Исповедь Плейбоя (СИ)

И хихикает, довольная собственной, как ей кажется, смешной шуткой.

Я стал тем, кем стал, именно благодаря Инне. Это она заметила меня в фитнес-клубе, где я, без году неделя учитель литературы, подрабатывал тренером, чтобы как-то свести концы с концами. Сначала она просто наняла меня персональным тренером, потом начала кокетничать, а потом откровенно дала понять, что хочет со мной секс прямо в раздевалке. Тогда я уже слышал от других парней, что иногда клиентки просят и такие услуги и, соответственно, дают за них щедрые чаевые. Естественно, лично исполнителю, а не через официальную кассу. Ребята в шутку называли это «черный нал».

Ломаться я не стал: отработал, как стахановец: Инна ушла из раздевалки после двух оргазмов на не очень твердых ногах. И у нас закрутилось. В конце концов, она даже перестала делать вид, что приходит на тренировки, и не скрывала, что ее интересует только секс со мной. Пока нас однажды не застукали в женской душевой две истерички. Раздулся скандал. Инне, понятное дело, никто не сказал и слова, и вся история выглядела так, будто я драл в душе сам себя. Администратор вызвала меня на ковер и недвусмысленно дала понять, что либо я начинаю делиться левыми доходами, либо они со мной попрощаются. На тот момент чаевые от Инны была куда больше моей официальной зарплаты, и я свалил.

Вот тогда-то Инна и предложила мне работу, где я смогу реализовать свои «природные таланты». Сама привела меня в эскорт-агентство, которым заправляла ее старая знакомая — Лариса, сама придумала мне прозвище — Плейбой. Лариса спросила, не задавит ли ее жаба, делиться такой «игрушкой», а Инна ответила, что от природы очень щедрая и вообще, жадность — грех.

Так я перестал быть учителем, и стал проституткой.

Не потому, что мне не на что было жить. И не из-за смертельной больной матери, или прочих оправданий, которыми любят прикрываться новички в нашем деле. Я стал проституткой потому что мне понравилось красиво жить. Не считать копейки до зарплаты, не штопать носки, не выбирать на полках, что подешевле, а просто брать, что хочу и когда хочу.

Мне было двадцать три, и я просто хотел красивой жизни. И я — лицемерная сволочь — пошел к ней не через тернии, ухабы и буераки, а по самому легкому пути.

Когда Инна уезжает — вызываю для нее такси — я чувствую себя не то вымотанным, не то опустошенным. Накатывает и ушатывает, словно после мертвецкой пьянки. Она выдоила меня досуха.

Мамочка, блядь.

Глупо гнать на свою «работу», но, сука, морально я просто в хлам.

Глава 4. Снежная королева

За трое суток я все-таки поспала: там полчаса, тут пять минут. В общей сложности часа четыре. Меня давно не берет ни мантра, ни йога, не помогает музыка и прочие шарлатанские методы расслабиться и отправиться к Морфею. Я могу часами лежать в постели, глазеть в потолок и насиловать свой мозг, считая овец, чтобы сомкнуть глаза минут на тридцать. Но это если очень повезет, потому что, как правило, мой сон длится четверть часа от силы.

У меня — инсомния. По-простому — бессонница. Но кому же понравиться болеть какой-то простой и скучной бессонницей. Зато так много людей удивленно открывают рты, когда в ответ на происхождение кругов под глазами, я отвечаю: «У меня просто хроническая инсомния». Некоторые думают, что это заразно и непроизвольно начинают сторониться, другим хватает ума хотя бы погуглить.

Это началось, когда мне было шестнадцать. Просто так, без причины, без патологий. У меня не было никакого стресса, я ни обо что не билась головой. Я просто готовилась к вступительным экзаменам и в какой-то момент осознала, что пошли уже третьи сутки, как я штудирую учебники без потребности сделать перерыв на сон.

И с каждым днем становилось все хуже, пока не дошло до того, что я начала выпадать из реальности. Тело бодрствовало, мозг выключался. Когда меня, в пижаме и домашних тапках, поймали, бредущую от ворот нашего дома в сторону шоссе, отец сказал, что нужно лечить. Кажется, меня показали всем специалистам на свете, сделали все существующие тесты. Мать даже возила к шептухе в таежную глубинку, но ничего не помогало. Ничего, кроме двух баночек с таблетками, которые восемь лет были моими верными помощницами и постоянными спутницами.

