Маргарита Бургундская

Но пока Симон Маленгр бросал на Жийону взгляды, которые казались ему нежными, тогда как на самом деле были весьма зловещими, Жийона, продолжая идти по длинным коридорам особняка, судя по всему, думала о вещах гораздо более глубоких.

В тот самый момент, когда вдохновленный Маленгр уже собирался сделать ей настоящее признание в любви, Жийона вдруг остановилась, заглянула ему в глаза и сказала:

– Ты мне их вернешь?

– Что именно? – вопрос Маленгра явно озадачил.

– Мои экю, мои бедные экю, которые ты у меня отнял. Верни их мне, Симон, раз уж ты говоришь, что любишь меня.

– Да, я тебя люблю, – сказал Маленгр, – но именно поэтому их тебе и не отдам. Я сохраню их лишь для того, чтобы в день нашей свадьбы ты стала еще более богатой.

Ничего не ответив, Жийона зашагала дальше. Она думала:

«Валуа сказал, что тот, по чьей вине малышка Миртиль убежит, будет поджарен на медленном огне, и он сдержит свое слово, я его знаю».

Размышляя так, она бросила на Маленгра взгляд, преисполненный мрачной иронии, который Симон не заметил или же не понял. Они подошли к комнате, где была заперта Миртиль, и Маленгр передал Жийоне ключ со словами:

– Вот. Теперь разбирайся сама. Меня в Тампле ждет монсеньор.

Граф де Валуа действительно вернулся в Тампль, ставший его официальной резиденцией с тех самых пор, как милостью короля, его племянника, он сделался комендантом крепости.

То была натура неистовая. Ладно скроенный, широкоплечий, с мужественным лицом и твердой походкой, Карл де Валуа, стоило ему надеть латы, становился похожим на одного из тех древних воинов, что, скача на закованных в стальные доспехи конях, выглядели несокрушимыми как скала.

В общем, то был человек жесткий и суровый.

В молодые годы он был полон тщеславных стремлений. Но в огне железо плавится, а железо, по которому бьет кузнец, гнется, его первоначальная твердость претерпевает изменения, если же оно не гнется, то ломается.

Другие на месте Валуа, возможно, и сломались бы. Валуа лишь погнулся. Угодив между этой мощной наковальней, имя которой было – Филипп Красивый, и этим ужасным молотом, который звался Ангерраном де Мариньи, Карл де Валуа мало-помалу смягчил свой буйный и сильный характер: он научился хитрить.

Более того: он научился жить в страхе и мучительном ожидании. Это вечное состояние давления и гнета постепенно переросло в странную неуверенность. Валуа больше не осмеливался желать. Валуа боялся даже побед. В глубине души Валуа строил грандиозные планы, придумывал страшные мщения, но в решающий момент, когда оставалось лишь нанести удар, внезапно отступал.

Его считали очень ловким, отважным и хитрым, тогда как в действительности он был просто слабым.

Когда он вдруг очутился перед только что арестованной в Ла-Куртий-о-Роз Миртиль и уже готов был сразить своего соперника Мариньи, естественная, неистовая натура графа неожиданно дала о себе знать, и в душе его разгорелась страсть. Ради этой страсти граф отказался от давно вынашиваемого плана, который состоял в том, чтобы доказать, что Миртиль хотела наслать на короля смертоносную порчу, а затем открыть всем, что Мариньи является отцом этой колдуньи.

Для Ангеррана де Мариньи всё это, несомненно, окончилось бы крахом, ссылкой или же тюрьмой и, возможно, эшафотом.

Влюбившись в дочь первого министра, Валуа был вынужден отказаться от столь жестокой мести, но он сказал себе, что месть будет еще более прекрасной, если когда-нибудь он сможет бросить отцу Миртиль в лицо одну только фразу:

– Твоя дочь стала моей любовницей!

Теперь Миртиль была в его власти. Его любовь к ней и его ненависть к Мариньи великолепно гармонировали, однако Валуа все еще колебался.

К удивлению Симона Маленгра, граф уехал, почти бежал из дому, даже не взглянув на Миртиль. Ни малейшей жалости в сердце, ни намека на чуткость и деликатность – лишь кровожадная радость при мысли о том, что он держит Миртиль при себе, и всё, что ему нужно, – это лишь занести над ней руку.

Вот только Валуа теперь приходилось менять порядок действия. Прежде всего, он должен избавиться от Мариньи – это становилось для него неизбежной необходимостью. В душе графа жил страх.

Явившись в Тампль, он вызвал к себе одного из ключников и в сопровождении этого человека спустился в темницу. Валуа не знал наверняка, что хочет сделать с этой женщиной, которая добровольно согласилась занять место Миртиль, лишь смутно надеялся на то, что ему удастся получить от нее хоть какие-то сведения о душевном состоянии девушки. Граф один вошел в камеру. Увидев его, Мабель мрачно улыбнулась: она уже и не рассчитывала на то, что ей удастся побеседовать с Валуа с глазу на глаз.

– Женщина, – сказал Валуа, – я пришел поговорить с тобой о той девушке, которая должна быть на твоем месте и вместо которой ты согласилась умереть. Твоя казнь – пусть она и была отложена по прихоти короля, который желает видеть тебя у себя в Лувре – все равно состоится. Я могу лишь смягчить твои последние мгновения, избавив тебя если и не от смерти, то, по крайней мере, от страданий.

– Что вы хотите от меня услышать, Карл де Валуа?

– Я хочу, чтобы ты мне рассказала про эту Миртиль, описала ее характер, вкусы, предпочтения…

Мабель смерила Валуа долгим, насквозь пронизывающим взглядом и спросила:

– Она на свободе?.. Вы сдержали клятву, которую дали у образа Иисуса?

– Я сдержал мою клятву, – сказал Валуа.

– Она на свободе?..

– Я сдержал мою клятву, – повторил Валуа.

– Вы мне не ответили, – воскликнула Мабель и попыталась подойти на шаг ближе, но цепи были короткими, и, тяжело вздохнув, она вернулась на место, встав у стены.

– Это ты мне не ответила! – улыбнулся Валуа.

Под маской в глазах Мабель полыхнул такой огонь, что Валуа стало немного не по себе.

– Значит, Миртиль не на свободе! – прохрипела Мабель, скорее всего, говоря сама с собой. – Что ж, – продолжала она чуть громче, – я могу рассказать вам о ней; это будет для меня последним утешением. Так вот: ее характер, вкусы, предпочтения, вся Миртиль заключается в трех словах: она любит Буридана.

Валуа заскрежетал зубами.

Буридан!

О! Этого негодяя он ненавидел даже больше, чем Мариньи…

– Терпение, – сказал он громким голосом, тогда как в действительности говорил это для себя, – терпение! Казнь этого разбойника – лишь вопрос времени! Он сейчас в надежных руках…

– Ты хочешь сказать, Валуа, что Буридан находится во власти королевы, не так ли?

– Именно. Я лично присутствовал при его аресте, в Пре-о-Клер.

– Буридан бежал, – холодно промолвила Мабель.

– Бежал! – ухмыльнулся Валуа. – Да ты сошла с ума, женщина. Впрочем, речь сейчас не об этом…

– Буридан освободит Миртиль, которую ты, клятвопреступник, удерживаешь у себя, несмотря на данное слово…

– О! Так ты и в самом деле колдунья?.. – пробормотал Валуа, попятившись.

– Буридан женится на Миртиль, – закончила Мабель.

– Ты ошибаешься, женщина! – произнес Валуа дрожащим как от ярости, так и от страха голосом. – Если этот твой Буридан сейчас на свободе, во что я не верю, сержанты прево быстро его арестуют. И раз уж твоя проклятая наука дала тебе понять, что я приберег девушку для себя, загляни в будущее, колдунья, посмотри в те дьявольские зеркала, что позволяют тебе видеть ближайшие события, и ты увидишь Буридана повешенным, а Миртиль – в моих объятиях…

– Ты отпустишь Миртиль на свободу, – сказала Мабель все с той же холодностью, что так раздражала и пугала Валуа.

Громко рассмеявшись, он направился к двери.

– Ты будешь вынужден мне повиноваться! – вскричала Мабель. – Так как я имею право тебе приказывать, Карл де Валуа; поскольку явилась я не из преисподней, а была послана сюда карающим Господом! Смотри же!..

