Схватка в западне

Вот так же и мысли Тимофея удалялись сейчас от заимки, от Чернозерова, от его рассуждений туда, на запад, где, по предположениям Тулагина, должен теперь находиться революционный кавалерийский полк, а а полку — его Любушка. Что с ней, как она там? Жива ли, здорова? Наверное, извелась в неведении о нем, Тимофее…

На него опять нахлынули воспоминания.

* * *

Тимофей увез Любушку из шукшеевского дома сначала на один из дальних полустанков, где разжился легкими розвальнями и упряжкой для Каурого. С полустанка они отправились в путешествие по зимним лесным дорогам на юг, через Дровяную, Могойтуй до станицы Таежной. Там и застала их весть о том, что власть в Чите перешла к большевикам.

Отец Софрона Субботова принял Тулагина с молодой женой настороженно.

— Оставил службу? Та-ак, м-да… — Он смерил Тимофея недоверчивым взглядом. — Время теперь — не поймешь какое, — заговорил, рассуждая сам с собой. — Царя нет. Бога забыли. Получается, одна революция… Нет настоящей власти, нет никакого порядка… Люди, што тараканы, в разные стороны разбегаются. А хто, где их ждет?

— Не переживайте, — сказал Тимофей Субботову-старшему, — мы ненадолго к вам. Завтра до своих краев подадимся.

— Мне што, живите. Я про время говорю нынешнее. Неразбериха… Как хочь Софрон там? Может, тоже уже отслужился? Может, к дому вскорости прибьется?

— Теперь вполне можно ждать, — уверил Тулагин.

Переночевав, Тимофей с Любушкой решили уехать от Субботовых. И тут — Софрон во двор. Как нарочно подгадал.

— Вы куда? И не думайте. Я — на порог, а вы — с порога. Не годится так, — задержал он их. — Поживете у нас маленько, потом видно будет, когда и куда вам ехать.

— Мы восвояси, в Селькинскую, хотим махнуть, — пытался сбить неловкость Тимофей. — Долго гостевать у вас нам тоже не с руки.

С приездом сына старый Субботов изменился до неузнаваемости. Улыбка с лица не сходила. По-другому о времени нынешнем заговорил. Это Софрон «перевоспитал» его…

Софрон рассказал Тулагину, что офицеры полка, в том числе и командир, полковник Комаровский, сразу же с приходом в город второго Читинского полка были арестованы, а рядовым казакам новая власть — Комитет советских организаций — разрешила разъехаться по домам.

— А помнишь, Тимоха, железнодорожника-бунтовщика, которого мы с тобой отпустили. Так нынче он в комиссарах значится. Приходил к нам в полк, с речью выступал, потом в казармах по душам с казаками разговаривал… О тебе справлялся: што да как с тобой? Говорил, разыщет тебя. А што, гляди и отблагодарит за спасение… Башкастый, видать. Как же его фамилия? Фу-ты! Запамятовал: Афонин, Агафонин или Аграфенников?..

Восвояси, в станицу Селькинскую, Тимофею с Любушкой уехать не удалось. Ехать, собственно, было не к кому. Отец умер в четырнадцатом году, мать еще раньше — в одиннадцатом. Из родства тулагинского в Селькинской жила лишь двоюродная тетка. Повидаться с ней надо бы, но события развернулись так, что поездку пришлось отложить. Перешедший границу в конце января атаман Семенов с четырехтысячным особым маньчжурским отрядом захватил значительную территорию юга Забайкалья и в конце февраля уже приблизился к Таежной.

В станицу прибыли посланцы Лазо, казаки-агитаторы из первого Аргунского казачьего полка, выступившего вместе с двумя сотнями читинских красногвардейцев-рабочих против семеновцев. Тимофей и Софрон примкнули к аргунцам. Любушка осталась в доме Субботовых…

Первый бой в рядах бойцов Красной гвардии против Семенова Тимофей и Софрон приняли под Даурией. А сколько еще им пришлось драться с белыми — под Агой, Оловянной, Борзей, Мациевской… Особенно трудными были бои в середине июля на подступах к Тавын-Тологою. За личную храбрость и умелое командование сотней (Тулагин к тому времени был избран сотником), проявленные при штурме пятиглавой сопки, Лазо от имени военно-революционного штаба Забайкалья вручил Тимофею почетное оружие — револьвер системы Смита — Вессона с выгравированной надписью…

А Любушка все жила у родителей Субботова. Жила в тревожном ожидании вестей о Тимофее.

Встретились они лишь в конце июля, когда последние остатки семеновских банд были выбиты с забайкальской земли. Командир полка разрешил Тулагину съездить за женой. Тимофей пристроил ее в санитарный взвод. Теперь они были вместе. Но ненадолго. Судьба снова разлучила их.

Сегодня этой разлуке шел пятнадцатый день.

* * *

Чернозеров кряхтя поднялся, проговорил:

— Отдохнули, однако… — Он осекся, указал рукой в сторону заимки. — Верховые? Прямиком, кажись, до нас.

Тулагин увидел спускавшихся в елань с восточного склона сопок конников. Человек тридцать. Это были его ребята. Собрал-таки Субботов до взвода бойцов. Молодчина, Софрон!

Не чувствуя под собой ног, Тимофей побежал к заимке. Конники уже спешились, расседлывали лошадей. Вон Хмарин, могучий, немного неуклюжий, враскачку направился к колодцу. А это самый маленький боец сотни, казак Каргинской станицы Пляскин, шустрый, вечно в движении, колобком покатился в избу. Степенный Глинов, разнуздав чалую кобылу, присел на корточки. Видимо, цигарку закручивает.

Субботов, завидев бегущего Тимофея, поспешил ему навстречу!

— Запалишься. Разве можно тебе такой прытью-то?

Тулагин в изнеможении упал в протянутые Софроновы рука, обхватил друга за плечи:

— Ничего, сейчас отдышусь… Собрал? Привел ребят?!

Софрон улыбался:

— Принимай, командир, тридцать шесть сабель.

5

Варвара захлопотала с ужином.

— Давай-ка, командир, мне помощников победовее, — потребовала она у Тулагина. Ее большие серые глаза озорно стреляли по казакам. — Вон того красавца чубатого, — указала на Глинова. — И против него не возражаем, — теперь кивнула в сторону Ухватеева. Усмехнулась, оглядывая «колобка» Пляскина: — Маленький тоже, сгодится.

Чернозеров вытащил из сарая вместительный котел:

— Давно, однако, в ем ничего не варилось.

Он передал посудину подоспевшему Пляскину, а сам вместе с Хмариным повернул к стайке. Вдвоем поймали ядреного барана с круто закрученными рогами.

— Нажировался, будя, — бубнил басом старик. — Жалковато оно, конечно. Дык все одно: на семя не гожий уже, теперь люди пущай мясцом твоим подживутся.

Тимофей уловил в голосе старика жалостливые нотки, проговорил:

— Ничего, Илья Иваныч, за народной властью твое добро не пропадет. Разобьем Семенова, все возвернем.

Жареного и пареного хватило бы на целую сотню. Чернозеров угощал от души. И на самогон не поскупился, выставив на стол ведерный лагун.

— Помяните Федюху, сына мово. Тоже ведь был красногвардейцем.

После ужина бойцы кто где раскидались на сон. Тимофей с Софроном вышли на улицу проверить посты. После обхода караульных Софрон спросил Тулагина:

— Ну как? По солнцу или с рассветом двинемся?

— Мне кажется, лучше пораньше, — сказал Тимофей, — чтобы Серебровскую потемну миновать.

— А чего опасаться Серебровскую? В ней сейчас, кроме есаула Кормилова, твоего крестника, и десятка казаков, никого больше нет. Поручик Калбанский увел эскадрон куда-то.

Тимофей усмехнулся:

— В гости к есаулу бы заглянуть. Должок отдать…

— А что? Давай заглянем. У ребят руки чешутся.

— С зарею бы в станицу нагрянуть, чтобы в постелях, тепленькими, застать Кормилова и его вояк.

— А што? Вполне можем.

— Значит, пораньше выезжаем.

Подъем сыграли спозаранку. Конники наскоро подкрепились тем, что осталось от ужина, заседлали лошадей.

Уходящая ночь бодрила колючей прохладой.

— Утренники уж на осень поглядывают, — накинул на плечи ергач Чернозеров. — Мерзну. Дык дряхлеем.

Старик провожал тулагинцев до молодого березняка, где в высокотравье вилась таежная стежка.

— Ты, паря, хорошенько примечай эту нашу лесную тропину, — напутствовал он Тимофея. — По ей ты и отряд твой безо всякой опаски на перевал выведете, а там с него — до самой станицы. По етой тропике, што у бога за пазухой. На ей вы никого, однако, не встретите. А уж дале — как придется. Поостерегаться надобно. Хотя на Марьевку, Колонгу, Михайловский хутор дорога не шибко людна.

Тимофей обнял старика:

— Спасибо за все! Что подобрали, выходили… Вовеки буду помнить.

Он сел на коня. Чернозеров тронул напоследок колено Тимофея:

— Жалко, однако, прощеваться с тобой. Привыкли к тебе мы с Варварой. Дык што поделаешь. Храни тебя бог…

У перевала Тулагин оглянулся на заимку. В предрассветной серости она увиделась ему сиротливой, маленькой, будто тонущей в густой приозерной осоке. На лугу, поодаль от избы, между низкими копешками сена, застыла одинокая женская фигура.

* * *

После перевала отряд Тулагина окунулся в густой туман. Лес кончился, где-то рядом должна быть станица, но сориентироваться трудно. Людей как бы накрыл молочный колпак.

— Стой! Кто такие? — оклик донесся до Тулагина совсем не по-земному, глухо, как из преисподней, протяжно, затухающе.

— Свои…

Это не Тимофей и не Субботов ответили. Отвечали откуда-то издали, со стороны.

Деревянно клацнул затвор винтовки. Оклик повторился:

— Пароль?

— Вот заладил: «Клинок». Что отзыв?

— «Киев», — последовал отзыв.

— Скажи-ка, служивый, как проехать до станции?

— До станции? А вы хто такие, чтоб говорить вам?

— Кто такие — не твоя забота. Пароль назвали, стало быть, не красные. Напуганы вы тут, как видно.

— Много вас разных ездиют… Держитесь к поскотине. Хотя где вам ее увидеть в тумане таком. В общем, держитесь поближе к дворам. Дорога там накатана. Она и есть на станцию.

Тимофей толкнул Софрона:

— Слыхал пароль и отзыв? Молодчага караульный, помог нам. Поехали.

Двинулись молча, прямо по стежке, наугад — куда приведет. А привела она все к тому же караульному.

— Стой! — раздался его голос почти перед самым носом Тулагина.

— Задремал, служба, — с укоризной сказал Тимофей окликавшему и назвал пароль.

— Чегой-то задремал? — обиделся караульный. — Никак нет, не задремал. Я в явном виде — как есть.

Сначала из молочной пелены вырисовался небольшой зарод, потом уже сторожевой пост возле него.

Постовой, пропуская мимо себя ряды конников, возмущался:

— Нет от вас покоя. Вон сколько всяких… Ого! Сотня, что ли?..

Проезжавший Хмарин шикнул:

— Поговори мне…

— Сказали бы хоть, какой части.

— Много знать будешь, скоро состаришься.

Отряд Тулагина беспрепятственно вошел в станицу…

Из рассказов Чернозерова и Варвары Тимофей знал, что улиц в Серебровской одна всего, зато переулков больше чем достаточно. Они с разных концов разрезали станицу вдоль и поперек. Но откуда бы каждый ни начинался, непременно выходил к Круговику, так серебровцы именовали площадь возле церкви, где обычно собирался казацкий круг. Поэтому Тулагин, въехав в первопопавшийся проулок, уверенно повел им отряд.

В Серебровской туман был значительно реже. Или оттого, что сидела она на возвышенности, или сказывалось приближение восхода. Во всяком случае, здесь можно было различить не только избы и изгороди, но и станичников, выгонявших со двора скот, хлопочущих по хозяйству.

Как и предполагал Тулагин, проулок уперся в круглую площадь, посреди которой стояла в чугунной ограде небольшая церковь, вскинув в утреннюю дымку неба медную шапку колокольного купола. Сворачивая к атаманскому флигелю, Тимофей приказал Софрону:

— Перекрой двумя десятками подступы к площади и держи под прицелом уличный выезд из станицы. Увидишь, что мы с Хмариным отгостевали у есаула, гоните за нами.

Шестнадцать красногвардейцев во главе с Тулагиным с карабинами наизготове приблизились ко двору Шапкина. Из ворот вышел зевающий часовой. Он не успел как следует прозеваться, а Ухватеев уже занес над ним шашку и негромко, но внушительно скомандовал:

— Кидай оружие! Ложись!

Семеновец не подчинился, отпрянул к воротам, однако клинок Ухватеева настиг его, часовой охнул, свалился у ограды.

Соскочив с лошадей, несколько бойцов вбежали во двор. Хмарин и два казака поднялись по ступенькам на открытую веранду. У двери на корточках сидел второй часовой. Они разоружили его, сволокли с лестницы.

— Во флигеле есть охрана? — спросил Тимофей очумевшего от страха часового.