Помоги проекту - поделись книгой:
— Культура? У нас — культура?! Ты е…ся, Олежек, не хуже того Кирюши. Культуры у нас нет. А история — ну х…и твоя история?
— История сокращает нам опыты быстротекущей жизни, — поддержал теперь Кирилл, быстро глотнув из фляжки, Олега. — Так говорил Пушкин.
— И х…и твой Пушкин?
— Пушкин — наше все. Так говорил Аполлон.
— А че не Зевс?
— Я тебе говорю! Так говорил Аполлон. Правда, однажды его — Аполлона! — выгнали из театра. Но это ничего. Потому что в другой раз из театра выгнали Фаину Раневскую. А ведь сам Уинстон Черчилль говорил, что Раневская — величайшая актриса двадцатого века. Но однажды один режиссер, имени которого история не сохранила, выгнал Раневскую из театра. Он закричал на нее: «Вон из театра!» А она не растерялась и в ответ крикнула этому режиссеру: «Вон из искусства!» Именно поэтому история не сохранила его имени. Так что мы не должны смущаться тем, что когда-то выгнали из театра и самого Аполлона, тем более что он наверняка был пьяный. Он тоже очень любил коньяк.
И с этими словами Кирюша достал из кармана фляжку с коньяком и опять же вонзил в себя рюмку.
— Ты про Аполлона Григорьева, что ли? — вдруг догадался Олежек.
— Разумеется, мой молодой друг, разумеется! Рад за твою удивительную сообразительность, вовсе не характерную для современной советской молодежи и подростков!
После сделанного глотка речь его потекла еще более плавно и как бы даже величаво.
— Так вот, други мои, Аполлон сказал, что Пушкин — это наше все. А ведь Аполлон был величайшим литературным критиком! Сейчас он несправедливо забыт, но, впрочем, что я говорю? Нет, не просто несправедливо забыт! Он замолчан и оболган советскими идеологами от слова «идиот».
— Я бы даже сказал — от слова «х…», — высказал свое суждение Стива.
— Спасибо, Стива, за дополнение, но в другой раз я был бы тебе еще более благодарен, если бы ты не перебивал. Так вот, Аполлон Григорьев был величайшим русским литературным критиком. Александр Блок верно сказал, сравнивая его с Белинским, что у Григорьева было семь пядей во лбу, а у Белинского — одна. В самом деле, тот, кого мы с легкой руки большевичков именуем «неистовым Виссарионом»…
— И жидов, — сказал Стива.
— Что — жидов? — не понял Кирюша.
— Ты сказал: большевичков. Надо говорить — большевичков и жидов.
— Почему?
— По кочану да по капусте. Смотрел «Хождение по мукам»? Это там этот, короче, который за белых, этой своей, как ее, Кате, говорил. «Найдите себе большевичка, жида» — ну и так далее. Надо поэтому говорить — большевичков и жидов.
— Знаешь, Стива, я боюсь, что ты скатываешься на позиции нездорового антисемитизма, — вступил в беседу долго молчавший Олежек.
Тут Кирюша прыснул и спросил:
— А что, бывает здоровый антисемитизм?
— Разумеется, — ответил Олежек. — Если вам интересно, я выскажусь на эту тему.
— Интересно, — ответил Кирюша.
— Давай бухти. Как космические корабли бороздят просторы Большого театра, — разрешил Стива.
— Тогда с вашего позволения я начну. Национальный вопрос, пожалуй, вечен. Во всяком случае, наиболее стар из всех так называемых «проклятых вопросов». Сравним? Ну, с политикой даже смешно сравнивать. Тридцать лет назад среднестатистический советский обыватель чувствовал себя преданно влюбленным в лично товарища Сталина. Два года спустя он слал ему проклятия и ратовал за реабилитацию незаконно репрессированных героев Гражданской войны и восстановление ленинских норм жизни. Ну и так далее.
