— Тс-с, детка… — шепнул он ей.

А что, если сенобиты просто выжидают, когда Фрэнк проговорится, назовет свое имя? Тот сенобит, явившийся к ней в больнице, так и сказал: пусть он откроется.

— Ты не Рори, — покачала головой она.

— Но только мы знаем это, только мы с тобой, — последовал ответ. — И никто больше.

— И кто же ты тогда?

— Бедняжка… Совсем потеряла разум. Что ж, это даже неплохо…

— Кто ты на самом деле?

— …Тебе будет легче…

— Кто?

— Тихо, малышка, тихо, — успокоил он и склонился к ней в темноте. Его лицо теперь находилось близко-близко. — Все будет хорошо, все будет просто замечательно…

— Правда?

— Правда. Фрэнк с тобой, маленькая.

— Фрэнк?

— Да. Фрэнк — это я.

С этими словами он занес руку для смертельного удара, но она услышала в темноте свист ножа и увернулась. Секунду спустя вновь раздался звон колоколов, и лампочка под потолком ожила и начала разгораться. В ее неверном мерцающем свете она различила фигуру Фрэнка, стоящего на коленях рядом с телом брата, из ягодицы мертвеца торчала рукоятка ножа. Фрэнк выдернул нож и перевел взгляд на нее.

Последовал еще один звучный удар колокола, и Фрэнк, поднявшись, уже готов был опять наброситься на нее, как вдруг его остановил какой-то голос.

Окликнул его по имени, мягко, но настойчиво, так отзывают ребенка от игры.

— Фрэнк…

Лицо его вытянулось, выражая замешательство, которое буквально сразу же сменилось страхом.

Очень медленно Фрэнк повернул голову — взглянуть на того, кто его позвал. Это был сенобит, крюки, впившиеся в его тело, ярко сверкали. За сенобитом Керсти различила еще три фигуры с изуродованными до неузнаваемости телами и лицами.

Фрэнк обернулся обратно к Керсти.

— Твоя работа?! — взвизгнул он.

Она кивнула.

— Уходи отсюда, — произнес один из пришельцев. — Теперь происходящее здесь тебя не касается.

— Сука! — выкрикнул Фрэнк. — Ведьма! Проклятая, лживая блядь!

Яростные вопли преследовали ее на всем пути к двери. Вот уже ее пальцы коснулись ручки — и тут Керсти почувствовала, что Фрэнк догоняет ее, и, обернувшись, увидела, что их разделяет меньше фута, а лезвие ножа застыло в каком-то волоске от ее тела. Однако, как Фрэнк ни пытался, он не мог вонзить в нее свой нож.

И тут в его руки, ноги, лицо глубоко впились крючья. Фрэнк словно бы завис в воздухе, удерживаемый этими крючками и цепями. Он принялся вырываться, но с мягким чмокающим звуком зазубренные крючья все глубже впивались в его плоть. Рот Фрэнка исказился в беззвучном крике, кожа на его шее и груди лопнула и начала расходиться.

Нож выпал из его обессилевших пальцев. Фрэнк испустил последнее невнятное проклятие в ее адрес, и тело его содрогнулось, забилось в конвульсиях, не в силах больше сопротивляться воле сенобитов. Дюйм за дюймом Фрэнка подтаскивали все ближе к середине комнаты.

— Иди, — приказал ей один из сенобитов.

Голос доносился откуда-то от окна, а сами сенобиты растворились в кровавом тумане, внезапно опустившемся на комнату. Последовав этому совету, Керсти отворила дверь. Из-за ее спины продолжали доноситься отчаянные вопли Фрэнка.

И не успела она шагнуть на лестничную площадку, как с потолка вдруг посыпалась штукатурка. Дом от фундамента до крыши весь заходил ходуном и громко застонал. Похоже, надо было спешить — какие бы демоны ни явились сюда, они явно вознамерились разнести весь дом.

Однако Керсти все-таки не удержалась и обернулась, чтобы бросить еще один, последний взгляд на Фрэнка — и убедиться, что он навсегда останется там, в комнате.

А Фрэнк тем временем переживал все новые и новые мучения: в теле его торчало не меньше дюжины крючьев, и глубокие раны ширились прямо на глазах. Распластанный в беспощадном свете одинокой лампочки, он познал неимоверные, предельные страдания, после чего ему показали, что и за этими пределами тоже живет боль. Рот Фрэнка испускал непрерывный, отчаянный, звериный визг, который непременно вызвал бы у нее сострадание, не знай Керсти, кто именно так кричит.

И вдруг крики оборвались. Настала тишина. Из последних сил Фрэнк приподнял свисавшую на одно плечо голову и взглянул ей прямо в лицо. И не было в этом взоре ни злобы, ни страдания. Глаза сверкали, точно драгоценные камни, вплавленные в гниль и прах.