Но последние две недели и они начали работать вхолостую.

— Эвелина, солнышко, — чувствую теплую сухую руку матери поверх своей ладони на столе. — Все хорошо?

Я моргаю, осматриваюсь, и вдруг ловлю себя на том, что сижу опять сижу в «Полнолунии», за тем же столом. Первая мысль пугает своей пронзительностью: неужели, снова «выпала»? Мысли вязко перетекают одна в другую, как разноцветные пузыри в масляном светильнике. Один психиатр научил меня, что в таких случаях самое первое и самое важное — найти якорь, какую-то делать, которая подскажет, что этот день отличается от того, на который похож. Или что это в самом деле один и тот же день. Звучит путано, но для человека, который восемь лет путает день и ночь, это вопрос жизни и смерти. Пока я понимаю, что контролирую реальность, она не сбросит меня с поезда. А как только я заблужусь в календаре — мои мозги спекутся, словно тесто в оставленной без присмотра вефельнице.

Мне срочно нужен якорь. Что-нибудь, что не повторяет вчерашний день. Слава богу, сейчас все просто: Юра в другом костюме и на этот раз при галстуке. И вино красное, а не белое. Пытаюсь взять бокал, но пальцы промахиваются, потому что зрение до сих пор четко не сфокусировано. Бокал переворачивается, алая лужа растекутся по белоснежной скатерти, раскрашивая вышитые вручную цветы.

— Все хорошо! — излишне громко говорит Юра.

У матери такое обеспокоенное лицо, что мне в который раз противно от себя самой. Все же можно свести к ерунде, стоит открыть рот и выдать дежурную ложь. Сказать, что я чертовски устала на репетиции, что у меня новые пуанты и они адски натерли ноги. Господи, да что угодно, в конце концов, покраснеть и сослаться на то, что у нас с Юрой медовый месяц начался на две недели раньше свадьбы.

Но я не умею врать.

Поэтому просто смотрю на нее, и мы без слов понимаем друг друга. Мама опускает ладонь мне на колено, легонько сжимает и пытается быть сильной, как она думает, за нас двоих.

Появляются официанты, администратор. Нас вежливо просят пересесть за другой стол.

— Эвелина, какого хрена? — Пока наши родители рассаживаются на новом месте, Юра берет меня за локоть и подтягивает к себе, как будто для поцелуя. — Зачем этот спектакль?

Я ничего не говорю, пытаюсь освободиться из его хватки, но пальцы только крепче сжимаются на суставе.

— Хочешь, чтобы отец опять сделал мне выволочку, что я не интересуюсь здоровьем собственной невесты?

— А ты интересуешься? Правда?

— Обязательно быть такой сукой? — Он смотрит на меня сверху вниз.

Высокий, стройный, в костюме на заказ. С глазами цвета дикого пляжа: темно-зелеными с мутной синевой, в которые мне всегда хотелось нырнуть. Мы вместе уже три года, один из которых пытаемся жить под одной крышей, но я до сих пор каждый раз попадаюсь на этот взгляд.

Любимый Юра. Чей угодно, только не мой.

Его предложение руки и сердца прозвучало примерно, как: «Эвелина, ты же понимаешь, что нас все равно поженят, давай сделаем родителям приятно».

Позже я узнала, что его отец на радостях ввел Юру в совет директоров и сделал его доверенным лицом своего фонда.

Не знаю почему, но я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что мой любимый мужчина поимел меня «на сухо» без прелюдии.

— Эвелина, я тысячу раз предлагал тебе съездить на курорт, или на какое-то СПА, — пытаясь погасить злость, заводит шарманку Юра. — Я говорил, что устрою любого врача на любом конце света, отрою любые лекарства. Я, блядь, просто не знаю, как еще тобой интересоваться, чтобы ты перестала каждый раз делать вид, что жить со мной в одном доме — худшая пытка из всех, что придумало человечество.

На самом деле, он редко выходит из себя. Обычный его вид: лицо в телефон, редкие взгляды, «угу» и «ага» чтобы поддержать разговор. Он почти всегда рядом, но его никогда нет. Он слушает, но не слышит. Иначе бы он знал, что ничего из этого мне не поможет.

Может быть, я просто слишком требовательная?

— Я просто случайно опрокинула бокал с вином. — Юра все-таки отпускает мой локоть, но причина банальна — на нас слишком пристально смотрит мой отец.

— Хотя бы улыбнись, — бормочет Юра.

— Да, погоди, сейчас посмотрю, кажется я положила дежурную улыбку между пудреницей и прокладками.

На этот раз он просто подталкивает меня к столу и заботливо отодвигает стул, помогая сесть. Я не улыбаюсь, потому что фальшивая улыбка — это немая ложь. Просто пытаюсь поддержать разговор: мы с мамой взяли список гостей — его финальный вариант — и еще раз проходим по всем фамилиям. Свадьба отпрысков двух финансовых кланов — это не деревенская дискотека. Это почти как инаугурация президента, только по телевизору не покажут. Во всяком случае пара дипломатов на нашем торжестве точно будет. Нужно, чтобы все было идеально, а для этого в списке не должно быть ни единой лишней фамилии. И никого нельзя забыть.

Сначала уезжают родители Юры, потом — мои. На прощанье мама целует меня в висок и предлагает встретиться завтра и сходить на выставку модного фотографа.

Стоит нам остаться одним, Юра с облегчением тяжело выдыхает через плотно сжатые губы и достает телефон. Снова взгляд вниз, снова быстрый перебор пальцами по большой диагонали дорого флагмана.

— У тебя красивый лоб, — говорю я, на этот раз сознательно улыбаясь максимально лживо, когда Юра встречает мою реплику удивленным взглядом. — Просто я вижу его чаще, чем твое лицо. Если нарисовать на нем глаза и рот, ты сможешь трахать кого-то по телефону и быть со мной, и почти ничего не изменится. Представляешь?

— Ты не надела кольцо, — говорит он, явно чтобы просто придраться. Потому что мы оба знаем, что в моей идиотской шутке нет ни капли шутки.

— Я его потеряла. — На этот раз у меня почти оскал.

— Хорошо, Эв, никаких проблем. — Он с силой ударяет ладонью по столу, и посетители за соседними столиками неодобрительно косятся в нашу сторону. — Могла просто сказать, что оно тебе не понравилось, и я бы купил другое.

Он уже забыл, что обещал отвезти меня к ювелиру и подправить размер.

Что делают нормальные парочки, когда у них разлад? Они говорят, орут друг на друга, спускают пар, занимаются сексом и просто пытаются мириться. Что делаем мы с Юрой? Мы идем в ресторан и запиваем это дерьмо дорогим вином.

— Я сама куплю кольцо. — Промокаю губы салфеткой, встаю. Я люблю его. По-настоящему, как умею, но сейчас я как раз в том настроении, когда запросто могу вынуть из сумочки пистолет и прострелить его поганое черствое сердце. И пока меня маятником качает из одной эмоции в другую, нужно просто сбежать. — Не нужно тратиться, Юр. Лучше закажи своей матрешке салонное наращивание ресниц. Ей буренкин взгляд нужнее, чем мне еще одно бесполезное кольцо.

Пока я иду через зал, пока дежурно благодарю администратора, сердце отчаянно хочет, чтобы Юра догнал меня, обнял, прижался сзади всем телом. Сказал банальщину, от которой у других сводит зубы, а я готова есть большой ложкой, не закусывая. Вроде: «Давай мириться, маленькая» или «Ну прости, солнышко». Но никто меня не останавливает, и когда я все-таки изменяю своей выдержке и оглядываюсь, Юра снова весь в телефоне.

Глава 5. Плейбой

— Ну и чего ты ее не снял? — говорит Сашка, глядя вслед уходящей красотке, которую я только что матами послал к ее ненаглядному.

Он — мой «коллега», но изредка подрабатывает барменом потому что в агентстве его услугами пользуются не то, чтобы часто. Сашка — заднеприводный. У него есть «жена» — парень, с которым он живет уже примерно три месяца, и у них типа_любовь. Но при этом у них никаких проблем с тем, что Сашка кормит семью, время от времени давая трахать свою жопу другим мужикам. Я не судья и не Мистер нравственность, но глядя на эту сладкую парочку хочется выразиться словами медвежьей мудрости: «Это неправильные пчелы, и они носят неправильный мед».