Валуа обернулся: колдунья была уже без маски. На мгновение он лишился дара речи.

– Кто ты? – сдавленным голосом прошептал он наконец. – Где я видел твое лицо?.. Где я видел эти глаза, что пронзают меня до глубины души?.. О!.. Я узнал тебя, узнал!.. Ты – Анна де Драман!..

Едва не обезумев от ужаса, граф почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и прислонился к стене.

Мабель уже вернула маску на лицо, но оставалась неподвижной. В течение нескольких минут в камере царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелыми вздохами, которые не мог сдержать Валуа.

– Ты меня узнал, – произнесла наконец Мабель. – И теперь ты понимаешь, какой я вооружена властью. Слушай же, Валуа: когда за мной приедут, чтобы отвезти в Лувр, тебе бы лучше предоставить мне доказательства того, что Миртиль и Буридан свободны, не то я расскажу королю, как и кто ударил меня кинжалом в Дижоне, как и кто убил твоего сына, когда ты был фаворитом Маргариты Бургундской, будущей королевы Франции.

Валуа уже ее не слышал. Обезумев от страха, он выбежал из камеры, ринулся наверх, в свои покои, и упал в кресло, прохрипев:

– Мне конец!

– Если монсеньор изволит сказать мне причину одолевающей его боли, возможно, я смогу найти и лекарство, – произнес рядом чей-то голос.

– Симон Маленгр!..

– Он самый, монсеньор!

– Да-да, – лихорадочно пробормотал Валуа. – Ты находчив и изобретателен. Возможно, ты и в самом деле сможешь дать мне дельный совет. Слушай же…

Валуа едва ли не слово в слово пересказал своему пособнику то, что с ним случилось, и добавил:

– Весь вопрос в том, как помешать этой женщине предстать перед королем.

Маленгр на какое-то время задумался, затем улыбнулся.

– Только-то и всего? – спросил он. – Что ж, монсеньор может успокоиться. Я могу вас заверить, что эта проклятая колдунья никогда не увидит короля, а все потому, что она умрет еще до этой их встречи, и тогда все, в том числе и король, скажут, что, опередив кару людскую, это порождение ада настигла кара Божья.

– Но как она умрет? – промолвил Валуа, глядя на Маленгра с восхищением. – Ты, что ли, удавишь ее в этой ее камере?

– Если понадобится, то и я, монсеньор. Но есть и кое-кто другой, который с гораздо большим удовольствием и более тихим способом – будь то посредством яда или чего иного – позаботится о ее смерти. И этот кто-то, монсеньор, – Жийона.

Тем временем эта самая Жийона, которую Симон Маленгр благоразумно и, возможно, не без некой задней мысли, представил Валуа как единственную возможную спасительницу, эта самая Жийона, которой он уготовил славную роль палача, вошла в комнату Миртиль.

Миртиль, увидев старую служанку – или, скорее, своего единственного в Ла-Куртий-о-Роз друга – вскричала от радости и бросилась к ней с распростертыми объятиями.

– Моя славная Жийона!

Но Жийона подала некий таинственный знак, самым тщательным образом закрыла дверь и, повернувшись к девушке, сказала:

– Я не то, что вы думаете, я не ваша преданная служанка и не достойна того, чтобы вы называли меня вашей славной Жийоной!

– Увы! – пробормотала Миртиль, вся дрожа. – Мне бы следовало и самой догадаться, раз уж ты находишься в доме, где живут мои враги.

– Дело в том, что с вашими врагами я заключила соглашение. Получив золото от графа де Валуа, это я изготовила ту восковую фигурку, положила в кропильницу, где ее и нашли, наконец, именно благодаря моему сообщению вас арестовали, обвинив в колдовстве!

Миртиль с ужасом смотрела на эту женщину, говорившую такие невероятные вещи.

Жийона же продолжала:

– И теперь, когда я призналась вам в своем преступлении, полагаю, вы должны поверить мне, если я скажу, что раскаиваюсь.

Миртиль, от испуга не находя в себе сил вымолвить даже слово, взирала с неким боязливым любопытством на эту женщину, которую она долгие годы считала даже не преданной служанкой, но верным другом, и которая вдруг оказалась злодейкой. Это лицо было ей знакомо, и, однако же, ей казалось, что она его теперь не узнает.

– Возможно ли, – прошептала она, – что это была ты? Жийона, ты не в своем уме.

– Это не только возможно, но именно так и обстоит на самом деле. Я была рядом с вами, чтобы предать вас. И предала. Это ужасно, если хотите, но что сделано, то сделано: теперь мое предательство – уже свершившийся факт.

– Но в чем я перед тобой провинилась? – пролепетала Миртиль.

– Вы? Да ни в чем! Ангел доброго Господа, вы всегда были ко мне добры, так добры, что будь я способна кого-то любить, полюбила бы вас…

– Ты ведь говорила, что любишь меня!

– Это может показаться вам странным, но я вас действительно любила. Случались моменты, когда я проклинала себя за то, что предала вас. Но я люблю также и деньги – отсюда все ваши беды.

– Но, – продолжала Миртиль, дрожа перед этой женщиной, – почему ты сейчас решила мне открыться?

– Потому, что вашего благородного батюшку зовут Ангерран де Мариньи, и они с Карлом де Валуа смертельно ненавидят друг друга. Понимаете? Будь вы дочерью Клода Леско, вы были бы счастливы.

– Увы, но, похоже, тут ты права. Моего отца все боятся… да и как не бояться первого министра короля! С тех пор, как я узнала это, Жийона, мне кажется, что я живу в каком-то кошмарном сне. Где те славные времена в Ла-Куртий-о-Роз, когда я не думала ни о чем, кроме моих цветов, когда самой большой из моих печалей был вид гусеницы на розе, когда о батюшке я и не думала иначе как о честном торговце! Почему я не осталась в этом блаженном неведении, почему я на самом деле не могу быть дочерью торговца гобеленами?!.. Я чувствую, что погибаю, и, кажется, напрасно я противлюсь судьбе. Дочь Ангеррана де Мариньи, дочь королевы Франции, я приговорена, так как доказательство былых ошибок должно исчезнуть!

Миртиль зарыдала. Жийона смотрела на ее слезы без каких-либо эмоций. Она соврала, когда заявила, что когда-то любила Миртиль.

Жийону переполняла жажда мести.

Она поклялась, что Симон Маленгр жизнью заплатит за тот страх, который ей довелось пережить, и особенно за кражу ее бедных милых сердцу экю.

– Вам не стоит опасаться ни вашего отца, ни королевы, – живо сказала она. – Опасность для вас исходит не от них.

Миртиль горестно покачала головой.

– Опасность, – продолжала Жийона, – это граф де Валуа. Как жаль, что этот человек не довольствовался одной лишь ненавистью к вам как к дочери Мариньи!

– А что еще он может? – спросила Миртиль с очаровательным простодушием.

Жийона улыбнулась, подошла к девушке и прошептала:

– Граф впервые вас увидел, когда приехал в Ла-Куртий-о-Роз, чтобы вас арестовать. Что я могу сказать? Любовь графа еще более опасна, чем его ненависть. А вы сейчас как раз и находитесь в доме графа де Валуа!

Миртиль издала крик ужаса. Ею овладел невыразимый страх: выпад Жийоны достиг цели. Для Миртиль ненависть Валуа и все ее последствия были одним несчастьем, и закончиться это несчастье, при самом худшем раскладе, могло лишь насильственной смертью. Но любовь Валуа – то был гнусный позор, бесчестие, более жуткое, чем клеймо палача. Миртиль уже даже забыла, что Жийона ее предала и может предать снова. В голове у нее вертелась лишь одна мысль: немедленно бежать от этой любви, неизбежная угроза которой явилась теперь ей со всей очевидностью. Жийона продолжала:

– Если я и призналась в тех преступлениях, что совершила против вас, то лишь потому, что раскаиваюсь. Вы мне верите? Я постараюсь вас спасти. Я хочу этого всем сердцем. И лишь я одна могу спасти вас от Валуа или, по крайней мере, лишь я одна могу принять необходимые меры. Пока же они ограничиваются одной-единственной: нужно предупредить мессира Буридана…