Религиозный вопрос? Да, межконфессиональное притяжение и отталкивание упорно. Но все-таки не до такой степени, как национальное. И хотя, например, тот же исламский фундаментализм, ныне наблюдаемый в Иране, Афганистане и вообще на мусульманском востоке, — явление куда как актуальное, однако не будем спешить с выводами. Ведь это не противостояние рыцарей-христиан мусульманам-сарацинам. Это, в лучшем случае, противостояние мусульман и атеистов в лице США и СССР. Но, подчеркиваю, именно в лучшем случае. Многие сильно подозревают, что под зеленым знаменем ислама, например, в Афганистане собираются в основном любители зелени другого рода.
В старину призывали бить жидов за то, что они Бога распяли и вообще юдаисты обрезанные. То есть речь идет о религиозном конфликте. Хорошо, а при Гитлере — тоже за распятого Бога? А сейчас? История показывает: религиозная рознь теряет остроту, но рознь между народами — бывшими носителями разных религий — остается, а то и возрастает!
Тут друзья заметили, что к словам Олежека прислушиваются и другие пассажиры. Тогда они похлопали в ладоши, и польщенный Олег продолжил.
— Нет, товарищи! Острейшим общественным вопросом был и остается национальный. И постановка его на протяжении тысячелетий не подвержена ни малейшей эволюции. Как в Древнем Египте, так и в современном мире радикальное его решение сводится к одному и тому же — резать ненавистных недочеловеков. Такая стабильность свидетельствует о глубочайшем его укоренении в человеческом сознании. Впрочем, в сознании ли? Думаю, в подсознании. Сужу, между прочим, по себе.
Человек я образованный, культурный (Стива хмыкнул) и даже интеллигентный (Кирилл заохал, а Стива захохотал). Однако лишен ли я национальных предубеждений? Увы! И если я глубоко задумаюсь, то насчитаю с десяток имеющихся у меня национальных предубеждений. Часть из них более или менее рациональна: она связана с общением с представителями некоторых национальностей, которые оказались людьми неприятными, чем бросили тень и на всю свою национальность. Сознаю, что глупо судить о нации по нескольким ее представителям. Хорошо.
То есть плохо, но будем считать, что хорошо. Потому что дальше будет еще хуже. Потому что к некоторым этническим группам у меня предубеждение просто так, без видимых причин.
Именно поэтому я и говорю о нездоровом антисемитизме. Я, в общем, не против антисемитизма здорового, но Стиву иногда явно заносит, и тут уж не воспитывать надо, а наказывать, а то и лечить. Да, здоровый антисемитизм! Это значит вот что: ксенофобия в чистом виде, наивная ксенофобия как таковая. Просто боязнь чужого или неприязнь к нему. Окончательное уничтожение ксенофобии как таковой до сих пор лежит в области анекдотической фантастики. Говорят, ее можно и нужно преодолевать. Можно преодолеть ее по отношению к людям другой национальности или вероисповедания. Потом — другого цвета кожи. Потом — другой сексуальной ориентации. Потом — других моральных принципов. Потом — другого биологического вида. На каком этапе вы остановитесь — вот в чем вопрос. Конечно, кришнаиты в меньшей степени ксенофобы, чем европейцы, потому что у европейцев существует традиционный запрет на поедание людей, а кришнаиты не едят животных вообще. И если сегодня на Западе активно защищают пресловутые права человека, то ведь это очень незначительный шаг по преодолению ксенофобии, а главное — непоследовательный. Потому что, а как же животные? Вы скажете, что существуют общества защиты животных? Существуют! Но охрану, скажем, бобров и при этом уничтожение крыс я назову зоологическим нацизмом и буду прав. А прополку грядок — ботаническим нацизмом.
Поэтому не надо бояться ксенофобии — наоборот, надо принять ее в себе как нечто неизбежное. И когда мне в очередной раз не нравится какой-нибудь человек только потому, что он вавилонянин (ох, не люблю я вавилонян!), я говорю себе: «Спокойно, чувак! Это у тебя ксенофобия разыгралась, вероятно, к дождю, а вавилонянин не виноват». И знаете ли, помогает. Если же вы не понимаете того, что существует такое явление, ксенофобия, то вы ищете причины своего раздражения не внутри себя, а снаружи и тогда неизбежно начинаете думать, что виноват все-таки вавилонянин. И что у них был плохой царь Навуходоносор. А за Вавилонскую башню вообще надо убивать.