— Потому что у нее на лбу написано: «Люблю своего мужика», — отвечаю я, опрокидывая в себя еще рюмку текилы. Слизываю соль с кожи между большим и указательным пальцем и бросаю взгляд на телефон.

Сегодня вечер субботы. Юля уже должна быть дома. И обычно она звонит мне около восьми. Если я свободен — приезжает, и иногда остается до утра. Но уже половина десятого, а от нее нет даже сообщения. Именно сегодня, когда моя рыжая Юлька нужна мне, как снотворное, ее просто нет. И некому заглушить проклятое «Иди к мамочке» в моей голове.

Сашка молча наполняет стопку еще раз, укладывает ладонь на стойку и ведет ею в мою сторону. Приоткрывает, и говорит:

— Тебе это явно нужно, чувак.

Синяя капсула. Он щелчком подталкивает ее по ближе. Зажимаю подарок пальцами, рассматриваю и вдруг соображаю, что уже два часа накачиваюсь текилой практически на голодный желудок, и меня ни капли не проняло.

— Я не торчок, ты же знаешь.

— А я тебе и не предлагаю дурь.

Сашка почти обижается. Он вроде и не слащавый, но вот смотришь на его ужимки, на то, как рожу корчит или глазами стреляет, и сразу понятно — стопроцентный пидор. Но в принципе он единственный, с кем я могу разговаривать, когда у меня начинается депра.

— И всякое дерьмо я тоже не глотаю.

— Это, — он кивает на пилюлю в моих пальцах, — краски. Хорошие дорогие краски. Выпиваешь — и через полчаса жизнь прекрасна и удивительна. У тебя профессиональное выгорание, Руслан. Всех иногда кроет и всем иногда нужен парк аттракционов.

Профессиональное выгорание? Он серьезно сказал эту хуету?

Я все-таки немного пьян, потому что собственный вязкий смех раздается в ушах с секундной задержкой. И вслед за ним на экране возникает имя: Рыжая.

— Юлька, ты где? — Я почти не разбираю ее слов, потому что они тонут в грохоте музыки на заднем фоне.

— У подружки День рождения, — кричит она. И уже не мне, а кому-то в сторону: — Да, буду, еще, то же самое!

— Ты бухаешь там что ли?

— Я провожу время с подругами.

Рядом с ней басит мужской голос, и я практически впечатываюсь ухом в трубку, чтобы разобрать хоть пару слов. Но это бесполезно, конечно же.

— Руслан, я перезвоню. Не скучай, красавчик.

Она отключается раньше, чем я успеваю сказать, что уже тысячу раз просил не называть меня «красавчиком». Зато у меня есть повод перезвонить, но Юля не отвечает. А я никогда не набираю один и тот же номер два раза подряд.

Тяжело сказать, что мы с Юлькой такое. У химеры из секса без обязательств, односторонней любви, старой дружбы и агонизирующего кучу лет развода нет и не может быть точного названия. Мы познакомились на третьем курсе. Она меня сразу сожгла. Одним взглядом посадила на поводок. Я тогда полгода вообще, как чумной ходил — света белого из-за своей Юльки не видел. Сделал предложение, она согласилась. Мы поженились. Полгода жили душа в душу на съемной квартире. А потом она как-то за ужином сказала, что наш брак ее обременяет, не дает развиваться. Что, мол, она как птица, которую не отпускают в теплые края. Сказала буднично, жуя приготовленный мною ужин. У нас не было детей, мы не успели нажить никакое совместное имущество, и через месяц развелись.

И начался лютый пиздец. Потому что Юльку поперли с подработки, и она осталась без денег, и никуда не могла съехать с квартиры, которую со своих скудных доходов оплачивал все-таки я. Мы были в разводе, но регулярно сталкивались в универе и возвращались в одну квартиру, ужинали за тем же старым пошарпанным столом, ели из тех же щербатых тарелок, а потом трахались на том же скрипучем продавленном диване. И примерно через пару месяцев такой жизни Юлька сказала, что теперь ей нормально.

Я кладу синюю пилюлю на язык и запиваю текилой.

— Может, такси? — интересуется Сашка, когда видит, как я похлопываю себя по карманам в поисках ключей.

Поздно — я уже нашел. Он что-то кричит мне вслед, но мне по фигу. Раз уж Инна до сих пор ебет мои мозги, то я хотя бы попытаюсь выветрить ее из себя, выжав максимум из своего «подарка».

Врубаю музыку погромче, завожу и минуту просто выстукиваю ритм любимой песни большими пальцами по рулю. Я не пьяный, хоть концентрация алкоголя в моей крови точно тянет на залет с ГАИ. Но принципиально все равно. Главное, без приключений добраться туда, где можно дать по газам.

Через пару кварталов притормаживаю на «красный», копаюсь в настройках магнитолы, чтобы зациклить на бесконечный повтор любимый трек и даже начинаю подпевать. Мир вокруг и правда становится ярче, и в уголках «экрана» через, который я смотрю на дерьмовую реальность, мерцают яркие неоновые огни.

Что-то привлекает мое внимание. Болезненно-белый мазок на тротуаре, с которого только что стекла толпа пешеходов. Сначала даже грешу на синюю дрянь, думаю, что поймал глюк. Я не то, чтобы чист, как пионер, но всяким наркоманским дерьмом не балуюсь. Пару раз был повод попробовать — пробовал, прикола не понял. Так что я точно не профи в том, как отличать реальность от «кино» в голове.

Но Снегурочка, кажется, реальна.

Никогда не видел таких, как она: ни кровинки в лице, ресницы, брови, волосы — чистая платина. Локоны водопадом змеятся по спине до самой задницы. Кожа как снег. И вся она — хрусталь с серебром: тонкая, пронзительная, дорогая, холодная.

Она явно не собирается переходить, но замечает мой взгляд. Смотрит так, что мороз по коже. Может быть, так выглядит смерть? Сейчас моргну и увижу дохлого себя, вылетевшего через лобовое стекло, и смятый в гармошку «Ровер».

Снегурочка идет ко мне: резкий точеный шаг, ни единой эмоции на лице.

Ее ладонь на ручке двери. Щелчок — и она уже в салоне. Бьет наотмашь запахом персиков и мандарин, как будто в июле случился Новый год.

Нам уже сигналят, но мне вообще срать.

Она выкручивает звук практически на максимум, откидывает голову на спинку. И с искусанных в кровь губ срывается одно-единственное слово:

— Поехали.

Никакая она не Снегурочка.

Она — Снежная королева.

* * *

Мы едем молча — грохочущая музыка и внезапный ливень мешают разговору. Да и вряд ли кому-то из нас хочется сорить словами. Я чувствую себя случайным попутчиком в собственной новенькой тачке, только я подобрал на обочине не незнакомку, а заблудившуюся Смерть. На хмельном языке вертится тупой вопрос: «Где твоя коса?», но меня уже так расшатало, что ящик практически не слушается.

— Можешь ехать быстрее? — слышу ее голос, в короткой паузе после финала композиции.

У нее красивый голос: мягкий, но с хрипотцой, как будто она когда-то давно много и долго кричала, а теперь осталась лишь легкая накипь тех эмоций. Потому что на ее лице нет вообще ничего. Чистый холст, с единственными яркими пятнышками содранной с губ кожи.

Я добавляю скорости, рулю какими-то закоулками, пока мы не оказываемся черте где. Город вокруг становится черным и огромным, башни небоскребов неоновыми шипами торчат по обе стороны дороги, но здесь совсем нет машины. Как будто судьба подыгрывает моей безумной идее. Или, может быть, так надо? И где-то здесь, в конце пути, я свалюсь в котлован сто лет назад заброшенной стройки?

Нарочно не спрашиваю, куда ее отвезти, потому что Снежной королеве плевать. Она села в мою машину, чтобы попробовать неизвестность, или потому что за ней слишком быстро гналась реальность. Мне глубоко плевать, с каким из вариантов я угадал. Может, сразу с двумя.

В держателе вибрирует телефон. Снова звонит Юлька и после третьего гудка телефон автоматически отвечает.

— Руслан? — Я слышу, как она смеется кому-то в сторону. — Ты сегодня как, работаешь?

Я почему-то жутко туплю, потому что на совершенно простой вопрос не могу дать такой же простой ответ. Чего уж проще: сказать, что я не работаю и через час заполучить ее в койку, чтобы хоть немного забыться с женщиной, которой нужен не только мой член.