Помоги проекту - поделись книгой:
Благовест призывал православных к обедне, когда Сухаревского полка пятисотенный Василий Бурмистров шёл в дом к начальнику Стрелецкого приказа князю Михаилу Юрьевичу Долгорукому. Проходя по берегу Москвы-реки и поравнявшись с одним низеньким домиком, увидел он под окнами сидевшую на скамье старушку, одетую в чёрный сарафан и повязанную платком того же цвета. Она горько плакала. Бурмистров решился подойти к ней и спросить о причине её горести. Долго рыдания мешали ей отвечать на вопрос прохожего. Наконец она, отняв от глаз платок и взглянув на Бурмистрова, на лице которого живыми красками изображалось сострадание, сказала ему:
— На что, батюшка, знать тебе про моё горе? Ты мне де поможешь.
— Почему знать, старушка! Может быть, я и найду средство помочь тебе.
— Мет, кормилец мой! Мне уж недолго осталось жить на свете. Скоро прикроет меня гробовая доска, тогда и горю конец! Ох, боярин, боярин! Будешь ты отвечать перед Богом, что обижаешь меня, бедную.
— Про какого боярина говоришь ты, бабушка?
— Бог ему судья! Я не хочу его осуждать и перед добрыми людьми порочить.
— Будь со мною откровенна: скажи, кто твой обидчик. Авось и помогу тебе. Меня знают многие знаменитые бояре. Я замолвлю за тебя слово перед ними. Самому царю ударю челом.
— Спасибо тебе, кормилец, что за меня, беззащитную» вдову, вступаешься. Бог заплатит тебе! Знаю, что ты мне не поможешь, но так и быть: я всё тебе расскажу. Вон видишь ли там, за крашеным забором, где ворота со львами на вереях, большой сад и высокие хоромы? Там живёт сосед мой, боярин Милославский. Мой покойный сожитель Пётр Иванович, по прозванию Смирнов, здешней приходской церкви священник, оставил мне этот домишко с огородом. Он преставился накануне Крещенья незадолго до кончины царя Алексея Михайловича. Вот уж седьмой год, кормилец мой, как я вдовею. Сын мой Андрюша обучается в окодемьи, что в Андреевском монастыре. Не отдала бы я его туда ни за что, как бы не покойник муж завещал. Будущим летом, в день святыя мученицы Аграфены-Купальницы, минет ему осьмнадцать лет; мог бы уж хлеб доставать да меня, старуху, кормить. А то бьёт только баклуши, прости Господи! Только и вижу его в праздники; а в будни всё в монастыре. Учится там какой-то
При этих словах старушка снова горько заплакала, но потом, скрепясь, продолжала:
— Был у меня, батюшка, знакомец, площадной подьячий, Сидор Терентьич Лысков[10]. Он часто навещал меня, ухаживал за мною, старухою, грамотки писал, по приказам за меня хлопотал. Не могла я нахвалиться им. Думала, что он добрый человек, а он-то, злодей, и погубил меня! В прошлом году на моём огородишке всю капусту червь поел, да попущением. Божиим от грозы учинился в домишке пожар. Приехали объезжие с решёточными приказчиками[11], и с ними целая ватага мужиков с рогатинами, топорами и водоливными трубами. Огонь залили и поставили весь дом вверх дном. Иное перепортили, иное растащили. Наташа с испуга захворала. Пришлось хоть по миру идти! Я и сказала о своей несгоде подьячему. Он дня через два принёс мне десять рублей серебряных и сказал, что упросил крестного отца своего, боярина Милославского, помочь мне, бедной, и дать взаймы без роста и без срока. Принёс с собой писаную грамотку и велел в деньгах расписаться Наташе. Она было хотела грамотку прочитать: не дал, лукавец! Сказал, что она приказных дел не смыслит. Я и велела ей расписаться. А сегодня утром пришли ко мне подьячие из Холопьего приказа и объявили, что Наташа должна у Милославского служить во дворе и что он завтра пришлёт за нею своих холопов. Я свету Божьего невзвидела! Уж не за долг ли, подумала я, берет боярин к себе Наташу? Побежала к знакомым просить взаймы десяти рублей, чтобы отдать долг боярину. Бегала, бегала, кланялась в ноги: никто не дал! У всех один ответ: самим, бабушка, есть нечего. Не знаю, что и делать! Наташа с утра пошла навестить больную тётку. Я чай, скоро воротится. Ума не приложу: как сказать ей про моё горе и беду неминучую! Погубила я, окаянная, мою Наташу!
