Повесть, которая сама себя описывает

А Олег неприлично заржал:

— А про надел и гарцует, стало быть, правда?

Стива неожиданно хлопнул себя по ляжкам и, взволнованно встав с сиденья, шагнул к ним. Но не ударил Кирюшу, а сказал:

— А ну, мужики, подвигайтесь!

Кирюша, возмутившись, стал возражать, что мужики — это которые землю пашут, а в приличной компании пристало обращаться к собеседникам — господа, но Стивин голос показался Олегу столь взволнованным, что он немедленно подвинулся, вжав Кирюшу в стенку вагона. Олег тоже обратил внимание на «мужиков» — обычно Стива называл собеседников чуваками — и подумал, что информация будет незаурядная.

Стива присел и с размаху ударил собственным тазом по кашинскому, таким образом еще более утрамбовал товарищей, так что оба только пискнули.

— Не пищать! — приказал Стива.

И подмигнул.

Кирилл заметил:

— Одному человеку по роже я дал за то, что он мне подморгнул.

Оставшиеся двое товарищей переглянулись и засмеялись.

— Не я сказал, но ты! — заметил Стива.

— А что такого?

— Ты хоть сам-то понял, че сказал?

— А что такого я сказал?

— Ну ты сейчас сам признался, что ты проститутка.

— Да, я проститутка, я дочь камергера… — запел было Кирюша, но Стива нетерпеливо махнул рукой и, наклонившись немного, сказал:

— Ну вы поняли, где я был?

— Ну и где ты был?

— Я ж тебе еще на улице сказал!

— Что ты сказал?

— Где я был.

— Ничего ты не сказал! Ты сказал «в п…де». Ты в ней, что ли, был?

— Почти.

Олег только пожал плечами: ну как с таким человеком можно вести серьезный разговор? Однако Кирюша, наоборот, чрезвычайно насторожился. Он даже приподвскочил с места и, страшно нахмурившись, спросил Стиву:

— Это как же так понять — почти?

— Как хочешь, так и понимай.

— Как я хочу? Я хочу это понимать так, что ты тут занимаешься какими-то грязными инсинуациями! Говори яснее!

Стива широко заулыбался и демонстративно отвернулся в проход. За окном по-прежнему медленно проплывал хлебозавод, омерзительное дряхлое строение, явно выпущенное не менее ста лет назад.

— Ты чего рыло-то воротишь?! — возопил Кирюша. — Ты рыла-то не вороти, говори толком!

— А че ты орешь опять? Разорался на весь вагон! Ты не у себя в кнессете заседаешь, не х… тут орать! Сиди вежливо и разговаривай.

— Хорошо, я могу и вежливо, но мы ж таки умные люди! Объясните— таки мне, Валегий Падлович, как же так я должен понимать ваши слова? Как это так — почти?

— Ну, накормил.

— Азохен вей! — всплеснул руками Кирилл. — Скажите-ка, он накогмил! Это вже вы сегодня накогмили?

— Слышь ты, жидовская морда, не корчи из себя еврея! Да, сегодня.

— Азохен вей! И кого ж таки вы накогмили?!

— Слышь, ты, не выдрючивайся, — посоветовал Стива. — Ну, Пулемета.

— Ай, молодца! Да не врешь ли ты мне, философ?!

— Вот — вру! Сроду не врал, а тут — вру, — неодобрительно качая головой, проворчал Стива.

Олег все это время только хлопал глазами на беседующих. Он, естественно, совершенно не понимал, о чем идет речь.

Тогда Стива стащил Олега с сиденья, уселся в серединку, обнял обоих за плечи и поведал им любопытнейшую историю его сегодняшнего утра.

Сегодня Стива проснулся один, бля, сам, бля. Проснулся и перданул. На часах одиннадцать, магазины открываются, пора за водкой идти. А х… стоит. Стива включил видик и под кассетку соответствующую затворчик-то и передернул. Бодро соскочил с постели, упал на медвежью шкуру и двести раз отжался. Голый пошел на кухню, а там Клавушка. Она такая — тык, мык, тык, мык, а Стива ей подножку — и на раскладушку. Присунул, понятно. Велел подавать завтрак и пошел в ванную. Пока вода набиралась — еще передернул. Принял ванну, почистил зубы. Надел халат, пошел в столовую. Съел тарелку пориджа, выпил высокий стакан обезжиренного молока. Рыгнул. Клавушка не идет за посудой. Пришел на кухню — она там пол подтирает. Стива сказал ей: «На счет «два» замри, раз-два!» Она как стояла раком с тряпкой, так и замерла. Стива задрал ей халатик, спустил трусишки и снова присунул. Принял душ. Оделся и пошел за водкой.

Перебежал дорогу в неположенном месте. Докопался по этому поводу мент, стал залупаться. Стива навалял ему, купил водяры, возвращается — а навстречу Пулемет. Взял ее за шкирку, привел домой.

Сели в лифт, поехали. Стива лифт застопорил, Пулемета поставил на колени и накормил. Буквально накормил, с проглотом. Прекрасный массаж! Пришли домой. Он обеим велел раздеваться. Проинструктировал, кого лизать, где лизать, что делать друг с дружкой. Пока они барахтались, разделся и включился. Присунул, накормил. Достал веревку, связал руки Клавушке за спиной, перекинул конец через люстру и подвесил. Пулемет ее в это время лизала, а Стива присунул. В анус. Связал Пулемету щиколотки, поднял ноги вверх, взял брючный ремень и стал стегать ее по ляжкам. Клавушка в это время у Стивы отсасывала. Накормил. Пулемет стонала, кричала, извивалась: «Сильней! Сильней! Еще!» Оставил ее на некоторое время с задранными к потолку ногами и подрочил сверху. Достал кандалы, ошейники и хлыст…

И вдруг на голову Стивы обрушился удар. Это Олежек Космодемьянский не стерпел, стукнул, да так и остался сидеть с побелевшим сжатым кулаком.

— Ты че?! — поразился Стива, потирая макушку.

— Харе, нанюхались! — ответил тот внезапно охрипшим голосом. Губы его дрожали, глаза налились кровью, а лицо, наоборот, было необычайно бледным.

Скажут — не может такого бывать, чтобы глаза налились кровью, а лицо, наоборот, было необычайно бледным. Уж одно, скажут, из двух. И будут наши воображаемые оппоненты правы. Но только не по отношению к Олегу Кашину. Он был при жизни человеком не совсем дюжинным. Он — особенный человек, он как бы Рахметов в честь Бахметова.

Зададимся на первый взгляд праздным вопросом — почему он вообще комсомольский активист? То есть как можно сочетать в себе живой ум, острый интерес к окружающей жизни, некоторую пылкость даже чувств и темпераментный темперамент с вот этим самым делом? Скучным, иссушающим душу и иступляющим ум комсомольским активизмом и пассивизмом? Схоластикой с этой — как?

Ответить ли, что, кроме Олега Кашина, председательствовать было решительно некому? Так ведь это будет не ответ, а чистейшей воды тавтология, мюридизм и младогегельянство. Некому, правильно, но именно потому и некому, что, как усомнено было выше, не можно сочетать в себе живой ум, острый интерес к окружающей жизни, некоторую пылкость даже чувств и темпераментный темперамент, характерные для, в общем-то, всех юношей и девушек, с этим вот самым делом!

Когда в классе его зовут Павкой Засулич, а то и Засунич, он не обижается, понимая ограниченность товарищеской фантазии. В том смысле, что трудно определить его одним метким словечком, очертить его личность одною резкою чертою, ибо не рыж он и не ушаст, не тучен и не длинновяз. А тут метонимия по смежности налицо. А те, зовущие, они тоже не в упрек — они тоже прекрасно понимают, что кому-то надо быть, а кроме Олега, решительно некому.

Почему некому? Нетрудно сказать.

Все знают, что прежде поста Генерального Секретаря ЦК КПСС, на который согласен всякий прямо сейчас, даже пианистка Лена Лапкина бы не отказалась, надо сначала побыть комсоргом класса. Однако конкурс на это место невелик, иному голову разбей — не согласится, а если вообще не бить, то и никто, кроме Кашина, не согласится. За это его прозвали Олегом Кошевым.

То же самое, как это ни поразительно, отмечается и на уровне общешкольного комитета комсомола. Там уже и до Черненко рукой подать (относительно, конечно), и публика, казалось бы, сознательная, а нате вам — и там каждый готов прикинуться паралитиком (и бывали такие случаи), только бы не стать секретарем.

Кашин в свои неполные семнадцать имел уже причину удивляться человеческой природе, но он этого не делал, а принимал все как есть. А что удивляться должен именно он, это легко доказать: отличник прекрасно понимает двоечника, радующегося тройке, но двоечнику никогда не постичь слез отличницы над четверкой. Понятно? Нет? Ну конечно, вот именно об этом-то мы и говорим! Нам тоже непонятно, а делать нечего. Вот так и вся наша жизнь…

Люди часто смеются над так называемыми «правильными». Но редко задумываются над тем, что эти самые «правильные» в душе еще пуще смеются над неправильными. Олег тоже понимал, что правилом был он, а все остальные — исключениями. Возьмем ту же Лену Лапкину… Впрочем, лучше оставим ее уже, а то черт знает до чего договориться можно.

Главное не это. Главное — совершенно неважно, кого больше. Иногда целый класс, включая учительницу, не может решить задачу повышенной трудности, но единственный ответ в конце учебника — правилен, а все остальные, сколько бы их ни было, — нет. И ответ, хотя в данной ситуации он один, не индивидуалистичен. А весь класс, включая недалекую учительницу, — напротив, безмозглое человеческое стадо индивидуалистов. Ответ в потенции коллективен, а сборище недоумков в интенции по сути стадно. А чем отличается чувство коллектива от чувства стадности? Тем же, чем коллектив от стада, — сознательностью! Один сознательный человек — это уже коллектив, как в математике есть множества, состоящие из одного члена. В то же время миллион несознательных — устрашающее сборище индивидуалистов.

И вот вам, в заключение, демократия подлинная и мнимая! Пусть двести миллионов американцев совершенно свободно выбирают своего дурацкого президента — от этого они не становятся коллективом, поэтому и назвать это демократией нельзя, ибо нет исполнения коллективной воли. И вот вам, в заключение, в чем сила сознательных масс! Материя важнее сознания, но сознательность выше материи, чему подтверждением служит вся история КПСС. То есть СССР.

Сознательность — высший дар, нисходящий на человека и делающий его высшим существом, невзирая ни на ум, честь и совесть, ни на деловые качества. Этим все объясняется — и победы социализма, и космос, и все тому прочее назло западным аналитикам — умные и добросовестные теоретики (хотя часто и недобросовестные), они в любом случае не ощущают дуновения Сознательности, этой солнечной пыли мироздания, и потому ни черта ни в чем не понимают.

И можно сказать резче — напрасно мы так уж гордимся своими достижениями. Все они — лишь эманация Сознательности, которая присуща нам с октября семнадцатого, а вовсе не построена пятилетками. Исчезни Сознательность сегодня — и на месте БАМа будут болота, Атоммаш и Братская ГЭС превратятся в хаотические рытвины, местами радиоактивные, а там, где сейчас лежит трубопровод «Сибирь — Западная Европа», не останется ВООБЩЕ НИЧЕГО. Это не образно, а в самом прямом, физическом, смысле.

Поясним.

Конечно, кому-то покажется, что такая гипотеза противоречит вульгарному материализму — куда-де исчезла материя? А надо побольше читать Ленина, и все прояснится. Вульгарный материализм давно перечеркнут диалектическим, а материя — о, она уже начинала исчезать в начале столетия, уже физики видели признаки надвигающейся катастрофы, не только поэты-символисты завывали о ней, наука предупреждала! И тогда-то Ленин, отложив в сторонку революционную агитацию, забросив философию и политэкономию, вплотную занялся электроном и атомом, установил их неисчерпаемость и, прикрывая планету тщедушным тельцем, спас материю! Хотя бы за то, что вы теперь дышите воздухом, ходите по траве, едите свои ланчи, господа, а не болтаетесь в разряженном хаосе, вы должны низко поклониться! Помните — в начале нашего века материя уже начинала исчезать!

Во всех отношениях, за исключением сознательности, Олег был вполне обычным юношей. Среднего роста, плечистым и крепким. Но умище-то, умище куда прикажете девать? И он чувствовал колоссальный разрыв между собою и всем прочим человеческим стадом. Разница между ним и остальными точно была дьявольская, дьявольская разница.

Вот Кирюша вечно воображает себе проституток. Он сам рассказывал, и даже в подробностях. Прикольные, между прочим, подробности! Но это в сторону, а вот если серьезно — то это, конечно, несерьезно, но нужна известная смелость и для того, чтобы подумать — проститутка. Но и отрицать такую возможность можно только напоказ. Это понятно, да? Опять непонятно? Охо-хо уже…

Например, так называемая проблема. У нас нет проституции, верно? Совершенно точное определение. А проститутки наблюдаются, правильно? Да уж… С точки зрения банальной эрудиции это невозможно. Но вот ведь получается так! Получается, что факт наличия проституток не равнозначен факту наличия проституции. Решение проблемы, как видим, не требует длительных бездоказательных споров и взаимных обвинений, вплоть до судебного.

А ведь дураки как рассуждают? Дураки рассуждают так: нет у нас проституции, значит — и проституток нет, а оппонент — предатель родины! Или наоборот: есть у нас проститутки, эрго есть и проституция, а пропаганда наша — лживая! Вот и полюбуйтесь на глупую пару — одного посадят, другого все нормальные люди будут по возможности сторониться.

Настоящая махровая ложь с большой буквы «Л» — принадлежность скорее формальной логики, нежели жизни действительной. И это косвенно признает даже советская идеология в своей характеристике буржуазной пропаганды: «смесь правды, полуправды и лжи». Для формальной логики само понятие «полуправды» — противоречие в термине: все, что не правда, — тем самым ложь. Но ведь по жизни это не так!

Вот простейший, как лямблия, пример. Пример, не спорю, неудачный и даже не особенно смешной, поэтому я даже и приводить его не стану, но даже он — и то наглядно демонстрирует отличие полуправды от лжи.

Жаль, что до этого не доросли наши рядовые идеологи, агитаторы и пропагандисты. Как и наши горе-диссиденты. И в результате возникают так называемые противоречия, служащие умному гимнастикой для ума, но вот дураку они иной раз могут стоить жизни, а уж портят ее — всегда.

Возьмем Лену Лапкину…

Нет, лучше Афганистан. Они оттуда: ах, агрессия, ах, какой ужас! Мы тут: по про… — кха-кха! — по просьбе, ограниченный контингент, братская солидарность, сволочи вы! И пошло-поехало. А ведь на самом-то деле… Впрочем, пошел он в жопу со своим дзэн-буддизмом, этот Афганистан.

Лучше этот — как его там, блин, урода? — Родион Романович. Образованные люди (кроме Кашина) глубоко это чувствуют. Трагизм. Для них невозможна, скажем, одновременная допустимость и недопустимость убийства. Они называют это шизофренией, что справедливо, но считают шизофрению недостатком и даже болезнью. Истинная же шизофрения — состояние нарождающейся касты господ. Окончательных господ!

Всем хорош был Достоевский, кроме одного — он не дошел. Он видел и показывал, он, как марафонец, пробежал сорок два километра и застыл перед ленточкой. И ничего поэтому не решил. Рви же, дядя! Не рвет. Натянул ленточку грудью и стоит, как собственный памятник. Тут уже не хватает самой примитивной логики. Ну, если две истины равны, они… что?…ну?…то они именно и равны, а вы думали — что-нибудь другое?

Все, наверное, слыхали правило: первым здоровается более вежливый. Так и выбор одной истины из двух равных, но противоположных определяется именно правилами хорошего тона. Не то дураки: они в одну из истин верят в ущерб другой. Их, вышеобозванных дураками, девяносто с копейками процентов. Часть из них в частных вопросах могут быть очень умны, но в общем — увы.

(Очень важно: если сказанное о хорошем тоне вы восприняли как проповедь конформизма, трудно дифференцируемого с трусливым благоразумием, вы сами, извините, можете быть очень умны в частных вопросах…)

Как, напригляд, Галилео Галилей. Он сказал, что все-таки она вертится. И получилось, что Бруно — отважный, а Галилей — благоразумный. Но не умный. Потому что его ума не хватило на то, чтобы понять: она и вертится, и не вертится одновременно. Олег не Галилей, но такую вещь осмыслить способен. Этим он и занимается все свободное и учебное время.

Видите ли: жизнь допускает не более одного поступка в данный момент времени. Отсюда необходимость нравственного выбора, которую люди типа Галилея и Бруно называют проблемой. Олег делает выбор, но, понимая истинную равноценность вариантов, не морщит лба в муках: он понимает, что все — равно, и выбор неверный — невозможен, и жизнь прекрасна, потому что все в ней — как будто.

Это вышеупомянутые правила хорошего тона. Можно класть ноги на стол, и Стива постоянно это делает. А Олег не кладет ноги на стол. Если Олег окажется в Америке, с удовольствием будет класть. А живя в России, он с удовольствием не кладет.

В учебнике истории СССР 1974 года издания была главка «Отрицательные явления в политической жизни страны» про карьериста Ежова и политического авантюриста Берию. В издании 1981-го — ничего такого. Учебники утверждены Министерством — очевидно, что правда в обоих. Как же отвечать на уроке, тем более — на экзаменах? Да как угодно! Но воспитанный молодой человек, будущий студент, интеллигент, ответит вежливо. Вежливость стоит так дешево! А невоспитанный умник, зазнайка станет выпендриваться, показывать свою образованность, оригинальность, а на поверку окажется, что он не знает элементарных вещей — ни сколько у нас автономных областей, ни когда состоялся пятый съезд партии — вообще ничего! И пускай получает свой трояк с соответственным средним баллом вкупе.

Кто ж спорит, антисоветизм украшает жизнь. Да что там! Не будь антисоветизма, никто, кроме чабанов и геологов, не покупал бы радиоприемники, а приемники выше третьего класса вообще бы не покупали — что ловить-то? Накрылись бы все «ВЭФы», «Океаны», «Риги», а электроника — как-никак отрасль века. Как и ядерная физика — она без антисоветизма тоже была бы в лабораторном состоянии. Литературы бы не было. Не в смысле урока, а новой бы не было. Ну, в смысле, ее бы не читали. КГБ бы не было. Ничего не было. Жили бы, как в каменном веке. Но, с другой стороны, если бы был сплошной антисоветизм, было бы то же самое. Важно, чтобы всегда было как сейчас. Поэтому не надо доказывать, что у нас все плохо или, наоборот, что все хорошо, а будет еще лучше. Не надо: у нас все как надо. А лучше — оно одновременно и хуже, — как дурак на холме: в любую сторону — это вниз. А быть антисоветчиком в СССР настолько глупо и невыгодно, что на это способен только психопат.

Пример с антисоветизмом — не единственное проявление психопатии. Вы уже поняли, что люди делятся на две неравные части: большинство — психопаты, т. е. субъекты, не адаптирующиеся к противоречию истин (хотя часть из них ошибочно называют вялотекущими шизофрениками). И меньшинство — истинные шизофреники, так называемые мудрецы.

«В старомодном ветхом шушуне» — это истинная правда. Но не сыновье чувство только, простая вежливость требует вести себя тактично. Истинная правда, что некрасивая девушка похожа на лягушку, ваша первая учительница по жизни была дурой и корячится, как каракатица, на своем костыле, и что от такого салата вы в прошлый раз продристали всю ночь. Так теперь будем писать про это книги и рассказывать корреспондентам радио «Свобода»?

И ведь от вас не требуют называть это одеяние словом «манто», правда? Только не надо говорить матери: «Ах ты и пугало, ну ты и рвань, ох ты и шелупонь! Проволочкой подвяжись, ворона! Газетку запихай, корова старая!» Не надо демонстративно отворачиваться при случайной встрече на гумне и спрашивать соседей: «А это что за чучело?» Никто также не обязывает верить, что на рассвете душманские бомбардировщики обрушили свой смертоносный груз на Киев, Смоленск и Алма-Ату, что танковые клинья… и так далее. Но раз уж так получилось, то делай, что должен, и будь что будет.

Вот какое длительное отступление пришлось сделать только из-за того, что один из героев повести одновременно как бы и покраснел (глазами), и побледнел! Не проще ли было изменить сомнительную фразу? Разумеется, проще. Но не созданы мы для легких путей, а всегда идем по линии наибольшего сопротивления.

Итак, Олег возопил про харэ, нанюхались и ударил Стиву по башке. Стива от неожиданности даже удивился. Даже до такой степени, что только и смог, вытаращив глаза, спросить:

— Ты че хоть?!

Олег, медленно краснея и бледнея во взаимнообратных направлениях и тем самым становясь похожим на более нормального человека, ответил и более человеческим голосом:

— Да ниче! Ты тоже того, думай головой!

— Кого думать?

При этом оба встали с сидений. Кирилл тоже подскочил, хлопнул в ладоши и, сорвав берет, воскликнул:

— Бейтесь, братцы, бейтесь! Бейтесь осторожно!

Стива и Олег переглянулись. Олег глубоко вздохнул и полушепотом объяснил:

— Кого думать? Да того! Слушают же все. Кто ж такие вещи в трамваях говорит?

Стива пожал плечами, тяжело вздохнул от мысли, что какой же больной на всю голову его товарищ, и сел на место через проход. Олег с Кирюшей тоже сели.

Кирюша сел, но молчать не стал и немедленно поддержал Олега Кашина:

— Да, Стива, это как-то опять не по-комсомольски. Просто уши вянут. В этой стране такие вещи нельзя рассказывать.

Олег, наклонившись к нему, досадливо вполголоса возразил:

— Да при чем тут страна? Просто в трамвае нельзя, могут подслушивать.

Кирюша опять же немедленно поддержал товарища, громко подтвердив его тихие слова:

— Да-да, и очень просто! Мы же ж таки умные люди! В этой стране в трамвае непременно подслушивают. А знаешь как, Олежек? Вон видишь на потолке динамик? А там еще и микрофончик маленький вмонтирован! Вот водитель объявит остановку, а потом переходит на прием. Кнопочку нажал — и все Стивины слова уже на магнитофон записывает!