В ответ на этот акт неповиновения цепи, держащие Фрэнка, натянулись еще туже, однако на сей раз сенобитам не удалось выдавить из него ни крика, ни стона. Вместо этого Фрэнк высунул язык и, не сводя глаз с Керсти, провел им по окровавленным зубам в гримасе откровенной и наглой похотливости.

А затем его разорвало на части.

Ноги отделились от туловища, голова — от плеч, кости рассыпались на осколки, а жилы лопнули, выбросив в воздух облако красноватого пара. И едва Керсти успела захлопнуть дверь, как о доски изнутри глухо ударился какой-то предмет. Голова Фрэнка, догадалась она.

Керсти спотыкаясь бежала вниз по ступеням. Из стен доносился волчий вой, колокола беспорядочно звонили, а воздух заполонили призраки неких жутких птиц, чьи крылья были сшиты вместе.

Оказавшись внизу, Керсти бросилась к входной двери и уже почти дотянулась до ручки, до желанной свободы оставался какой-то ярд, но вдруг она услышала, как кто-то окликнул ее по имени.

Это была Джулия. По полу тянулся широкий кровавый след — начинался он с того места, где Фрэнк бросил ее, и уводил в столовую.

— Керсти… — снова позвала Джулия.

Голос звучал так жалобно, что девушка не могла не откликнуться на этот зов. Керсти шагнула в столовую.

Мебель почернела и дымилась, ковер превратился в вонючую кучу пепла. И там, в центре всего этого опустошения, сидела… невеста. Благодаря какому-то непостижимому усилию воли Джулии удалось надеть свадебное платье и укрепить на голове фату. Сейчас она гордо восседала посреди обломков в своем измазанном пеплом свадебном наряде и, казалось, не замечала всего того, что творится вокруг. Джулия выглядела как никогда прекрасной, ее красота особенно подчеркивалась окружающим ее ужасом.

— Помоги мне, — простонала она, и только тут Керсти поняла, что голос исходит вовсе не из-под кружева фаты, но с колен невесты.

Складки пышного платья раздвинулись и явили голову Джулии. Голова покоилась на подушечке из алого шелка, обрамленная волной золотисто-каштановых волос. Но как же она говорит? Ведь она лишена тела, лишена легких… И все же голова говорила.

— Керсти… — еще раз умоляюще промолвила голова.

После чего вздохнула и принялась перекатываться слева направо, словно сокрушаясь о чем-то.

Керсти могла бы помочь прекратить эти мучения — схватить голову Джулии с подушки, швырнуть ее о стену, раздавить чем-нибудь, но тут фата невесты дрогнула и начала подниматься, словно управляемая невидимыми пальцами. Под ней замерцал свет, он разгорался все ярче, еще ярче, а затем раздался голос.

— Я — Инженер… — выдохнул он.

И замолк. Ни слова больше.

После чего складки фаты поднялись еще выше, и скрытая под ними голова (или это было что-то другое?) превратилась в сплошной сверкающий шар, яркий, как солнце.

Керсти не стала ждать, когда лучи этого миниатюрного светила ослепят ее. Она бросилась обратно в прихожую — тени птиц уже почти обрели реальность, волчий вой сводил с ума — и вылетела из двери в тот самый момент, когда потолок в холле уже начал рушиться.

Ее встретила ночь — ясная, чистая тьма. Керсти вдыхала ее жадными глотками. Второй раз она убегает из этого дома, не дай бог, чтобы такое случилось в третий, тогда ее рассудок точно не выдержит.

На углу Лодовико-стрит она обернулась. Дом не сдался под напором сил, раздирающих его изнутри. Он высился неподвижный и тихий, словно могила. Нет, куда тише, чем могила.

Она снова отвернулась, направляясь прочь, и в тот же самый миг столкнулась с кем-то. От неожиданности она громко вскрикнула, но прохожий, испуганно съежившись, уже спешил куда-то в сероватую дымку, предвещавшую наступление утра. Дрожащая тень почти слилась с предрассветным туманом, как прохожий вдруг обернулся, и голова его вспыхнула белым конусом пламени, рассеивая царивший кругом полумрак. Это был Инженер. Керсти даже не успела отреагировать, закрыть глаза — буквально в ту же секунду Инженер исчез, оставив на сетчатке ее глаза сверкающий отпечаток.

И лишь пару мгновений спустя ей стала ясна цель этого столкновения. Он передал ей шкатулку Лемаршана, которая теперь и покоилась у нее в руке.