Старуха залилась слезами. Бурмистров, не говоря ни слова, вынул из-под кафтана кожаный кошелёк, отдал вдове и, не дав ей опомниться, поспешными шагами удалился. С берега Москвы-реки, входя в улицу, в которой находился дом Долгорукого, увидел он вдали старуху перед её хижиной. Она стояла на коленях, с воздетыми руками ко кресту, который по ту сторону реки сиял на главе церкви.
В кошельке было девять клеймёных ефимков[12], пять золотых и несколько серебряных копеек. Немедленно вдова побежала к Милославскому и, заплатив ефимок слуге, упросила его сказать боярину, что она пришла к нему для уплаты долга. Но через несколько минут слуга вышел к ней с ответом, что дело об её долге уже кончено и что боярин денег от неё не примет. «Поди, поди! — говорил он, выводя плачущую старуху со двора. — Хотя до завтра кланяйся, не пущу к боярину! Не велено!»
Солнце давно уже закатилось, когда Бурмистров возвращался домой по опустевшим улицам. Пройдя переулком мимо длинного и низкого строения, вышел он на берег Москвы-реки и сел отдохнуть на скамью, стоявшую под окнами небольшого деревянного дома, от которого начинался забор Милославского. Густые облака покрывали небо и умножали вечернюю темноту. В окне, под которым сидел Василий, появился свет, и вскоре кто-то отворил окно, говоря сиплым голосом:
— Угораздила же его нелёгкая истопить печь на ночь глядя! Я так угорел, что в глазах зелено. Сядем-ка сюда, к окошку, так угар скорее пройдёт.
— Боярин давно уж спит во всю Ивановскую! — сказал другой голос. — Можно, я чай, и выпить. Да вот этого не попробовать ли, Мироныч? Тайком у немца купил. Выкурим по трубке!
— Что это? Табак! Ах, ты, греховодник! Получше нас с тобой крестный сын боярина Сидор Терентьич, да и тому за эту поганую траву чуть было нос не отрезали. Как бы не крестное целованье, так не уцелеть бы его носу. Сидор-то Терентьич, прости Господи, давно продал душу
— Ну, так выпьем винца.
— Да не корчёмное ли?
— Нет, с Отдаточного Двора[14].
— То-то, смотри. За твоё здравие, Антипыч!
— Допивай скорее; другую налью!
— Нет, будет. Боюсь проспать. Боярин приказал идти за три часа до рассвета с Ванькой да с Федькой за дочерью попадьи Смирновой.
— За какой дочерью?
— Да разве ты ничего не слыхал?
— От кого мне слышать! Расскажи, пожалуйста.
— Вот видишь, дело в чём. Боярин с год назад или побольше, за обедней у Николы в Драчах, подметил молодую девку, слышь ты, красавицу! Я с ним был в церкви. Он и приказал мне проведать: кто эта девка? После обедни пошла она с молодым парнем домой, а я за ними следом. Гляжу: они вошли в избу, знаешь, там, подле нашего сада, а у ворот сидит мужик с рыжей бородой. Я к нему подсел и разговорился. Он мне рассказал, что эта девка — дочь вдовой попадьи Смирновой, а парень — её сын. Я и донёс обо всём боярину. Тут же случился Сидор Терентьич. Да, я давно знаком, молвил он, с этою старухою. Знаком? — спросил боярин. Покойник её муж учил меня грамоте, отвечал Сидор Терентьич. Боярин меня выслал вон, и начали они о чём-то шептаться. Долго шептались. В прошлом году… Смотри! Бороду сжёг! Эк дремлет! Качается, словно язык на Иване Великом! Не любо слушать, так поди спать.
— Нет, рассказывай. Невзначай вздремнулось.
