Субботним вечером в кругу друзей

— Ох, лестница, ну и лестница!

— Вот так лестница, черт бы ее взял!

УЛЫБКА

Экивотов выступал — Шалов нечаянно ехидно улыбнулся на постороннюю тему. Экивотов заметил это и запомнил. Чем больше он думал об улыбке сослуживца, тем острее жалил его шип обиды и тем сильнее он жаждал возмездия.

Экивотов еще приязненнее улыбался Шалову, еще крепче жал ему руку, дружески хлопал по плечу, хотя анонимное письмо уже было написано, брошено в почтовый ящик и мчалось по своему назначению.

Анонимные письма всегда доходят до цели. Дошло и это. В учреждении прочитали письмо и крепко удивились: Шалов слыл порядочным человеком. В письме же печатными буквами, написанными к тому же красными чернилами, сообщалось, что Шалов отнюдь не честный и порядочный человек, а жулик и взяточник. В последний раз взял взятку — синюю хрустальную вазу — под видом подарка в день рождения. Заканчивалась анонимка энергичным призывом «гнать таких в шею!».

Как водится, Шалов последним узнал об анонимке, но еще раньше заметил, что на него стали как-то странно посматривать, и забеспокоился. Потом его пригласил председатель месткома Смутов, дал прочитать письмо и довольно вежливо попросил письменно объяснить насчет вазы. Шалов растерянно улыбался — вазу ему действительно подарили в день рождения, но какая же это взятка?

— Понимаю, — сухо сказал Смутов. — И даже больше того. Но ничего не могу поделать — письмо зарегистрировано, о нем все знают и интересуются, соответствует оно или нет.

— Конечно, не соответствует! Мне же ее подарили, — сам не зная отчего холодея, сказал Шалов.

— Ну, это еще надо доказать, — бескомпромиссно сказал Смутов, поджимая губы. — Кто же просто так преподносит такие ценные вещи? Напишите, кто подарил, почему и самое главное с какой целью. А мы проверим.

Особенно усердно сочувствовал Шалову Экивотов. Он так и вился вокруг жертвы навета, с чувством жал ему руку, с жалостью заглядывал в глаза и вообще проявлял всяческую заботу.

Шалов написал подробное объяснение и теперь со стеснением в сердце ждал заседания месткома. Он как-то сник, потускнел и перестал улыбаться. О чем бы ни зашла в его присутствии речь, разговор незаметно переходил на анонимку. Шалов начинал горячиться и доказывать, что все это клевета и что он никогда в жизни не брал никаких взяток.

— Неважны твои дела, брат, — сказал как-то Экивотов и с сожалением покачал головой. — Я-то тебе верю, но как они на месткоме решат — вот закавыка. Буквоед Смутов настроен решительно. Если местком признает, что факты соответствуют истине — пиши пропало, тут уж пахнет уголовным делом…

— Но ведь подарил мой друг, — растерянно пробормотал побледневший Шалов.

— Да, но все помнят, как в прошлом году ты выбивал ему путевку. Вот, скажут, он тебя и отблагодарил.

Заседание месткома по каким-то причинам дважды переносили. Шалова мучила бессонница. Под глазами у него появились радужные круги. На голове заметно прибавилось седин. Ему самому казалось, что он в чем-то виновен, он заглядывал сослуживцам в глаза, первым здоровался, стараясь расположить к себе.

Наконец в один прекрасный день его пригласили на местком. Бодрясь и улыбаясь, с пересохшими губами Шалов вошел в комнату, где за длинным столом уже сидели члены месткома, и сел на край стула, который одиноко стоял в торце стола.

— Как будем по этому вопросу? — деловито спросил Смутов. — Все в курсе? Или надо зачитать поступившее заявление?

— Лучше зачитать, — с состраданием глядя на Шалова, сказал Экивотов. — Чтобы всем было ясно и чтобы не было двусмысленностей.

У Шалова заныло под ложечкой.

Смутов громко, с выражением читал анонимное письмо, а Шалов при каждой новой фразе вздрагивал, словно его хлестали по лицу грязной тряпкой: вот тебе, вот! Закончив, Смутов многозначительно помолчал, а затем спросил:

— Какие будут дополнительные объяснения со стороны товарища Шалова?

— Я уже все объяснил письменно, а больше мне объяснять нечего, — сказал Шалов отрывисто и хрипло. В самый неподходящий момент от волнения у него сел голос.

— Но, наверное, не все читали твое объяснение, — с ласковым укором сказал Экивотов. — В твоих же интересах рассказать здесь, как все было. Товарищи поймут.

Шалов стал объяснять, губы у него от обиды задрожали, голос прервался, он махнул рукой и замолчал. Тогда Смутов попросил Экивотова зачитать вслух письменное объяснение Шалова. Тот охотно выполнил эту просьбу. И затем деликатно спросил Шалова: может быть, он хочет что-либо добавить?

— Не понимаю, почему я должен доказывать, что я ни в чем не виноват? — сказал Шалов. — А как же презумпция невиновности?

— Это местком, — с иронией возразил Смутов. — И ваша презумпция здесь неуместна. Я лично проверил данное письмо и хочу доложить, что факт подарка вам синей хрустальной вазы в день рождения со стороны нашего работника Коркина действительно имел место. Ваза стоит пятьдесят рублей. Шалов утверждает, что Коркин является его другом. Допустим. Но почему же в таком случае он подарил вазу не до того, как Шалов выхлопотал ему путевку в санаторий, а после?

— Я с ним с третьего класса учился! — с отчаянием выкрикнул Шалов. — Мы уже тридцать лет дружим.

— Это ничего не значит, — сердито оборвал его Смутов. — Прошу не перебивать. Вам давали слово — тогда и надо было выступать. Какое будем принимать решение? Есть предложение считать, что факты частично подтвердились.

— В чем именно частично подтвердились? — так и подскочил Шалов.

— А в том, — назидательно поднял кверху палец Смутов, словно публично уличая Шалова, — что ваза действительно находится у тебя. Что ты принял этот ценный подарок неизвестно за какие такие заслуги. Это и есть правда, которая частично подтвердилась. Пусть капля правды, но она есть в этом письме. Так и запишем.

— Какая капля?! — печально повторил Шалов. — Разве можно правду разделить по каплям?

Экивотов смотрел на Шалова горящими от возбуждения глазами. Казалось, его взгляд говорил: «Ну как, голубчик, припекает? Вот то-то и оно! Будешь у меня знать, как улыбаться…»

Однако члены месткома проявили более зрелый подход к делу и не поддержали Смутова.

После заседания возбужденный Шалов на радостях пригласил Экивотова отметить окончание этой злополучной истории.

В ресторане Экивотов поднял рюмку коньяка и с чувством сказал:

— Ну, брат, от души поздравляю. На этот раз пронесло. А дальше — берегись! Кончилась твоя спокойная жизнь. Завелся у тебя враг. Теперь жди — замучает анонимками.

ЧЛЕН КОМИССИИ

Василий Петрович Ухов пришел домой в приподнятом настроении. Его так и распирало от гордости.

— Можешь меня поздравить, — сказал он, — я теперь не просто Вася Ухов, а член цеховой комиссии по борьбе за чистоту и порядок. Только что выбрали. Представляешь? Это я-то, твой Вася…

— Батюшки! — всплеснула руками жена. — Как здорово. Вот видишь, бросил курить и сразу попал в комиссию. Теперь небось и квартиру побольше дадут.

— Ну, об этом еще рано толковать. — Василий Петрович скромно кашлянул. — Поживем — увидим. Уж я развернусь, нагоню на всех шороху.

Разворачиваться он начал с самого утра.

— Ты вот что, — значительно заявил Василий Петрович мастеру, — ты того, меня не обременяй. Я теперь активист, общественник, член комиссии. Понял? Видишь, муха летает. Это непорядок. Вы пока тут без меня повкалывайте, а я пойду выявлять.

Полный важности, он оставил оторопевшего мастера и направился по цеху с блокнотиком в руке. Увидел пустой электрический патрон на потолке — сделал запись в блокнотике. Потом на глаза попалась кучка мусора. И это записал. И то, что ящик с деталями какой-то растяпа положил на самом проходе.

В конце дня Вася выступил на цеховом собрании.

— Надо ввинтить лампочку, — горячо призывал он. — С этим безобразием мириться нельзя. А кучка мусора? Да это же просто позор. Какой-то бездельник положил на проход ящик с деталями. Я требую немедленно убрать его.

Он так распалился, что когда закончил выступление, стал бурно аплодировать сам себе.

— Говоришь ты, конечно, правильно. А кто, интересно, за тебя норму будет выполнять? — спросил после собрания мастер.

— Как кто? — удивился Вася. — Все. Неужели ты не понимаешь, чем я занимаюсь? Раскинь умом и сделай выводы. А то разводишь тут антимонию. На первый раз я тебя извиняю.

Дома он весь вечер азартно писал. Аж взмок.

— Сигналы, — пояснил Вася жене. — Сигнализирую. В редакцию, в партком, в дирекцию. Вывожу всех на чистую воду. Я покажу этим неряхам. Я их научу, как порядок любить.

— Кого их, Вася? — с легким испугом спросила жена.

— Как кого? Да своих же ребят.

— А может, не надо, Вася? — сказала жена, умоляюще глядя на супруга. — Может, взял бы сам и убрал с дороги этот ящик. И лампочку ввинти. Сделай сам. Чего писать-то зря? А то смеяться будут. Болтун, скажут.

Вася оторопело уставился на жену, как будто резко остановился на полном ходу. Мысль его стала усиленно работать в новом направлении.

— Ты серьезно?

Жена молча кивнула.

— Улавливаю, — после некоторого раздумья молвил Василий Петрович. — В этом что-то есть… Ты права — лучше один раз сделать, чем тысячу раз сказать. Верно?

— Золотые слова, — сказала жена. — Нет, недаром все-таки тебя избрали в эту комиссию.

СКЛЕРОЗ

С некоторых пор Иван Игнатьевич Помидоров начал замечать, что у него неладно с памятью. Вначале стал забывать по мелочам, потом дошел и до вещей посерьезней. Добро бы только забывал о просьбах жены или об обещаниях, которые дал своим детям. (Тоже, конечно, никуда не годится.) Так нет, он уже несколько раз ловил себя на том, что забывает о поручениях прямого начальства. И оно, начальство, уже обратило на это внимание. Не зря же Егор Исаевич попросит о чем-нибудь, да потом еще подчеркнет: «Вы уж не забудьте, пожалуйста, Иван Игнатьевич!» Пока Помидоров дойдет до своего кабинета — все, о чем просил Егор Исаевич, уже начисто вылетело из головы, намертво забыто.

Придет срок, начальник главка Егор Исаевич вдруг спросит: а как-де моя просьба? Помидоров стоит перед ним первоклассником и никак не может взять в толк, чего от него хотят. Потом все-таки вспомнит, покраснеет, начнет неловко оправдываться. Егор Исаевич снова жалобно просит: «Уж вы, голубчик, не забудьте, сделайте. Запишите, возьмите, вот бумага и ручка». А писать для склеротика еще хуже. Если записал — еще крепче забудешь.

Помидоров стал следить за собой, лечиться, тренировать свою память, есть одну рыбу. И ждал случая проверить себя. Случай не заставил ждать.

Однажды в дверь к нему постучали и в кабинет вошел, нет, ворвался невысокий гражданин средних лет. Он бросился к Помидорову, схватил его руку двумя руками и с таким жаром и сердечностью затряс ее, что Помидоров не мог не ответить хотя бы вежливой улыбкой на столь бурное проявление искренних чувств. Тем более не совсем удобно было спросить посетителя, кто он. «Ведет себя явно как близкий знакомый, — размышлял Помидоров, но убей не помню, кто он. Нет ни одной малейшей зацепки, чтобы вспомнить, кто же это». А вошедший все говорил и говорил, влюбленно глядя на Помидорова. О какой-то своей просьбе, о том, как здорово, что они, старые друзья, наконец все-таки встретились.

— Дай, думаю, зайду. Ведь не прогонит меня. Все-таки старые друзья. Зашел — и верно, ха-ха, не прогнал, сидит и разговаривает со мной, старым товарищем. Ай, молодец. Не зазнался, не задрал кверху носа, хотя и стал фигурой. Подхожу, понимаешь, к твоей двери, а страх меня так и берет, так и забирает, чертяка. Все-таки начальником стал. Нет, думаю, все равно зайду. Зашел и… порядок. Таким и остался. Признал. Молодец. Конечно, и о просьбе моей не забыл, надо полагать. Уверен, что не забыл. Ну, говори, чертяка, ведь не забыл?!

Ну, как тут было Помидорову сказать, что не только о просьбе забыл, но и самого человека никак не может вспомнить, хотя аж взмок от напряжения, пытаясь вспомнить. Вместо этого он сказал:

— Ну как же, как же, все помню, конечно. Кто же забывает старых товарищей?..

— Молодец, чертяка! — в восторге воскликнул человек, с силой хлопая себя рукой по коленке. — Вот это по-нашенски. Я теперь всем, кого ни встречу, буду рассказывать — зашел к Помидорову, а он все такой же человеческий, простой. Одним словом, мировой парень.

«Как же все-таки зовут этого типуса?» — отчаянно билась мысль в черепе Помидорова. — Вот склероз проклятый. И откуда он на мою голову взялся!»

— Слушай! — завопил вдруг человек. — Да ты все-таки никак меня не признаешь. По глазам вижу. Глаза у тебя какие-то тоскливые — вот-вот заплачешь. Да ты не расстраивайся. Небось и о моей просьбе забыл, а теперь сидишь переживаешь. Ну скажи, собака, забыл?

«Забыл», — хотел было покорно и чистосердечно во всем сознаться Помидоров, но какая-то неподвластная ему сила заставила его промямлить:

— Ну что ты, как можно? Не забыл, конечно. Грех забывать старых друзей.

«Чтоб тебя разорвало! — ругнулся про себя Помидоров. — И откуда только тебя нелегкая принесла на мою голову? Да еще пристал — отвязаться невозможно. Где они скрываются — эти старые друзья, хотел бы я знать. Потом являются в самую неподходящую минуту и вытягивают из тебя все жилы. Как бы мне выпутаться? Может, сбежать от него? Но куда от него удерешь? Такой из-под земли достанет, за мной с десятого этажа прыгнет».

Помидоров понял, что всякое сопротивление бесполезно, и решил покориться. Так бывает, когда человек отчетливо осознает, что никакими усилиями делу не поможешь, и не сопротивляясь отдается во власть обстоятельств. Пусть все будет так, как должно быть, решает он.

Помидоров натянуто улыбался и соглашательски кивал, хотя в желудке у него урчало, а к сердцу подкатывала смертная тоска. Было до слез обидно не из-за того, конечно, что начисто забыл и этого типа, и то, о чем он просил. «Вот и вынесла мне жизнь свой неумолимый приговор, — думал он. — Ничего не попишешь, придется переходить на работу полегче. Если бы я вспомнил, кто это, я бы быстро решил его вопрос и выпроводил к чертовой бабушке. А так сиди и мучайся».

— Слушай, — восторженно орал развязный тип. Он все больше раздражал Помидорова. — А давай встретимся семьями. А что? Пусть познакомятся и наши жены. Глядишь, и подружатся. А то моя жена ни за что не поверит, что я вот так запросто сидел и разговаривал с тобой. Раздавим поллитровочку, ха-ха-ха, вспомним о том о сем. Ты не против?

Помидоров кивнул.

— Значит, договорились. Ты, чертяка пузатая, высоко залетел, но земляков признаешь. Молоток…

«Постой, постой, — обрадовался про себя Помидоров. — Значит, земляк. Уже ниточка… Но кто же он? Может быть, я учился с ним в школе? Дай-ка проверю».

— А Елисеев, кажется, уже того… — начал он.

— Да, уже дал дуба, чертяка, — радостно закричал земляк. — Дал дуба, чертяка, чтоб ему ни дна ни покрышки. Славный был хлопец. Друзей не забывал. Помнил. Скаты мне достал. Успел, чертяка. Достал и преставился. А помнишь, мы с тобой однажды ему морду набили? Ох, любил он чужих девчонок отбивать. Красив был, собака. Но она и красивых прибирает. Ей все равно, какой ты — красивый, веселый или дурак дураком. Ни на чины, ни на морду не смотрит, хвать за шкирки, ты ножками дрыг и уже там, наверху с ангелами летаешь…

«Когда это я Елисееву морду бил? — с удивлением думал Помидоров. — По-моему, в жизни этого не было. Все забыл. Ах, боже мой. Все забыл. Вот несчастье. Кажется, и Елисеева совсем недавно видел. Когда же он успел скончаться? Я слышал, что он развелся. А он уже и концы отдал. А спросить стыдно. И как зовут этого отвратного типа? Может, это Весовой. Вроде похож на него. Да, похож. Он и тогда был такой развязный. Придется, видно, пригласить его в гости. Как никак, земляк, бес его принес. Буду знакомить с моей женой, он себя назовет — тут я все и вспомню. Ах, память проклятая, как подводит. Кажется, Валька его звали. Конечно, Валька. А может, Витька. Лучше пока подожду по имени называть. Да и он меня все по фамилии величает. Наверное, тоже забыл, как зовут. Только бы до конца выдержать, не сорваться. Не дать ему в морду за этакое нахальство, чтоб не терзал меня, а потом и вытолкать в шею. Нет, надо стиснуть зубы и ждать. Терпеть до конца. Авось проговорится. Да-а-а, такого у меня еще не было».

— Слушай, — с ухмылкой подмигнул школьный товарищ, — а ты по-прежнему баб любишь? Ух, любил ты это дело, ух, любил. Хочешь, я тебя познакомлю, есть тут одна птичка, пальчики оближешь.

От этих слов даже похолодело внутри у Помидорова. Вот подлец, вот нахал. Да как он смеет! Ну, были увлечения. Как у каждого… Но вот ведь не знал, что у меня такая пошлая репутация бабника. Не дай бог, еще зайдет кто-нибудь из подчиненных.

— А здорово мы все-таки изменились, — продолжал земляк. — Какой ты был сердцеед, любо-дорого вспомнить. Модник. А сейчас брюхо отрастил, лысину завел. Ну зачем, скажи, тебе такое брюхо? Хочешь, научу, как похудеть? Женщины толстых, сам знаешь, не любят. Да и сам бы встретил тебя на улице — ни за что не узнал. Так и прошел бы мимо. Ты уж извини.

— Ничего, — с видом веселящегося мученика пробормотал Помидоров.

— Ты уж извини меня, — продолжал школьный товарищ, — по старой дружбе. Ведь сколько лет прошло. Вот сижу и не могу вспомнить твоего имени. Склероз проклятый.

— И у тебя тоже? — обрадовался Помидоров.

— А то. Подводит, собака. То одно забуду, то другое, прямо руки опускаются. Вот сижу и мучаюсь — не могу вспомнить, как тебя зовут. Ты прости меня.

— Прощаю, — сочувственно улыбнувшись, сказал Помидоров. — Зовут меня Иван Игнатьевич. Вспомнил? Ваня я.

— Постой, постой, — оторопел школьный товарищ. — Ты шутишь? Ты не Ваня. Это я точно помню. Ваня — это я. Ты Сашка, вот кто ты. Вспомнил. Ай, я молодец!

— Нет, я Ваня, — терпеливо, с доброй улыбкой настаивал Помидоров. — Ты просто забыл. Я самый натуральный Ваня.

— Врешь, собака. Вижу, разыгрываешь. Ты Сашка. Я ведь так и дразнил тебя — Сашка-таракашка. Ну вспомни!

И тут Помидорову внезапно все стало ясно. Все открылось, как гениальному Эйнштейну.

— Голубчик вы мой! — торжествующим голосом закричал он. — Да вы просто ошиблись. Александр Яковлевич Помидоров — мой однофамилец — сидит двумя этажами ниже. Есть такой в отделе снабжения.

Посетитель онемел, вспыхнул, вскочил на ноги, испуганно захлопал глазами.

— Неужели?! Ах, собака. Это дежурная меня попутала. Помидоров, говорит, на десятом этаже. А вы, оказывается, другой Помидоров. Простите великодушно. Извините.

— Да я ничего, голубчик вы мой, — радостно смеялся Помидоров. — Я нисколько не сержусь. Я вижу, вы действительно прекрасный человек. Дайте пожать вашу руку. Сердечно рад с вами познакомиться. Звоните, заходите, давайте встречаться семьями. Давайте раздавим поллитровочку. А я-то решил, что склероз проклятый меня совсем доконал. Думал — это все, конец, раз уж я и школьного друга забыл. Запомните — мои двери всегда открыты для вас. Отныне я ваш лучший приятель. Еще не все потеряно, дружище. Мы еще поработаем!

ПОПУЛЯРНОСТЬ