Поверхность шкатулки снова выглядела неприступно цельной и гладкой, отполированной до зеркального блеска. И хотя Керсти не стала слишком тщательно ее рассматривать, почему-то она была уверена, что кровь, послужившая ей ключом к разгадке головоломки, бесследно исчезла. Очередному исследователю придется путешествовать по граням шкатулки без карты. И очевидно, пока такой путешественник не появится, именно ей, Керсти, было назначено стать хранителем Конфигурации Лемаршана.

Керсти перевернула коробочку в руке. На какую-то долю секунды ей показалось, что в зеркально отполированной поверхности отражаются призрачные лица — Джулии, затем Фрэнка. Она тут же перевернула коробочку еще раз, надеясь, что, быть может, ей удастся увидеть Рори. Но нет, где бы он сейчас ни находился, в шкатулке его не было. Возможно, существуют другие головоломки, готовые при разгадке подсказать место его пребывания. Какой-нибудь кроссворд, чье решение поможет отпереть калитку, ведущую в райский сад, или же картинка-загадка, составив которую проникнешь в Страну Чудес.

Что ж, она будет ждать и следить, как всегда. Всю свою жизнь она ждала в надежде, что когда-нибудь однажды такая вот картинка попадет к ней в руки. Но если этого и не случится, она не станет слишком огорчаться, ибо, наверное, ни разум, ни даже время не способны раскрыть секрет исцеления разбитых сердец.

Скоро в издательстве «ЭКСМО» впервые на русском языке выходит новый роман Клайва Баркера

Каньон холодных сердец

«Назвать Клайва Баркера интересным автором, работающим в жанре „хоррор“, все равно что обозвать „The Beatles“ довольно-таки неплохой группой-однодневкой».

Квентин Тарантино

Пролог

Каньон

Над каньоном Холодных Сердец сгустились ночные сумерки, и из пустыни подул ветер.

Санта Ана — так величают подобные ветры в народе. Они приходят из Мохаве и, как правило, сулят людям пожары и хворь. Кое-кто считает, что их нарекли в честь святой Анны, матери святой Марии; другие утверждают, что в названии увековечилось имя некоего Санта Ана, генерала мексиканской кавалерии, прослывшего большим мастаком пускать пыль в глаза; третьи же полагают, будто Санта Ана не что иное, как преобразованное santanta, что в переводе означает «дьявольский ветер».

От чего бы ни происходило это название, бесспорным остается то, что ветры Санта Ана всегда были жгучими и зачастую приносили с собой столь щедрый букет ароматов, словно собирали его с каждого встречавшегося на пути цветка. Дикорастущие лилии и розы, белый шалфей и необузданный дурман, гелиотроп и креозот — подхваченное жаркими объятиями ветра, их сладостное благоухание устремлялось в укромное ущелье, именуемое каньоном Холодных Сердец.

Что касается самого ущелья, то, разумеется, в нем тоже хватало цветущих растений. Более того, их буйство достигало фантастических размеров. Некоторые из них в свое время были занесены сюда теми же палящими ветрами Санта Ана, другие своим появлением обязаны бродячим животным — оленям, койотам, енотам, экскременты которых содержали семена; прочие же образчики флоры перекочевали из садов огромного сказочного дворца — единственного рукотворного строения, предъявляющего притязания на этот уголок Голливуда. Некогда таких чужестранцев, как редкие виды орхидеи и лотоса, садовники холили и лелеяли, точно самое дорогое сокровище, но эти времена ушли в далекое прошлое, и с тех пор диковинные питомцы, лишившиеся регулярных подрезки и полива, предались безудержному разрастанию.

Между тем каждый выросший в этом уголке природы цветок почему-то отдавал горечью. Забреди сюда ненароком голодная лань — пытаясь, к примеру, спрятаться от туристов, что прибыли осматривать Тинстаун, — в каньоне она бы не задержалась. Хотя ущелье и ограждали крутые горные склоны, нередко случалось, что животные, особенно молодые, подстрекаемые неуемным любопытством, успешно преодолевали прогнившие изгороди и покосившиеся заборы и попадали в святая святых этих садов — но почти всегда свой интерес они утоляли довольно быстро.

Возможно, причиной тому был не только горький привкус листьев и лепестков. Возможно, все дело в том, что атмосферу вокруг бельведера наполнял странный шепот, который вызывал у зверей беспокойство. Возможно, пока они бродили по бывшим тропинкам сада, их дрожащих боков слишком часто касалось нечто незримое, нечто призрачное. Возможно, очутившись на заросших садовых лужайках, животные натыкались на ту или иную статую и, по ошибке приняв ее за нечто одушевленное, пугались и неслись вскачь.

Возможно, иногда это была вовсе и не ошибка.

Возможно…

В каньоне эти «возможно» — то, что здесь могло бы или не могло произойти, — водились с давних времен. Но как никогда прежде они обнаружили себя именно в ту ночь, когда воздух дышал пустынным, щедро напоенным цветочными ароматами ветром. Голоса призрачных хозяев каньона звучали в эту ночь так тихо и расплывчато, что их едва бы различил оказавшийся тут невзначай человек — чего, как правило, никогда не случалось.

Впрочем, всякое правило предполагает исключения. Чтобы попасть в эту долину роскоши и слез, нужно сильно постараться — и тем не менее турист или семья туристов, желая узнать, что находится за пределами предписанного им маршрута, подчас совершают столь неосмотрительный шаг по чистой случайности. Порой в ущелье забредают парочки, желающие отыскать укромное местечко для любовных утех, кого-то привлекает мелькнувшая среди листвы фигура знаменитого кумира, застигнутого врасплох на прогулке с собакой.

Однако целенаправленно на эту заповедную территорию ступали всего несколько человек, которые отыскали дорогу по весьма туманным описаниям, имевшимся в исторических документах Старого Голливуда. Эти люди входили в каньон Холодных Сердец весьма осторожно, можно сказать, с налетом благоговейной почтительности. Но каким бы образом непрошеные визитеры ни попадали в ущелье, покидали они его всегда одинаково — поспешно унося ноги и тревожно озираясь. В сильном замешательстве оказывались даже самые яростные безумцы, дерзко заявлявшие, что им чужды слабости плоти. Повинуясь шестому чувству, которое, на удивление, было куда проницательнее их самих, они улепетывали от пугающих теней каньона так, что сверкали пятки. Но даже вернувшись под спасительную сень вечернего бульвара Сансет и наконец обсушив взмокшие от страха ладони, они так и не могли понять, почему в столь безобидном месте им пришлось натерпеться такого ужаса.

Часть первая Цена охоты

Глава 1

— Вероятно, ваша супруга, мистер Зеффер, не желает гулять вблизи крепости? — сказал на второй день отец Сандру, когда мужчина средних лет с красивым, но печальным лицом явился к нему один.

— Она мне не жена, — заметил Зеффер.

— А-а… — понимающе кивнул монах. Сквозившее в его тоне сочувствие выказывало далеко не безразличное отношение к очарованию Кати. — О чем вы, должно быть, весьма сожалеете, да?

— Да, — признался тот, явно испытывая некоторую неловкость.

— Она очень красива.

Произнося эти слова, монах не сводил глаз с собеседника, однако тот, очевидно решив, что и так сказал более чем достаточно, не имел ни малейшего намерения исповедоваться святому отцу дальше.

— Я всего лишь ее импресарио, — пояснил Зеффер. — Это все, что нас связывает.

Между тем отец Сандру, по всей очевидности, не желал уходить от темы.

— После вашего вчерашнего визита, — проговорил он, изрядно сдабривая свой английский румынским акцентом, — один из братьев заметил, что такой красивой женщины он отроду не встречал… — Не закончив фразы, отец Сандру ненадолго замолчал, после чего добавил: — Во плоти, разумеется.

— Между прочим, ее зовут Катя, — заметил Зеффер.

— Да-да, я знаю. — Теребя спутанные пряди седой бороды, монах продолжал изучать взглядом Зеффера.

Эти двое собеседников являли собой яркий контраст. Весьма упитанный краснолицый Сандру в пыльной коричневой рясе — и сухопарый элегантный Зеффер в светлом льняном костюме.

— Это правда, что она кинозвезда?

— Вы видели ее в кино?

Сандру расплылся в широкой улыбке, обнажив на удивление кривые зубы.

— Нет-нет, — ответил он, — ничего такого я обычно не смотрю. По крайней мере, нечасто. Но в Равбаке есть маленький кинотеатр, и юные братья постоянно его посещают. От Чаплина они все, конечно, без ума. И еще… от этой соблазнительницы… если я правильно подобрал слово…

— Да, — подтвердил Зеффер, которого разговор с монахом начал забавлять, — «соблазнительница» — вполне подходящее слово.

— По имени Теда Бара.

— О да. Мы с ней знакомы.

В тот год, в 1920-й, Теду Бару знали все. Она была одной из известнейших звезд мирового экрана, к которым, разумеется, относилась и сама Катя. Обе актрисы пребывали в зените своей славы, окрашенной всеми изысками декадентской эпохи.

— В следующий раз нужно будет пойти в кино с кем-нибудь из братьев. Хочу взглянуть на нее собственными глазами, — произнес отец Сандру.

— Скажите, а вам известен тот тип женщин, который Теда Бара воплощает на экране? — поинтересовался Зеффер.