— То-то невзначай. Коли ещё вздремнёшь, так лягу спать, а завтра слова от меня не добьёшься. Налей-ка ещё кружку; в горле пересохло. Ну, так вот видишь: в прошлом году у попадьи невзначай дом загорелся, примером сказать, как твоя борода. Наехали объезжие с решёточными и старуху вконец разорили. А Сидор Терентьич и смекнул делом. Написал служилую кабалу. Я её переписывал. В кабале было сказано:
— Как так? Я что-то этого в толк не возьму.
— Всё дело в том, что дочь попадьи теперь отдана приказом в холопство нашему боярину. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами стала одного поля ягода?
— Нет, брат, погоди! Боярин-то давно на неё зарился. Жениться он на ней не женится, а полубоярыней-то она будет. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами, холопами, водиться не станет.
— Экой тетерев! Совсем не то. Ну, да что с тобой теперь толковать! Сам её завтра увидишь. Боярин, слышь ты, велел привести её к нему в ночь, чтобы шуму и гаму на улице не наделать. Ведь станет плакать да вопить, окаянная. Она теперь в гостях у тётки, да не минует наших рук. Около дома на всю ночь поставлены сторожа с дубинами, да решёточный приказчик в соседней избе укрывается. Не уйдёт голубушка! Дом её тётки неподалёку… Тьфу пропасть! опять ты задремал. Нет, полно. Пора спать. Завтра ведь до петухов надо подняться.
Окно затворилось, и огонь погас. Выслушав весь разговор, Бурмистров встал со скамьи и поспешил возвратиться домой.
IV
И смотрит вдаль, и ждёт с тоской…
«Приди, приди, спаситель!»
Но даль покрыта чёрной мглой:
Нейдёт, нейдёт спаситель !
— Вставай, Борисов! — сказал Василий, войдя в свою горницу, освещённую одною лампадою, которая горела перед образом. — Как заспался! Ничего не слышит. Эй, товарищ! — С этими словами он потряс за плечо Борисова, который спал на скамье подле стола, положив под голову свёрнутый опашень[16].
Борисов потянулся, потёр глаза и сел на скамью. — Уж оттуда не вылезет! — пробормотал он.
— Что такое ты говоришь?
— Так и полетел в омут вниз головами!
— Ты бредишь, я вижу. Опомнись скорее да надевай саблю: нам надо идти.
— Идти? Куда идти?… Ах, это ты, Василий Петрович. Куда это запропастился? Я ждал, ждал тебя, да и вздремнул со скуки. Какой мне страшный и чудный сон привиделся!
— После расскажешь, а теперь поскорее пойдём!
— Ночью-то! Да куда нам идти? Домовых, что ли, пугать?
— Не хочешь, так я один пойду. Эй! Гришка!
Вошёл одетый в овчинный полушубок слуга с длинною бородою.
— Беги в первую съезжую избу и позови десятерых из моих молодцов. Скажи, чтоб взяли сабли и ружья с собою! Проворнее! Да вели Федьке заложить вороную в одноколку.
— Куда ты сбираешься? — спросил удивлённый Борисов. — Вдруг вздумал ехать, да ещё и в одноколке! Разве ты забыл царский указ?[17]
— Не забыл, да в указе про ночь ничего не сказано, и притом никто меня не увидит. Немец Бауман подарил мне одноколку за два дня до указа, и я ни разу ещё в ней не езжал. Хочется хоть раз прокатиться.
— Ты, верно, шутишь, Василий Петрович!
Василий, в ожидании стрельцов ходя большими шагами взад и вперёд по горнице, рассказал Борисову цель своего ночного похода.
— И я с тобой! Куда ты, туда и я. В огонь и в воду готов! Только смотри, чтоб нам не досталось. С Милославским-то шутить не с своим братом.
— Если трусишь, так останься!
— Не к тому моё слово, Василий Петрович! Мне не своей головы, а твоей жаль. Я люблю тебя, как отца родного. Никогда твою хлеб-соль не позабуду. Безродного ты приютил меня, словно брата родного, и вывел в люди.
— Ну полно! Что толковать об этом! Лучше расскажи что тебе приснилось? Ты говорил, что видел во сне что-то страшное?
— Да, чудный сон! Он что-нибудь да предвещаем недоброе. Снилось мне, что мы с тобой стоим на высокой горе. С одной стороны видим долину, да такую долину, что вот так бы и спрыгнул туда! Рай эдемский! С другой стороны гора как ножом срезана. Крутизна — взглянуть страшно, а внизу такой омут, что дна не видать. Смотрим: летит из долины белая голубка. Она села к тебе на плечо. Вдруг с той стороны, где был виден омут, лезет на гору медведь, а за ним скачут, словно лягушки — наше место свято! — восемь бесов, ни дать ни взять, как на нашем главном знамени, на котором Страшный Суд изображён. Медведь прямо бросился на тебя, повалил на землю и потащил к омуту, а голубка вспорхнула, начала над тобой виться и жалобно заворковала. Ты с медведем барахтаешься. Я было бросился к тебе на подмогу, ан вдруг бесы схватили меня, да и не пускают. Мне так стало горько, так душно, что и наяву, я чай, легче на петле висеть, а лукавые начали вокруг меня плясать и кричать: — Здравствуй, брат! Знаешь ли ты нас? Ступай к нам в гости! Давай пировать! — Я хотел было сотворить крестное знамение и молитву «Да воскреснет Бог!», но окаянные схватили меня за руку и зажали мне рот. Вдруг из долины бежит на гору лев, ну вот точь-в-точь такой, как на картинке, которую подарил тебе начальник наш, князь Михайло Юрьевич. Лев напал на медведя; но бесы завыли, как псы перед пожаром, кинулись на льва и бросили его в омут. Там кто-то громко захохотал совсем не человеческим голосом. Меня подрал мороз по коже. Вдруг в небе появилось над долиной белое облако, а из него лучи во все стороны так и сияют! Солнышко от них побледнело и стало похоже на серебряную тарелку, которую только что принесли в горницу из холодного погреба. Под белым облаком что-то зачернелось. Ближе, ближе! Глядим: летит орёл о двух головах. Над самой верхушкой горы остановился и начал спускаться. Крылья такие, что целый полк прикроет! Голубка села опять к тебе на плечо, а медведь и бесы сбежались в кучку и смотрят на орла. И вдруг обернулись они в какого-то страшного зверя с семью головами. Орёл схватил его в когти, взвился и опустил в омут. В это самое время ты меня разбудил.
— Ну, а что сделалось с голубкой? — спросил Василий.
— Не знаю. Как бы ты не разбудил меня, так я бы посмотрел.
На лестнице послышался шум шагов. Двери отворились, и вошли десять вооружённых стрельцов.
— Ребята! — сказал Василий. — Есть у меня просьба до вас. Один боярин обманом закабалил бедную сироту, единственную дочь у старухи-матери. В нынешнюю ночь хочет он взять её силой к себе во двор. Надобно её отстоять. Каждому из вас будет по десяти серебряных копеек за работу.
— Благодарствуем твоей милости! — закричали стрельцы. — Рады тебе служить всегда верой и правдой!
— Только смотрите, ребята! Никому ни полслова.
— Не опасайся, Василий Петрович! И пыткой у нас слова не вымучат!
— Я полагаюсь на вас. За мной, ребята!
Василий, сойдя с лестницы, сел с Борисовым в одноколку и выехал со двора на улицу. — Если, кто меня спросит, Гришка, — сказал он слуге, — то говори, что меня потребовал к себе князь Долгорукой.
Он пошевелил вожжами и поехал шагом, для того, чтобы шедшие за ним стрельцы не отстали, В некотором расстоянии от дома Смирновой он остановился и вышел из одноколки, приказав Борисову и стрельцам дожидаться его на этом месте. Подойдя к воротам, он постучался в калитку. Залаяла на дворе собака; но калитка не отпирается. Между тем при свете месяца приметил он, что из ворот дома Милославского вышли три человека в татарских полукафтаньях и шапках. У каждого был за спиною колчан со стрелами, а в руке большой лук[18]. В нетерпении начал он стучать в калитку ножнами сабли.
— Кто там? — раздался на дворе, грубый голос.
— Отпирай.
— Не отопру. Скажи прежде, наш или не наш?
— Отпирай, говорят! Не то калитку вышибу!
— А я тебя дубиной по лбу, да с цепи собаку спущу. Много ли вас? Погодите! Вот ужо вас объезжие! Они сейчас только проехали и скоро вернутся! Вздумали разбойничать на Москве-реке! Шли бы в глухой переулок!
— Дурачина! Какой я разбойник! Я знакомец вдовы Смирновой. Мне до неё крайняя нужда.
— Не морочь, брат! Что за нужда ночью до старухи? Убирайся подобру-поздорову, покамест объезжие не наехали. Худо будет! Да и хозяйки нет дома.
— Скажи по крайней мере, где она?
— Не скажу-ста. Да чу! Никак объезжие едут. Улепётывай, пока цел!
В самом деле раздался вдали конский топот. Легко вообразить себе положение Бурмистрова. Не зная, где живёт тётка Натальи, он хотел спросить о том у вдовы Смирновой и сказать ей о своём намерении. А теперь он не знал, на что решиться. Выломить калитку и принудить дворника сказать, где хозяйка или дочь её — невозможно; шум мог разбудить людей в доме Милославского и всё дело испортить. Притом угрожало приближение объезжих. Гнаться за вышедшими из ворот людьми Милославского — также невозможно; они давно уже переехали Москву-реку и оставили лодку у другого берега. Бежать к мосту — слишком далеко; потеряешь много времени, и притом как попасть на след этих людей? Оставалось возвратиться домой и успокоить себя тем, что употреблены были все средства для исполнения доброго, но невозможного намерения. Василий почти уже решился на последнее и пошёл поспешно к своей одноколке; но какой-то внутренний, тайный голос твердил ему: действуй! Лицо его пылало от сильного душевного волнения, и он дивился: почему он с таким усердием старается защитить от утеснителя девушку, никогда им не виданную и известную ему по одним только рассказам. Он сел в одноколку.
— Куда ты теперь? — спросил Борисов.
— Сам не знаю куда! — отвечал Василий. — Поеду, куда глаза глядят, а ты с нашими молодцами перейди через мост да подожди меня у лодки, вон видишь, что стоит там, у того берега.
— Ладно! Однако ж не забудь, что скоро светать начнёт. А нам, я чаю, надо воротиться домой до рассвета. А то народ пойдёт по улицам. Тогда на берегу стоять будет неловко. Если спросят нас: что мы тут делаем? Не сказать же, что лодку или реку стережём. Для лодки-то одиннадцати сторожей много, а Москву-реку никто не украдёт.
— Разумеется, что должно возвратиться домой до рассвета. Ступай же на тот берег, а я поеду. Прощай!
Василий скоро скрылся из вида. Борисов и стрельцы переправились через мост, дошли до указанной лодки и сели на берегу. Прошёл час: нет Бурмистрова. Проходит другой: всё нет, а на безоблачном востоке уже появилась заря.
— Что это вы, добрые молодцы, тут делаете? — спросил вооружённый рогатиною решёточный приказчик, проходивший дозором по берегу Москвы-реки.
— Звёзды считаем, дядя! — отвечал Борисов.
— Дело! А много ли насчитали?
— Тьмы тем, да и счёт потеряли, и потому сбираемся идти домой.
— Дело! А какого полка и чина твоя милость и как прозвание?
— Я небывалого полка пятидесятник Архип Неотвечалов.
— Дело! А не с лихим ли каким умыслом пришли вы сюда, добрые молодцы — не в обиду вам буди сказано — и по чьему приказу?
— Не с лихим, а с добрым. А по чьему приказу — не скажу, да и сказать нельзя. Накрепко заказано. Э! да уж солнышко взошло. Пойдёмте, ребята, домой.
— Дело! А не пойти ли мне за вами следом?
— Пойдёшь, так в реку столкнём.
— Дело! Ступайте домой, добрые молодцы. Нет, чтобы вы на объезжих натолкнулись. С ними народу-то много, так с вами управятся. Шутками не отбояритесь! А мне одному, вестимо, с такою гурьбой не сладить.
— Дело! — сказал Борисов, передразнивая приказчика, и пошёл скорым шагом со стрельцами по берегу Москвы-реки. Солнце уже высоко поднялось, когда они вошли в свою съезжую избу.
V
Наружность иногда обманчива бывает.
Поделиться книгой: