Двуликий ангелочек (сборник)

Любовь Максимовна сидела за столом и кричала кому-то в глубь лабиринта стеллажей неожиданно густым грубым голосом, несмотря на свою сухость и сморщенность:

– И чтобы там все точно в таком же порядке лежало, как сейчас. Я все равно проверю, так тебя не отпущу, слышишь меня?

– Слышу, – донесся до меня приглушенный мужской голос.

– Кто там у тебя, теть Люб? – спросила моя провожатая.

– Милиция ко мне пожаловала! – объявила кастелянша нам обеим. – Она вместо того, чтобы преступников ловить, у меня обыск в архиве делает! Давай-ка, милок, заканчивай, ко мне люди пришли, мне закрывать надо! Не нашел если, то в следующий раз приходи, когда у меня время будет. Ты уж полчаса там лазишь.

Из-за стеллажей вышел милиционер лет двадцати пяти или около того. В руках у него были блокнот и авторучка.

– Спасибо тебе, теть Люба, – сказал он хозяйке стеллажей, – выручила. Кроме тебя, об этой компании теперь никто ничего рассказать не может. Я зайду еще, поговорим тогда подробнее. Когда у тебя время будет.

Тетя Люба проводила строгим взглядом вышедшего в дверь милиционера и проворчала:

– Так и подкатывает – приду да поговорим, а сам бы хоть раз шоколадку принес, ведь третий раз приходит. Надоел уже!

– Теть Люба, это тоже к тебе, Людмила Васильевна просила проводить, – сообщила ей молодая воспитательница. – Просила помочь разобраться с каким-то вопросом.

Она многозначительно посмотрела на кастеляншу и выскочила за дверь.

– Ну? Тебе чего? – тут же повернулась ко мне Любовь Максимовна. – Ходишь, выбираешь? Этот не такой да эта не подходит? Так, что ли? Я тебе тут не помощница, для меня они все хорошие, и стройненькие, и кривенькие…

– Подождите, Любовь Максимовна! – воскликнула я. – Может быть, вы мне объясните, наконец, за кого меня тут все принимают?

– Как это за кого? – спросила она удивленно. – Известно за кого. За мамашу бездетную, за кого же еще? Хочешь мальчика усыновить. Или тебе девочка нужна? Так присматривай девочку, а я тебе не помощница. И что это Людка тебя ко мне прислала?

– Послушайте, это не она меня прислала, а я просила вас найти, – принялась я объяснять. – И не выбираю я никого, у меня совсем другое дело.

– Мои дела давно закончились, – вздохнула старушка. – Здесь я так, век доживаю. Все ж тридцать лет тут директорствовала. Куда ж отсюда теперь уйдешь? Здесь и помру, наверное.

– Тридцать лет! – ужаснулась я. – А вы многих помните воспитанников вашего детдома?

– Ну, всех-то не помню, конечно, – задумалась Любовь Максимовна. – Только первых, пожалуй, с которыми первый год свой здесь работала. Те-то навсегда запомнились. А потом – не всех, не всех. Некоторых помню, особенно тех, кому родителей нашли… Всегда за них сердце у меня болело. Как жизнь-то сложится в чужой семье, с чужими людьми. Некоторые, знаешь, как кошку, ребенка-то в семью берут! Поиграются, пока не надоест, а потом забрасывают, расти сам как хочешь. Одеть – оденем, накормить – накормим, а вот любить – извини, некогда, дела!.. Разные люди-то бывают. Людка вот этого не понимает. Она каждому, кто в детдом придет, норовит ребенка навязать. Дурища! Уж сколько раз спорила с ней. Нет, говорит, мы их ни одеть толком, ни накормить досыта не можем, пусть лучше по семьям живут! Не переспоришь ее. Такая напористая.

– Да уж, я заметила, – поддакнула я. – Любовь Максимовна, а вы помните тех, кого вы отдавали в семьи пятнадцать лет назад?

Любовь Максимовна посмотрела на меня строго.

– Ты вот что, деваха! – заявила она. – Или все мне сейчас рассказывай как на духу, или слова от меня не добьешься. Я могу быть – как кремень! Ничем не разжалобишь!

И она мне продемонстрировала свой крепко сжатый сухонький кулачок.

Я и не собиралась скрывать от нее слишком много. Изложила ей всю ситуацию, которая меня привела в детский дом имени Песталоцци, опустив лишь кое-какие подробности из взаимоотношений в семье Серебровых и то, что мне удалось узнать о самой Геле Серебровой.

Но Любовь Максимовна поняла меня с полуслова. Наверное, ей хорошо были знакомы многие судьбы мальчишек и девчонок, взятых на усыновление или удочерение.

– Мучилась бедняжка, – сказала она тихо. – Вот и прибрал Господь. А не виновата ж ни в чем!

– Кто не виноват? – осторожно спросила я.

– Ангелиночка не виновата, – сказала старушка. – Как не помнить мне эту девочку. Такое ангельское личико у нее было. Это ж я ей имя-то придумала. А то передали мне ее из Дома ребенка, смотрю, написано – Катя. А у меня этих Кать десятка два, я и давай их всех переименовывать. Им-то не все ли равно, с каким именем жить. А эту я Ангелиной назвала. Тихая да спокойная была, маленькая, а ласковая… Вот и отдавай людям своих детей.

Старушка задумчиво уставилась на лежащий на столе журнал.

– Вы сказали, что ее из дома ребенка вам передали? – спросила я. – Это значит, что…

– Это значит, что стерва какая-то молодая отказалась от нее в роддоме! – не дала мне договорить Любовь Максимовна. – Нагуляла, родила да бросила на наши руки, воспитывайте! А я, мол, не нагулялась еще. Я бы таких мамаш… Зашивала бы им все наглухо, чтобы не рожали больше!

– А сейчас можно как-нибудь выяснить, кто была ее мать? – спросила я.

– А чего ж тут выяснять-то, – вздохнула Любовь Максимовна, – когда личное дело у меня хранится до сих пор. Когда у нас документы брали, сказали, только за пять лет возьмем, больше у нас в архив не поместится, мол. А остальные куда ж? Сжигать? А вдруг понадобятся еще? Люди-то живые, не померли. Что ж, даже следы об их матерях-отцах уничтожать! Я и сохранила на свой риск. Так у меня все и лежит. Пойдем, я тебе найду Ангелиночкино дело.

Она встала и направилась в глубь стеллажей. Меня поразили ее непропорционально толстые, распухшие от какой-то болезни ноги. Она с трудом передвигала их, переставляя, словно деревянные тумбы.

Архив занимал не так уж много места, всего пару полок в самом конце длинной комнаты, рядом с чернильницами-непроливайками и стопкой пионерских галстуков. Все это хранилось Любовью Максимовной неизвестно зачем.

Наверное, она просто не могла расстаться с этими предметами, напоминающими ей другие времена, когда она была хозяйкой этого дома и жизнь ее была наполнена особым смыслом, которого сейчас у нее не стало.

Нужную папку Любовь Максимовна нашла быстро, она ориентировалась в своем архиве не хуже профессионального архивариуса.

– Ну, вот, переворошил тут все, – ворчала она. – Вот и пусти его поработать с архивом.

– О ком это вы? – спросила я.

– Да вот, милиционер этот ко мне повадился, – сморщилась недовольно старушка. – Говорит, нужно ему найти документы на каких-то парней, что в его районе безобразят, узнать, кто они да что они. Я не поняла, зачем ему это нужно. А как запретишь, – милиционер! Да пес с ним! Вот она Ангелиночка-то.

Любовь Максимовна раскрыла одну из папок и показала мне фотографию девочки. Я сразу узнала то же самое кроткое выражение на детском лице, которое видела на фотографии. Дело было тоненькое, какие-то справки, медицинская карточка и детские рисунки, вот, пожалуй и все, что там было.

– Ты меня извини, конечно, – сказала вдруг Любовь Максимовна, – но я тебе эти бумажки отдать не могу. Мало ли кому еще они понадобятся…

Что-то я услышала в ее голосе, что заставило меня насторожиться. Старушка явно от меня что-то скрывала.

– Да мне они и не нужны, собственно, я только хотела выяснить, что стало с ее матерью потом?

– А зачем тебе? – спросила вдруг Любовь Максимовна.

Я вздрогнула. «Она знает, где мать Гели сейчас, – решила я. – Иначе бы она не задала мне этот вопрос».

– Так ведь убили девочку! – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно. – Я должна найти того, кто это сделал.

– Ну, коли так, я тебе вот что скажу. – Любовь Максимовна понизила голос и стала похожа на заговорщицу. – Если б Ангелиночка жива была, нипочем бы тебе не открыла, кто ее на свет родил. Не достойна эта женщина ребенка иметь! Умерла бы сама, а не дала бы ей дочь свою разыскать… Приходила она ко мне.

– Кто? – вырвалось у меня. – Мать Гели?

– Не мать она ей! – повысила голос Любовь Максимовна. – Она ее только на свет произвела, как кукушка, а матерью я ей была. Потому что любила ее. Как и других любила. Всех своих деточек любила. Всем им матерью была. И если отдавала их в чужие руки, то никто не знает, как у меня потом за них душа болела, и до сих пор болит!.. А эта… Кукушка! Приходила. В ногах у меня валялась, просила сказать, где Ангелиночка, деньги предлагала. Много, я и не запомнила даже сколько. Да зачем мне деньги-то? Я Ангелиночку не предам. Эта кукушка даже не знала, как назвать своего ребенка, которого искать пришла, имя у меня спрашивала. А ты говоришь – мать!

– Она предлагала вам много денег? – спросила я. – Значит, богатая?

– Куда там богатая! – презрительно воскликнула Любовь Максимовна. – Выше бери. Миллионерша! И живет где-то за океаном. Вот я и рассудила: от своего ребенка отказалась в молодости, теперь пожалела об этом, локти кусает, да на старости не купишь его любовь-то. Помучайся-ка, как она без матери родной мучалась.

– Она вам адрес свой оставила? – не выдержала я.

Любовь Максимовна вновь подозрительно на меня посмотрела.

– Ну смотри, сыщица! – сказала она наконец. – Скажешь матери, где могилка ее дочери, грех на душу возьмешь. Не должны такие женщины своих брошенных детей находить. Даже после смерти. Гулять ей хотелось? Вот пусть теперь и гуляет, пока ее черт к себе не заберет! Вот, оставила она мне тут бумажку.

И Любовь Максимовна протянула мне глянцевую визитную карточку, лежавшую в деле и которую я сразу не заметила.

«Штирнер-Дроздова Елена Анатольевна, – прочитала я. – Сеть ресторанов «Берт» в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Рестораны «У Елены» в Москве, Санкт-Петербурге и Тарасове. Телефон 21-22-76».

– Она меня тут часа два уламывала, – продолжала рассказывать Любовь Максимовна. – Все о себе рассказала. Да только напрасно старалась на жалость меня взять. У всех судьба трудная, на то и люди, а не твари бездушные. Приехала, говорит, из Тарасова в Москву метро строить. Да не столько метро ее интересовало, сколько квартира в Москве. Да тоже не совсем дура была, сообразила быстро, что ни квартиры, ни прописки в Москве не получит. Как была лимитчицей, так и останется. Что девки в таком случае делают? Замуж выходят. Вот и эта кукушка стала жениха искать. Подцепила какого-то, позарился он на нее. Да только парень не лопух был, обрюхатил ее и укатил БАМ строить, ручкой ей сделал. Она помыкалась беременная по Москве, ни квартиры, ни угла, с работы ушла давно. С подружкой какой-то в Тарасов поехала, а родители-то померли, пока она там в Москве валандалась. Квартира государству ушла, ее другим людям отдали. Попросилась к подружке, у той родители живы были. Ну и родила тут шестимесячную девочку. Расписывала мне, как плакала она в роддоме, когда отказывалась от нее, да только не верю я слезам таким. Ей тогда себя жальче было, чем ребенка, которого на свет произвела. Бросила она девочку. Сама опять в Москву уехала догуливать, чего не догуляла…

Любовь Максимовна посмотрела на меня многозначительно и сказала задумчиво:

– Словно ждал кто, когда она такой грех на душу возьмет… С полгода, говорит, пожила то с одним, то с другим, а потом познакомилась с одним каким-то, из заграницы тогда приехал своих родственников разыскивать. Ну и разыскал – кукушку эту. Женила его на себе. Уехала с ним за океан. А он помер. У нее теперь миллионы, а дитя-то и нету. И родить уже не может. Да и рожай не рожай, а грех все висеть на душе будет. Никакие миллионы не помогут…

– Любовь Максимовна, можно я прямо от вас ей позвоню, – сказала я, – чтобы вы не сомневались, что я ей не расскажу про Гелю?

– Давай, звони, – согласилась старушка. – Мне все одно, спокойнее будет.

Я с некоторым волнением набрала номер телефона. Если родная мать Гели приехала в Тарасов из Америки, это странным образом совпадает с рассказом Вики о парне-американце, хотя во многом и не стыкуется с ним.

За того парня Геля, по словам Вики, собиралась замуж. Может быть, это был миф, которым она прикрывалась от расспросов о своей родной матери. Но если это так, выходит, она уже знала о том, что ее разыскивает родная мать? Знала, кто она, знала, что она богата…

Значит, Елене Анатольевне Дроздовой все же удалось ее разыскать? На эти вопросы я хотела получить ответы как можно скорее.

Ответил мне мужской голос. То, что я услышала, поразило меня настолько, что я даже растерялась и посмотрела на Любовь Максимовну с опаской, словно это она «накаркала»…

– Алло! – услышала я. – Кто это?

– Простите, – сказала я. – Я хотела бы поговорить с Еленой Анатольевной. Это ее телефон.

– Это ее телефон, – сказал тусклым голосом мужчина. – Но с Еленой Анатольевной вы поговорить не сможете.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что она умерла три недели тому назад, – если у вас с ней деловые отношения, можете возобновить их со мной, – сказал мужчина. – Меня зовут Богдан Штирнер, я ее сын…

– Я вам перезвоню, – пробормотала я, совершенно растерявшись от свалившихся на меня новостей.

– Знаете, Любовь Максимовна, – сказала я. – Я понимаю, что вы не могли простить эту женщину… Но она уже наказана. И не вами. Она Богом наказана. Она умерла, так и не увидев больше своей дочери.

И, не прощаясь, я пошла к выходу. Разговаривать ни с кем я не могла, мне нужно было спокойно подумать и разобраться в том, что я только что узнала.

Глава 8

Но подумать спокойно не удалось.

Едва я свернула из переулка на улицу, застроенную девятиэтажками, и собралась переходить дорогу, как стоявшая метрах в десяти машина, на которую я сначала не обратила никакого внимания, медленно тронулась с места и поползла следом за мной, постепенно меня догоняя. Заметив это, я забеспокоилась: слишком уж это было похоже на заезженную в голливудских, да и в российских тоже боевиках и детективах сцену покушения. В данном случае покушения на мою жизнь.

Я прибавила шагу, но и машина прибавила скорость, по-прежнему держась в пяти-семи метрах позади меня.

«Если это по мою душу, то почему они меня не догоняют?» – подумала я.

Но тут же сообразила, что смущает моего гипотетического преследователя. Метрах в пятидесяти впереди стояла милицейская машина. Мне не было видно, есть ли в ней кто-нибудь, но это значит, что и водителю следовавшей за мной машины этого тоже не было видно.

Водитель между тем не проявлял ко мне никакого интереса, и я начала немного посмеиваться над собой – что, мол, за болезненные фантазии? Пора бросать смотреть американские боевики, убийцы тебе начали мерещиться!

Мысли мои вновь переключились на детский дом, и я сама не заметила, как свернула за угол.

Шум мотора за моей спиной вернул меня к действительности. Машина, медленно следовавшая за мной, выворачивала из-за того же угла, откуда только что повернула я. Мало того, окно передней дверцы было открыто, и я видела, как в нем появляется рука с пистолетом. Я даже успела заметить рукав черной кожаной куртки.

Не знаю, откуда во мне взялась такая прыть, но я рванула вперед вдоль по тротуару, потому что спрятаться было негде, рядом тянулась бесконечная стена огромного жилого дома – ни одной двери, ни одной арки, ни одного открытого окна на первом этаже.

Выстрела я не услышала, то ли пистолет был с глушителем, то ли сердце мое так стучало, что перекрывало все остальные звуки. Я только увидела, как пуля выбила осколки кирпичей из стены дома в нескольких метрах передо мной.

Я тут же сообразила, что представляю собой слишком хорошую мишень, и если в меня не попали с первого раза, то это еще не значит, что опасность миновала.

Выход у меня оставался только один, и я им воспользовалась.

Я бросилась на проезжую часть и побежала перед машиной. Стрелять через стекло, думала я, нападавший на меня не будет, неудобно. Зато очень удобно давить машиной. Именно это он и попытается сделать. Я сознательно провоцировала его на это.

Бежать мне пришлось медленно, потому что нужно было чутко прислушиваться к работающему мотору, а в ушах гудело от колотящегося в груди сердца, да и реагировать надо было мгновенно, иначе это был шаг не к спасению, а к смерти под колесами.

Нападавший поддался на мою провокацию. Я вовремя услышала, как взревел мотор машины, отсчитала показавшиеся мне нескончаемыми три секунды и резко отскочила в сторону. Я зацепилась ногой за невысокий бордюр и полетела на газон, зарываясь головой в заросли цветов с широкими листьями и высокими стеблями, на которых растут аляповатые крупные цветки. У нас в Тарасове их называют почему-то «чайными розами».

Грохнувшись в этот «чайный розарий» я мгновенно подняла голову и успела заметить длинную царапину на красном корпусе автомобиля, черные очки водителя и заляпанный грязью номерной знак.

Красная «Вольво» скрылась за ближайшим углом, резанув меня по ушам визгом тормозов.

События принимали совершенно непонятный и тем более зловещий оборот. Кому я помешала? Я не сомневалась, что покушение связано с делом Гели Серебровой. Больше просто не было ни малейшего повода. Мне удалось напасть на след, это точно! Я уже хожу в непосредственной близости от убийцы. И он меня боится! Иначе он не решился бы на столь откровенные действия.

Но подумать мне все же было необходимо. Поминутно озираясь, я дошла до первого попавшегося мне кафе, вошла в него и почувствовала себя в относительной безопасности. Заказав бутылку «Балтики» и спросив, можно ли здесь курить, я уселась за столиком у окна и принялась дымить, раскладывая добытую информацию по полочкам и пытаясь выстроить ее таким образом, чтобы события получили естественное и убедительное объяснение.

Первое и самое главное. Геля Сереброва оказалась наследницей крупного состояния.

Я не могла оценить его хотя бы приблизительно, но сеть ресторанов в Америке, по крайней мере по одному ресторану в Москве, Питере и Тарасове – все это говорило само за себя. Это вполне достаточный мотив, чтобы лишить человека жизни.

Я поняла, что напала на верный путь.

Так. Теперь нужно выяснить, кому было выгодно устранить Гелю, убрать ее с пути к этим деньгам.

Ответ напрашивался сам собой. Я только что разговаривала с неким Богданом Штирнером, который вел все дела матери. Это могло означать, что он и есть ее наследник. Вмешательство еще одной наследницы могло спровоцировать его на отчаянный шаг и подтолкнуть к убийству.

Картина складывалась вроде бы ясная, оставалось только найти этого Богдана и прижать его к стене. А там он сам признается. И дело можно считать закрытым.

Несколько смущала меня, правда, совершенная только что попытка убить теперь уже меня саму.