— Точно! — сказал Стива. — За Вавилонскую башню однозначно надо убивать! Поголовно. Но жидов тоже есть за что.
— И большевичков, да? — уточнил Кирюша.
— Большевичков обязательно! — охотно согласился Стива. — Так что трепещите сегодня у меня оба!
— А вот мы объединимся, как в семнадцатом году, и тогда ты сам трепещи, — пригрозил Олежек.
— Я не хочу, как в семнадцатом, — поморщился Кирюша.
— А что ты хочешь? — спросил Олег.
— Да! Чего ты хочешь, козел?! — поддержал его Стива.
— Вообще-то я хотел говорить об Аполлоне Григорьеве, имея, впрочем, в виду скорее Пушкина.
— Да пошел ты в жопу со своим Пушкиным! — сказал Стива.
— Нет, я категорически не согласен! — возразил Олег. — Пушкин — это наша национальная гордость.
— Да ни фига! — воскликнул Кирюша. — Никакая не национальная гордость, Пушкин — это наше все!
Главы шестая и седьмая
Тем временем за окном как будто стало смеркаться. Олег посмотрел на часы, ничего не понял и взглянул за окно. Тогда он нахмурился.
— Что? — возмутился Кирюша. — Или, может быть, тебе кажется, что не все наше Пушкин?
— Кажется, дождь собирается, — ответил Олег.
— Кажется — креститься нужно, — заметил Стива.
Кирюша немедля снял берет и истово перекрестился.
Напротив сидела бабка с какой-то девкой, вероятно, внучкой. Обе вылупились на совершающего крестное знамение Кирюшу. Он заметил это краем глаза и горделиво совершил знамение еще дважды. Бабка после этого тоже тихонько перекрестилась, а Кирюша получил подзатыльник от Стивы.
— Ты чего? — возмутился Кирюша.
— Че ты опять завыделывался? — тихо спросил Стива. — Перед колхозницей этой, что ли? — и, чуть прищурившись, кивнул на девку. — Ну, поздравляю, докатился! И чего ты, кстати, левой рукой крестишься?
— А я левша! — не показывая смущения, ответил Кирюша. И снова глотнул из фляжки.
И тут раздался удар грома.
— Вот что крест животворящий делает, — поднял палец вверх Олег. — Гром в ноябре месяце!
— Это по Кирюхину душу, чтобы не крестился зря, — выдвинул свою версию Стива. — Ты че, Киря, верующий, я не понял, да?
— Аз есмь! — гордо ответил Кирилл, который, как мы помним, трижды за последнее незначительное время глотнул.
— Бога нет, — сказал Стива. — Это медицинский факт.
— Одни люди верят, что Бог есть, — как бы возразил Олег. — Другие — что Бога нет. И то, и другое недоказуемо.
— Это ты не сам придумал, так и молчи, — сказал Кирилл. — А я, может, из принципа хочу придерживаться красивых обычаев наших предков.
— Жиды твои предки, — отрезал Стива.
— А твои вообще мордва!
— Ну что, что мордва? Вон и у Ленина тоже предки мордва, — вступился за Стиву Олег.
— Вот именно! — возопил Кирилл. — И у Ленина тоже! Хорошую нашел себе компанию, нечего сказать! Жиды в синагогах сидели, а моя прабабка крестилась еще до революции и вышла замуж, между прочим, за чиновника, телеграфного служащего. Так что у меня полный демократический централизм: имею право избирать и быть избранным!
— Кого избирать-то? — не понял Олег.
— Да не избирать он хочет, — объяснил Стива. — А быть избранным.
— Куда избранным? — опять не понял Олег.
— Не куда, а кем, — опять объяснил Стива и указал пальцем в небо.
— А ты что, тоже уже уверовал? — съязвил Киря.
— А я всю дорогу верю. В Мировой Разум, — ответил Стива, и хрен определишь, как будто бы даже всерьез.
— Ну и какой это мировой разум? — скептически осведомился Олег.
— Очень разумный и совершенно всемирный.
— Ты что, серьезно?
— Да.
— С ума сошел, да?
— Да.
Стива говорил правду. Это произошло с ним постепенно. Все началось с новогодней елки, на которой сами собой в определенном порядке вспыхивали огоньки, и она сама крутилась вокруг своей оси. Потом Стива узнал, что и Земля, и Солнце, и вся Вселенная тоже крутятся, и тоже в определенном порядке зажигаются и гаснут. Но тогда же он узнал, что елка не волшебная, а просто у нее есть какая-то хитрая электронная схема, которая ею движет. И он понял, насколько же хитрее та схема, которая зажигает, гасит и движет Солнце и светила.
Конечно, она тоже не волшебная, а электронная, но столь разумна и всемирна, что называется Мировой Разум.
Компьютер.
Первый настоящий компьютер, о существовании которых знал уже давно, он увидел совсем недавно у Кирюши. И он не разочаровался, наоборот! До этого он был знаком с компьютерами по фантастической литературе, которую очень любил. По сравнению с другими видами литературы. Потому что другие виды литературы он не читал, а фантастику все-таки читал, причем с тех самых пор, как только научился. Всякую такую фантастику.
Сначала, конечно, советскую, и даже это было ничего себе. «Гиперболоид инженера Гарина» был очень даже ничего себе. Было здорово написано про все эти дела, особенно про заграничные. С ума сойти можно. Написано-то это было в допотопный мезозой, в 1925 году! И уже тогда в Европе и Америке была вполне приличная жизнь. Всякие там рестораны, яхты, радиоприемники, хромированные лимузины.
А в Советском Союзе до сих пор ничего такого и в помине нет. Нет, оно, конечно, в помине-то есть, но вот именно что в помине. Рестораны, конечно, в Советском Союзе есть. Радиоприемников — тех просто завались, хотя и не особенно хороших. Хотя есть и ничего, например, та же «Рига-104-стерео». И, кстати, эта самая «Рига-104-стерео» отчасти уже напоминает компьютер, потому что там всякие такие мерцают огонечки.
Огонечки Стива любил! Они волновали его глубоко и до мистической, сказал бы Киря, дрожи.
«Рига-104-стерео» стояла в комнате у Инки, и Инка слушала по этой байде свою долбаную классику. Из-за классики все и произошло. Это мамаша откуда-то узнала, что есть хороший и относительно компактный радиоприемник, хотя и недешевый, «Рига-104-стерео». А Инночке нужно слушать классическую музыку в качественном исполнении, с хорошим стереофоническим звуком. А то, что у них дома стереомагниторадиола, то это пофигу? Это батюшка спросил. То есть он, понятно, не в таких выражениях спросил, но даже еще с большим чувством. И пластинок куча. И из филармонии она не вылазит.
Да, приблизительно так, сказала матушка. Но ей ведь нужно быть в курсе всех музыкальных новинок. Концертных там, что ли, фестивальных. А то ведь в Свердловск на гастроли не больно спешат мировые звезды современной классической музыки. А что касается пластинок, то этот долбаный (ну, конечно, не такое слово она сказала, но в том самом смысле) Апрелевский завод грампластинок пока что-то выпустит, то уже сто лет пройдет. Да и заграничные не лучше. Вот, конечно, хорошая фирма «Балкантон», но тоже так себе оперативность, да и то они больше печатают на виниле всякую западную поп-музыку.
В общем, купили Инке «Ригу-104-стерео». Но эта дура действительно слушала только классику.
Так вот, рестораны и радиоприемники в Советском Союзе есть. Хотя рестораны без стриптиза, а западные радиопередачи бессовестно глушатся. То есть получается, что рестораны и радиоприемники хотя и есть, но плохие.
А яхты? А хромированные лимузины? Есть они? Да ни фига! Их нет.
Например, хромированные лимузины. Стива не очень понимает, что такое значит «хромированные», но всяко у папашки лимузина нет. У Черненко лимузин, конечно, есть, и даже наверняка хромированный и бронированный, и даже, вероятно, их штук пятьдесят. Но у папашки — нет. У папашки всего лишь «Волга». Хотя и не обычная «двадцать четвертая», а совершенно новейшая модель, там вместо двух стало четыре цифры, ГАЗ-???? хрен его знает, не помнит Стива, черная, с персональным шофером, с номером, начинающимся с нуля, и буквами СФЗ, но всего лишь «Волга». Даже не заслужил папаша простой машинки ГАЗ-14. (Это так официально именуется новая «Чайка».) А также у папашки есть «Нива», но это вообще к делу не относится. А ведь папашка далеко не последний человек в области! Все-таки, как-никак, секретарь обкома партии! Не первый, да. Но и далеко не последний. Примерно сказать, этак четвертый-пятый. По промышленности все-таки, как-никак!
Вот так. А яхты у батюшки нет даже никакой. А вот у Роллинга из «Гиперболоида инженера Гарина» все было! И это в допотопном палеозойском 1925 году! Страшно даже вообразить, что было у западных богатеев в 1935-м! А в 1945-м?!
Так что «Гиперболоид инженера Гарина» маленькому Стиве очень понравился. Чего не скажешь про «Аэлиту». После «Аэлиты» Стива окончательно разочаровался в А. Толстом. Зато ему понравился А. Беляев. Это было совершенно другое дело и даже дьявольская разница! Потому что там все про Запад.
К сожалению, на этом история актуальной советской фантастики накрылась. Потому что вся последующая советская фантастика, что бы она там ни описывала, всегда делала это на фоне неизбежного коммунистического будущего. И даже в самых смелых фантазиях человек коммунистического будущего, при всем хваленом материальном изобилии, как правило, не имел ни яхты, ни лимузина. И это при том, что при коммунизме каждому обещалось по потребностям. Очень смешно. По потребностям!
Стивины, например, потребности были достаточно велики. Он их оценивал по самым скромным подсчетам примерно в сто миллиардов в год. Если все советские люди будут иметь такие потребности, то годовой бюджет коммунистического СССР должен составлять как минимум двести семьдесят квинтиллионов рублей, Стива подсчитал на калькуляторе, и то нули не влазили. А ведь это очень много. Потому что если пачка сторублевок имеет толщину, предположим, один сантиметр, то толщина пачки годового бюджета СССР при коммунизме составит двадцать семь миллионов километров, а это уже хуже всякой фантастики, даже советской. Поэтому-то Стива и не верил в построение коммунизма: простая арифметика показывала, что коммунизм невозможен даже в отдельно взятой стране, не говоря уже про всемирный масштаб. Коммунизм можно построить человек для ста или тысячи. Ну хорошо, пусть даже для десяти тысяч человек. Но ради десяти тысяч человек стоит ли строить? Десять тысяч избранных человек и при капитализме могут прекрасно жить. Да и живут, знаете ли, и живут! Только вот Стива в это небольшое множество никак не входит.
А ведь мог бы! Очень даже мог бы! Если бы, например, папашка стал первым секретарем обкома. А потом бы напали на Советский Союз американцы. И разделали бы его под орех! И разделили на части. Чтобы каждая область стала отдельной страной. А папашка бы с самого начала войны перешел на сторону Америки. И американцы сделали бы его своей марионеткой. И стал бы Стивин папашка президентом независимой Республики Урала. Так ведь почти и было когда-то, уральские города управлялись не обычными губернскими властями, а особым Горным ведомством. Это было настоящее государство в государстве — со своей полицией и вооруженными силами. Здесь даже чеканилась собственная монета — «платы», четырехугольные медные пластины.
Поделиться книгой: