. У потолка красновато светится лампочка. На стенах плоские шкафчики; за стеклянными дверцами аккуратные ряды пронумерованных металлических жетонов.
«Точно коллекция бабочек», — подумалось Липсту.
На звук шагов из соседней комнаты высунул голову и сладко зевнул седоусый старичок.
— С добрым утром! — сказал Липст.
— Утро с утра было, — хитро подмигнул старичок. — А сейчас дело идет к обеду. На работу надо выходить вовремя. Ступай-ка, парень, в отдел кадров!
— Спасибо! Скажите, а где он? Мне как раз туда и нужно…
Старичок подозрительно уставился на Липста и напустил на себя сугубую официальность.
— В отдел кадров вход с улицы. Следующий дом, первая дверь налево.
Липст направился к выходу. «Вот черт усатый! В Академии художеств ему за эти усищи платили бы по десятке в час!»
Снова улица. Опять коридор. Дверь. Начальник отдела кадров, сухощавый смуглый человек, восседал за громадным письменным столом. Липст тотчас перевел взгляд на свои ботинки и стал пристально изучать обитые носки.
— Присаживайтесь… По какому делу, молодой человек?
— Я хочу работать. Прочел объявление и подумал…
Взгляд Липста отважился подняться до уровня настольного стекла. Обычные для служебного стола предметы здесь в непонятно большом количестве, точно на складе: три телефонных аппарата, две чернильницы, множество письменных принадлежностей, груда папок с делами.
— Очень приятно… Рабочие нам нужны. Специальность есть?
Липст спохватился, что все еще не снял кепку, сдернул ее с головы и провел ладонью по черным волосам.
— Нет.
— Гм-м… Ну, ничего. Специальность можно приобрести. Труд, молодой человек, не только специальность — он и ордена приносит. В Риге прописаны?
— Прописан, — Липст достал паспорт и протянул над столом.
Тут он во второй раз посмотрел на начальника. Его лицо выражало полнейший покой. Тем не менее Липст оставался начеку. Ведь главная опасность еще впереди!
И вот гром грянул — Липст отчетливо видит это по глазам, носу, лбу смуглого человека за столом. Ничего особенного не произошло. Улыбка на лице начальника пока держится прочно, несмотря на то, что паспорт Липста уже открыт на первой странице, где предательски записан год рождения: 1940.
— Так сколько же вам лет?
— Семнадцать с половиной. В апреле будет восемнадцать.
— Х-м-м-м. Да-а, — человек за столом выразительно развел руками. — В таком случае вам, к сожалению, придется подождать. Немного, только до апреля.
Вот они, роковые слова, которых Липст больше всего боялся, хотя втайне надеялся, что на этот раз их не услышит.
Липст мял в руках кепку: «Значит, и здесь то же самое…»
— А может, все-таки… Вам же нужны рабочие…
— Молодой человек, поймите… — лицо начальника стало вдруг утомленным и скучным. — По закону подросткам разрешается работать только шесть часов. Ну, посудите сами, какие это рабочие? Завод должен выполнять план. Задание громадное, от нас требуют… Попытайтесь где-нибудь еще, где нет такого напряженного плана. Поймите, мы ведь не можем путать смены, давать станкам простаивать по два часа. У нас уже с полсотни несовершеннолетних, да еще из школ приходят на практику.
Начальник нудно объясняет, почему велозавод сейчас не нуждается в Липсте Тилцене. Все это можно сказать коротко и просто. Однако начальник, как видно, питает особое пристрастие к разъяснительной работе. Он желает, чтобы человек осознал…
Липст не слушает. Все эти аргументы он выучил за последние дни наизусть.
«Значит, и здесь то же самое…»
Стол начальника отдела кадров огромен. Покрыт зеркальным стеклом. «Стеклом? — думает Липст. — А может, это вовсе и не стекло. Может, лед. Тонкая корка льда».
— Вот так, молодой человек. Жаль, весьма жаль…
Начальник поднялся.
— Тогда извините. Нельзя так нельзя…
— Желаю успеха! Всего наилучшего!
Улица. Толчея. Мелкий октябрьский дождик.
Липст купил пачку сигарет и закурил. Горький дым ест горло. А может, дело вовсе не в дыме?
«Куда теперь?» — спрашивает себя Липст.
Три года назад он окончил седьмой класс и поступил в художественное училище. С детских лет Липсту твердили:
— Как ты замечательно рисуешь! Как ты здорово владеешь красками! У тебя талант! Тебе надо обязательно учиться на художника…
Иных увлечений у него не было, и он решил стать живописцем. Красивые иллюзии постепенно утратили первоначальную прелесть. Оказалось, на первых курсах художественного училища живописью почти не занимаются. Какую-нибудь идиотскую вазу рисуют неделю напролет. Потом эту же самую вазу кладут набок и снова рисуют всю неделю.
Нет, это не могло увлечь нетерпеливого Липста.
Талант? Быть может, и в самом деле после долгих и тщательных поисков у Липста удалось бы обнаружить некую крупицу таланта. Но так или иначе, а десятки других учеников рисовали лучше, вернее, ярче, своеобразнее, с бóльшим увлечением, чем он. Липст не испытывал ни малейшей радости, он понимал, что совершил ошибку.
…Это случилось недели две назад. По пути из училища домой Липст вдруг увидал на другой стороне улицы Юдите. Древняя Бастионная Горка пылала осенним багрянцем. Ветер гнал волны позолоченных листьев по асфальтовым дорожкам. Мягкое осеннее солнце то выныривало, то пряталось в низких, серых октябрьских тучах. У Липста внезапно свело колени, словно от удара электрическим током. И сразу не стало ни Бастионной Горки, ни бульвара, ни гонимых ветром листьев. Была только Юдите, такая, какой он помнил ее с того вечера. Выше сосен возносили их качели. На волнах Киш-озера колыхались лодки. Они танцевали под гирляндами цветных лампочек, и оркестр тихо наигрывал:
На трамвайной остановке толпился народ. Липст хотел спросить Юдите, когда они встретятся, но она вдруг поцеловала его в щеку и пропала, словно в воду канула. Больше они не виделись, и Липст, рисуя гипсовые вазы, раскачивал качели, решая у доски геометрические задачи, плыл в лодке по Киш-озеру; укладываясь спать, слышал звуки песни:
И вот наконец! Вот она идет, придерживая от ветра маленькую шляпку…
Липст хотел было перебежать улицу, но им вдруг овладела странная робость. В конце концов ему удалось взять себя в руки и преодолеть смущение. Слишком поздно! На углу квартала Юдите поздоровалась с усатым мужчиной, тот взял ее под руку, и они ушли. На усатом было щегольское, сшитое по последней моде пальто и надвинутая на лоб велюровая шляпа.
Липст густо покраснел. Он огляделся по сторонам: нет ли свидетелей его позора? Но какое это имело значение в конце концов? Он чувствовал себя опозоренным в собственных глазах. Его обокрали и одурачили среди бела дня. Сердиться на Юдите Липст не мог, и потому двойную порцию уничтожающего презрения получил пижон в дорогом пальто и надвинутой на лоб велюровой шляпе. Пальто и шляпа вызывали у Липста невыразимое отвращение: «Пижон! Стиляга! Старый хлыщ! Шут гороховый! Красномордый сыр голландский!»
Опомнился Липст только перед большим рекламным зеркалом, остановился и стал изучать свой облик. Зеркало было хорошее, отражало четко. Липст горестно вздохнул. Он получил еще один удар. Нет, пижон тут ни при чем. Виноват он сам: зеркало отражало жалкую фигуру в пузырившихся на коленях брюках, перешитом из старой шинели пальто и полинялой кепке…
Втянув голову в воротник, Липст быстро пошел прочь. А перед его глазами издевательски маячили щегольское пальто и велюровая шляпа усатого пижона.
«Ладно, Юдите. Пусть так! — уже в который раз произносил про себя Липст. — У меня будет пальто еще почище и шляпа тоже. Можешь быть уверена. Ты еще увидишь… Эх, и пальтецо же я оторву!»
Дело было за деньгами. Два с лишним года он потратил на рисование гипсовых ваз, это величайшая ошибка, умопомрачительная глупость. Почему он не посмотрел в зеркало раньше и не увидел гнусные, бесформенные штанины? Так нет же, он сидел у матери на шее и черт его знает зачем учился рисовать!
Липст бросил художественное училище и стал искать работу. Это случилось недели две назад. А теперь? Корабль радужных надежд выбросило на непредвиденную мель. Нет больше ни училища, ни стипендии, нет ни работы, ни зарплаты. Как это могло случиться?
Улица. Толчея. Мелкий октябрьский дождик. Липст жадно затягивается сигаретой. Что теперь делать? С кем посоветоваться?
— Липст, старый хрыч! Ты что нос повесил, будто свой персональный скелет потерял?
Липст вздрогнул от неожиданности и оглянулся.
— Изучаешь объявления? Хочешь купить «Чау-чау», японскую собачонку с черным языком?
Перед Липстом стоял Сприцис Узтуп с кривой ухмылкой на лице преждевременно состарившегося младенца. Дряблые щеки напоминали цветом гриб-дождевик. На маленьком подбородке с ямочкой одиноко торчало несколько жалких волосинок. Сприцису лет двадцать. В прошлом году, на последнем курсе, Узтуп, кажется, вступил в какие-то противоречия с законом, и его исключили. Кажется, это было так. Знакомство их чисто шапочное, и, откровенно говоря, Липсту даже непонятно, с чего это Сприцис столь дружелюбно настроен.
— Да так… — уклончиво протянул Липст. — Планирую…
— Не надо слов, — Сприцис понимающе подмигнул. Его улыбающаяся физиономия воплощала самое искреннее сочувствие. — На орла ты не похож. Такой кислой рожи не бывает даже у орлиного чучела! Уж не бросил ли ты училище?
— В общем примерно так оно и есть, — признался Липст.
К чему скрывать? Разве это преступление? И почему бы в конце концов не поговорить со Сприцисом? Сейчас Липсту до зарезу нужен человек, с которым можно поделиться своими печалями.
— Ну, видали? — Сприцис хлопнул Липста по плечу. — Чем я не психолог? От меня ничего не утаишь… А это ты правильно сделал. Чертовски правильно! Дикие тигры в клетке не плодятся. Только теперь ты поймешь, что значит свободное творчество.
— Я искал работу.
— Ну и как?
— Не везет… Мне еще нет восемнадцати…
— Из-за чего только нам не приходится страдать. Даже из-за своей молодости!
Сприцис насупился и, прищурив глаз, стал сосредоточенно думать.
— Знаешь что, — решил он. — Пойдем-ка в «Сосисочную». Перекусим и выпьем пивка за счастливую встречу. Плачу я.
— Может, не стоит?
— Что за глупости? Ты подумай только: горячие сосисочки с горчицей и свежей булкой. Пошли!
Он вытащил из нагрудного карманчика сложенную вчетверо двадцатипятирублевку и помахал под носом у Липста. Да, что ни говори, а Сприцис психолог хоть куда. Липст чувствует, как во рту собирается слюна — есть хочется зверски.
— Ладно, — согласился он после недолгих колебаний. — Пошли!
— Вперед, молодость! — издал клич Сприцис, сопровождая его жестом, которому позавидовал бы сам Наполеон. — В «Сосисочную»! Это неподалеку отсюда. Сразу за углом.
«Сосисочная» — маленькая, на редкость грязная «забегаловка» в одном из оживленных рижских переулков. Но если это заведение и предполагалось в ближайшее время прикрыть, то отнюдь не из-за недостатка посетителей. «Сосисочная» славилась постоянной и определенной клиентурой — людьми, которые никуда не торопятся и с одинаковым удовольствием вкушают спиртное и по утрам, и в обед, и вечером. Здешняя публика не суетилась, как в «Автомате» — закусочной, куда люди прибегали наскоро перехватить чего-нибудь и мчались дальше. Сюда приходили и сидели часами, сидели и пили.
«Не стоило сюда забираться», — подумал Липст, перешагнув заплеванный порог «Сосисочной». В сизом полумраке помещения кишело, как в коше, набитом раками.
Заметив растерянность Липста, Сприцис ободряюще подтолкнул его:
— Все будет в порядке, не вешай носа!
Затем он неторопливо, но уверенно протискался между столиками, на мгновение скрылся в задней комнате и появился снова, неся над головой два стула. Однако Сприцис старался напрасно, потому что как раз в эту минуту рядом освободились места.
— Вот видишь, малыш, — Сприцис удовлетворенно потер руки. — Жизнь есть борьба за столики. Что будем пить?
— Я… Может, лимонаду?..
— Что? К сосискам — лимонад?! Видали идиота? Под сосиски полагается пиво. Девушка! Тащи-ка мальчикам два раза сосиски и четыре бутылки светлого!
— Не многовато ли? — встревожился Липст.
— Для двух мужчин?!. Ты что, малыш!
Обслуживание в «Сосисочной» скоростное, тут уж ничего не скажешь. Не успели они и глазом моргнуть, как сосиски уже дымятся на столе, а в стаканах пенится пиво. Липст облизнул губы и взял за конец сосиску.
— М-м-м — объедение!
Липст всегда любил сосиски. Мать рассказывала, что в детстве он запивал их молоком. С каждым проглоченным куском Липст все больше чувствует себя обязанным Узтупу. Один стакан пива. Второй. Нет, все-таки Сприцис парень что надо! А главное, не жмот. Ну, ничего, Липст тоже не останется в долгу.
— Ну как? — отечески спрашивает Сприцис.
Поделиться книгой: