Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты что скажешь, Скелетик? Ты умеешь говорить на языке амазонок и знаешь повадки твоей сестрицы и Селены. В критический момент ты сможешь выступить посредницей, поговорить с ними от нашего имени и передать нам их ответы.
Дамон сумел убедить родителей в том, что я не только не стану обузой для отряда, но и в определённых условиях могу оказаться полезной. Но главное, говорил он, это покажет всему городу, что наше семейство не потворствует нестроениям и хаосу, но твёрдо стоит на стороне традиции и закона. И это касается не только мужчин, но и женщин.
На рассвете следующего дня мы — отец, дядя и я — явились в Фалеронскую бухту, где на бревенчатых стапелях стояла уже готовая к спуску на воду эскадра из четырёх кораблей: «Эвплоя», «Феано», «Херсонес» и «Протагония». Судам предстояло взять на борт восемьдесят воинов. На палубах устроили стойла, поскольку было решено, что по меньшей мере половину отряда должны составлять всадники. В тех диких бескрайних степях, куда предстояло отправиться преследователям, пешие воины не имели ни малейшей надежды ни выследить, ни тем более настичь беглянок. Более того, случись пехотинцам навязать противнику схватку и одержать победу, без кавалерии они всё равно не смогли бы развить успех, а любое поражение обернулось бы для них полным и окончательным разгромом.
Перед отплытием судов Тесей и жрецы совершили на алтаре из морского камня обряд, пожертвовав Персефоне чёрного овна, а Посейдону — быка. Вознося молитвы, жрецы благословили корабль и оплели корабельные носы освящёнными гирляндами из мирта и рябины. Жёны бросали в воду венки, посвящая их Афродите, покровительнице мореходов, и распевали гимн дочерям ночи, который я до тех пор считала пастушьим:
Только теперь мне стало понятно, что эти строки в первую очередь относятся к морякам и кормчим.
Клинья, удерживавшие корпуса, были выбиты ударами деревянных молотов. Люди подставили свои плечи, чтобы суда избежали крена или даже опрокидывания, ибо они были тяжело загружены всяческими припасами, маслом, вином, оружием и доспехами. Лошадей конюхи удерживали пока в загонах на берегу.
Гребцы, распределившись вдоль бортов, вставили в уключины длинные, в двенадцать подесов[5], вёсла, упёрлись ногами в прибрежную гальку и дружно навалились на лопасти грудью. Корабли со скрипом поползли по каткам в сторону моря. Несмотря на смазку, трение килей оказалось достаточно сильным. Продвижение судов к морю сопровождалось скрежетом и визгом, а затем и облачками дыма.
Когда носовые части судов погрузились в море настолько, что могли уже оставаться на плаву, первых лошадей с накинутыми на головы мешками стали заводить на палубы по трапам, которые впоследствии были подняты и стали дверями палубных конюшен. Новая тяжесть заставила корабельные носы осесть до самого песка, и, чтобы сдвинуть суда с места, потребовались совместные усилия не только людей, но и оставшихся лошадей. Наконец, после того как корабли были стащены с мелководья и подхвачены морем, последних четырёх лошадей тоже завели наверх по короткому трапу, превращённому после этого в загородку их стойла.
Наш корабль, натягивая канаты, заплясал на воде, и палуба стала ускользать из-под ног. Кони забились и принялись испуганно ржать. Меня послали на помощь палубным матросам успокаивать животных.
Как же отважны были эти юноши и насколько захвачены предстоящим приключением! Хотя в эти мгновения никто из них даже не думал ни о моей сестре Европе, в погоню за которой они отправлялись, ни тем паче о Селене, преследовать которую должны были по решению народного собрания. Сомневаюсь, чтобы образ амазонки сколько-нибудь занимал воображение мужчин — не только рядовых воинов и гребцов, но и моего отца и даже Дамона. В конце концов, кем была для них амазонка? Кто по-настоящему знал её? Кто имел представление о богах, которым она поклонялась, или о непререкаемых законах любви и чести, определявших каждый её поступок?
Только я.
Когда я, обходя гребцов, искала на палубе свою койку, в моей душе сам по себе зазвучал голос Селены. Образ её предстал перед моим мысленным взором, и я снова услышала её завет, тот самый, которому мы с сестрой внимали всего три дня назад, когда она решила оставить нам память о себе, предвидя свой — возможно, очень скорый — конец.
Кто мог понять Селену и высказаться в её оправдание?
Только я.
Я почувствовала, как киль последний раз пробороздил песок. Корабль освободился от канатов, гребцы, уже рассевшиеся по скамьям, налегли на вёсла, и корабль развернулся, устремляясь в открытое море. Меня едва не стошнило, а бедные лошади с перепугу опустошили свои кишечники и мочевые пузыри прямо на палубный настил.
С благословения небес корабли отправились в путь.
Мы вышли в море.
Я родилась не в стране амазонок, а в десяти днях пути на север, среди чёрных скифов. Несмотря на название, они вовсе не были чернокожими, как эфиопы, но обладали великолепными чёрными волосами. И мужчины и женщины этого племени славились как свирепые, яростные бойцы. Моя мать Симена была дочерью Протея, сразившегося в поединке с самим Гераклом и убитого им перед Тифоновыми вратами Фемискиры, столицы Амазонии. Мать умела говорить по-эллински, на языке пеласгов и эолийцев, и хотела, чтобы и я выучилась этому — для блага нашего свободного племени. Правда, наш народ считает людские наречия и способность убеждать противника при помощи слов чем-то низшим по сравнению с прямым действием и примером, каковые представляет собой язык эхала, то есть природы и божества. Речь среди моих соплеменников не в почёте: даже младенцы лепечут мало, ибо им внушают, что коль скоро кони и ястребы обходятся без слов, то это возможно и для людей. Таким образом, заучив звуки и буквы обитателей городов, я во имя свободного народа поступилась собственным благом, ибо тем самым отгородила себя от богов и соплеменников.
Люди говорят, будто бог сотворил небо. Это суждение ошибочно, бог и есть небо, ибо творение не может быть отделено от творца и всё сущее в мире и сотворённое им есть бог. Сперва с неба грянул гром, разразилась гроза, хлынул ливень и посыпался град. Сто раз по сто тысяч зим продолжалось одинокое буйство стихии, пока не явились орёл, сокол и прочие обитатели воздуха. Тысячу тысячелетий парили они, не касаясь земли, ибо она ещё не была сотворена, но сутью своею счастливо пребывала в воздухе и в самих этих существах, давая им силы, питая тело и дух. Бог пребывал во всех своих творениях, и каждое из них было его частицей — но что есть частица бога, как не сам бог?
Небо, уставшее от одиночества и жаждавшее общения, выделило из себя мать нашу Землю. Огненными стрелами рассекло оно её чрево, дабы носила она океан, и горы, и внутренние моря. Всё это, великое и священное, также оставалось частицей бога, а может ли частица бога быть чем-либо иным, нежели богом?
А затем с неба снизошла Кобылица. Изначально лошадь летала быстрее орла и в устах божества именовалась «степной орлицей», как и доселе зовёт её свободный народ. Кобылица первой создала сообщество живущих, ибо до того всяк сущий в мире существовал сам по себе, в союзе лишь с богом и Землёй. Она же сотворила и священный язык, согласующийся с языком божества, обозначающий суть в молчании и не требующий даже взгляда или потряхивания гривой. Язык сей хотя и сохранился поныне, но становится понятен людям лишь в разгар свирепой, кровопролитной битвы.
Внемли, о народ свободный, грому речений бога, Звукам истинной речи, речи единственно правой, Речи, лишь доблестным внятной, звуки поскольку её Выбиты молотом битвы на наковальне Ареса.
Когда появились люди, они были слабы и жалки. Кобылица, снизойдя до их слабости, выкормила их своим молоком и кровью и воспитала как собственных жеребят. Когда равнины страдали от засухи, священная Кобылица водила кланы к водопою; когда долины поражал недород, выводила людей в места, обильные фруктами и иными плодами земными; а когда по степи нёсся безжалостный, всё уничтожающий огонь, сажала человеческих детёнышей к себе на спину и галопом уносила в безопасное место. Лошадь научила людей охотиться на робкого оленя и сернобыка, на горную антилопу канну и на газель, а когда иссякали плоды и дичь, когда мрачный голод обходил Землю беспощадной своей поступью, Кобылица говорила чадам своим: «Ешьте плоть мою, и да будете живы!»
Воистину, без этих даров, равно как и без иных милостей, число коих превыше числа светочей небесных, род человеческий мог бы исчезнуть с лика Земли тысячу и тысячу раз. Но всегда, едва простирала смерть к людям свою ледяную длань, священная Кобылица ограждала от неё род человеческий. И вот, когда свободный народ решил в знак благодарности совершить жертвоприношение, в дар богу было избрано то, что ценилось и почиталось людьми превыше всего прочего. Их спасительница и союзница, мать-Кобылица.
Лошадь научила свободных людей ездить верхом и совершать набеги, она обучила их выносить невзгоды зимы и тяжкие труды лета. Она отдавала на их нужды свою плоть, жертвуя каждой частицей своего священного тела. Свободный народ не только ел конину и пил кумыс. Конские шкуры шли на одежду, палатки и бурдюки, сухожилия — на тетивы, гривы — на верёвки, кости — на иголки и шила. Даже конским зубам нашлось применение: обточив и окрасив их, люди делали из них бусины для украшения одежды. Воистину, то было дивное время, когда люди вольно и счастливо обитали под десницей творца, не требуя и не желая ничего, кроме того, что давала им мать-Кобылица и что приносили их собственные труды. Ничто не препятствовало благости и довольству, каковые длились бы вечно, не случись так, что в безмятежное течение жизни вмешались боги.
Ибо помимо свободного народа существовало и убогое племя, не знавшее лошади, но влачившее свои дни в несчастьях и бедах, ковыряясь в земле и, подобно свиньям, выискивая себе для пропитания жёлуди и коренья. Титан Прометей пожалел это ничтожное племя. Когда Зевс Громовержец изгнал бессмертных, принадлежавших к старшему поколению, Прометей похитил с небес огонь.
Этот огонь он отдал человеку.
Лошадь боялась огня, и свободный народ тоже бежал от пламени, но вот привыкшее копошиться в грязи низкое племя вскоре обнаружило, что Прометеев дар наделяет их множеством преимуществ. С его помощью они научились сначала жарить мясо, а потом, приручив дикую рожь и ячмень, стали выращивать их в неволе огороженных полей и выпекать хлеб.
Как и предвидел Прометей, имя коего означало «предвестник», а целью являлось низвержение небес, огонь для людей стал источником непомерной, всё возраставшей гордыни. Обуянный этой гордыней человек терзал плоть матери своей Земли, кромсая её острым плугом и засевая семенами, дабы питать ими свою надменность и дерзость.
Люди, научившись общаться с помощью звуков, стали сбиваться в стада и селиться в богопротивных городах, куда из-за стен и валов был закрыт доступ даже священным ветрам божества. Человек привыкал к лачугам, закопчённым и провонявшим дымом. Запахом этим пропитывались и его волосы, и грязные лохмотья, которыми он стал прикрывать свою наготу, и его руки, тогда как не знавшая солнца кожа обретала нездоровую бледность. Свободный народ, так же как и лошади, не выносил гнусного зловония и всячески избегал смердящих.
Язык невольников городов возник как искажение и извращение предшествовавших ему языков птиц, лошадей и молчаливого языка свободного народа. В основе этого наречия лежал страх, страх перед богом и его тайнами. Человек стремился присвоить вещам и сущностям собственные имена, дабы отделить их от Природы и тем самым сделать для себя не столь пугающими.
Слова этого наречия были грубы, лишены гармонии и столь же далеки от истинного языка, как писк летучих мышей далёк от музыки небесных сфер. Однако среди наших вождей бытовало мнение, что эти вторгающиеся во владения свободного народа племена — такие, как пеласги, дорийцы, эолийцы, гиттиты и прочие, домогавшиеся наших земель, — превратили свою примитивную речь в грубое, но действенное оружие. Чтобы победить врага, нужно владеть и его оружием. И потому некоторым из нас предписывалось выучить этот нелепый язык, дабы иметь возможность дать отпор его носителям. Из каждого поколения отбиралось несколько несчастных, которым предстояло принести себя в жертву во благо своего народа. Жребий сей виделся мне ужасным и ненавистным, однако бог проклял меня способностью легко усваивать чуждые сочетания звуков, и мне, как я ни пряталась, трудно было укрыться от проницательного взгляда нашей предводительницы, выбиравшей тех, кто предназначался для обучения.
У меня была подруга Элевтера (так звучит её имя на греческом языке), которую я любила больше луны, звёзд и самого дыхания. Тем из моих соплеменниц, которые выказывают способности будущих вождей, как правило, не суждено бывает вырасти среди родных и подруг, ибо те — из неразумной любви и от страха увидеть её возвышение и отдаление от некогда близких — могут устраивать всякого рода каверзы, дабы загасить её дар в ранних летах. Поэтому таких девиц отсылают в союзные племена, откуда они, обученные воинскому искусству и политике, возвращаются домой лишь после своих первых месячных. Когда Элевтере было десять, а мне — семь лет, нас разлучили. Её отослали прочь, и свет моего сердца померк. Перестав противиться уговорам старших, я согласилась выучить язык городов.
Меня облачили в оленью шкуру, украсили мои волосы бусинами и вывели на дорогу, которая тянулась от Штормовых врат к морю и по которой проходили торговые караваны. Меня сопровождала боевая жерёбая кобылица. Торговцы переправили нас морем в Синоп, и я поселилась в подходящем доме, где, в соответствии с обычаем, стала синнозой, то есть кем-то вроде компаньонки хозяйских дочерей, которая по положению выше рабыни, но ниже сестры. Я выучила язык эллинов, научившись говорить, читать и писать на наречиях эолийцев и пеласгов.
Члены семьи, в которой мне выпало жить, относились ко мне по-доброму. Отец ни разу не оскорбил меня, а напротив, защищал так, как если бы я была его дочерью. Однако он не позволял мне ни бегать, ни ездить верхом, а когда я однажды потянулась к висевшему над очагом кривому мечу, шлёпнул меня по руке со словами: «Это не для тебя, дитя».
Я жила в гинекее, на женской половине дома, где меня обучали ведению домашнего хозяйства, музыке, ткачеству и всему тому, что, по понятиям горожан, надлежит знать и уметь девушке. Днём я училась, а по ночам, оставшись одна, плакала. Душа моя рвалась домой, к небу, которое есть бог, и дикой, вольной нашей матери-Земле. Мне недоставало нежного голоса небес, что вещают птичьим пением и верещанием степных сурков, раскатами грома и волнением безбрежного моря звёзд. Когда до меня доносился запах конюшни, лошадиный дух терзал мою душу. Я страдала по Диким Землям, по голым степям, по острым камням под ногами, по тому, как щиплет ноздри мороз на продуваемой ветрами зимней равнине, и по теплу рук моей Элевтеры, обнимавшей меня в ночи.
В амазонском языке нет слова «я», как не существует и понятия «амазонка». Это чужестранная выдумка. Мы называем себя просто «дочери» или, на нашем наречии, «тал Кирте», «свободные». «Элевтера», как я уже говорила, слово греческое; истинное же имя моей подруги — «Кирте».
Среди тал Кирте не произносят «я», но — «та, которая говорит» или «та, которая отвечает». Чтобы показать, что она выступает от своего имени, женщина моего народа предваряет высказывание фразой: «Таково движение души той, которая говорит». Ни одна из наших соплеменниц не воспринимает себя самостоятельной, пребывающей вне народа, отделённой от остальных личностью. Она не мнит себя хозяйкой собственного, отличного от иных, неповторимого внутреннего мира.
Когда одна из нас выступает на совете, она не произносит речь, как сделал бы эллин, со своей позиции, отъединив себя от других и от бога. Напротив, она призывает слова из глубин души — или, что то же самое, из самой земли. На нашем языке нет особого термина для обозначения этой субстанции всеобщности, но фракийцами схожее понятие именуется эдор, что переводится на греческий как «хаос». Это равнозначно небу и равнозначно богу. Бог есть то, что одушевляет всё сущее и наполняет пространство между сущностями, предшествуя и наследуя всему.
Прежде чем заговорить, любая женщина из свободного народа выдержит паузу, причём нередко — долгую. Нетерпеливые греки принимают это за тугодумие или глупость. Однако это ни то и ни другое, но, скорее, отчётливый и не сопоставимый ни с чем им известным способ видения окружающего мира.
В Синопе, когда мне впервые довелось услышать, как люди употребляют слово «я», это произвело на меня отталкивающее, тягостное впечатление. Даже после того как, усвоив его смысл, я по необходимости стала использовать его сама, оно продолжало восприниматься мною как нечто проклятое и опасное. Нечто способное — если не поостеречься и соприкасаться с ним слишком долго — поглотить саму мою суть.
Срок моего ученичества был определён следующим образом. Когда кобыла ожеребится (моё обучение, с точки зрения греков, являлось платой за лошадь) и этот жеребёнок войдёт в возраст и станет пригодным для седла, я могу выездить его и на нём верхом вернуться домой. Однако выдержать весь срок у меня не хватило терпения, и я, украв другую лошадь и оружие, пустилась в бега. Мне казалось, что стоит вернуться домой, и проклятое «я» навсегда останется позади, но, увы, оно уже отравило моё сердце мрачными сомнениями в том, что мне вообще удастся вернуться к дочерям такой, какой я была прежде. Я боялась перестать быть одной из них.
Когда одна из тал Кирте скучает по степи и небу, её гложет тоска не только по их красоте, но также и по их суровости. В глазах свободного народа предчувствие своей смерти и безразличие к этому небес есть самое острое и яркое удовольствие, придающее бытию особую ценность.
Эта тайна внушает горожанам ненависть и страх. Боясь её, они воздвигают стены и зубчатые башни — не столько против захватчиков из плоти и крови, сколько против того неведомого и непостижимого, чего они стремились не слышать и не видеть, о чём не хотели думать и что пытались забыть навсегда. Обитатели тесных и вонючих кроличьих садков ненавидят тал Кирте именно потому, что само существование свободного народа является для них постоянным напоминанием об ужасе. Очевидно, коль скоро им приходится затрачивать такие усилия и воздвигать подобные сооружения в надежде отгородиться от того, что является для нас естественной средой обитания, они в сравнении с нами ничтожны. Вот почему им присуще стремление истребить нас, и вот почему являлись к нам их вожди, сначала Геракл, а потом и Тесей.
Как-то раз, в Синопе, мне довелось увидеть великого Геракла. Ему, прославившемуся своими подвигами, в ту пору уже перевалило за сорок, но он всё ещё производил потрясающее впечатление. Все горожане высыпали на улицы, чтобы его увидеть.
Аэды и рапсоды воспевают Геракла как человека, в одиночку отнявшего у Ипполиты пояс девственности, но это ложь. В Дикие Земли он явился на двадцати двух кораблях, в сопровождении тысячи воинов, и не тупых увальней, вооружённых копьями с кремнёвыми наконечниками, но настоящих бойцов в железных посеребрённых панцирях и шлемах из электра[6] и золота, прикрывающихся тяжёлыми, как колёса подвод, щитами с бронзовыми накладками.
Жителям Синопа очень хотелось увидеть этого прославленного силача в деле, и они даже определили награды: бронзовый котёл для того, кто продержится против него до счёта «десять», и талант[7] серебра — для того, кто свалит великого человека с ног. Гераклу — это было видно по всему — такого рода забавы наскучили давным-давно. Но хотя состязания не представляли для него ни малейшего интереса, он по-прежнему выходил на поединок с любым, кто на это решался, и боролся с таким неистовством, что жёны уже стали бояться, как бы сын Зевса, хоть и давно переживший пору своего расцвета, не переломал, не рассчитав сил, их мужьям хребты или шеи.
Геракла постоянно окружала целая толпа льстецов и приживальщиков, и всё же мне удалось протолкнуться поближе и приглядеться к нему. Не было сомнений в том, что его сила имеет не человеческую, а божественную природу. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: немейского льва, шкуру которого Геракл продолжал носить на плечах, он и вправду мог убить голыми руками. Ширина его плеч, бугры мышц и массивные колонны бёдер поражали. Но моё детское воображение более всего потрясла не мощь Геракла, а его печаль.
Он не был свободен. Никогда не был свободен, ибо представлял собой сосуд, сотворённый (и искажённый) небесами. Даровав ему непреходящую славу и место среди звёзд, Провидение возложило на него обязанность ниспровергнуть существующий миропорядок. И Геракл, свершив свои подвиги, эту задачу выполнил.
Всякий раз, когда толпа прихлебателей и зевак хоть чуточку расступалась, я старалась поймать взгляд героя, и однажды, похоже, мне это удалось. Понял ли он, когда наши глаза встретились, к какому народу я принадлежу? По-моему, понял, понял мгновенно. Он победил нас и подал пример другим, стремившимся подражать ему, однако весь его облик свидетельствовал не столько о гордости, сколько о сожалении и раскаянии. «Я выполнял волю моего отца, — говорил мне, казалось, Геракл, взглядом умоляя о прощении. — У меня не было выбора».
Геракл был первым из вождей юга, кто выступил с оружием в руках против свободного народа. Это произошло за двадцать лет до того, как я его увидела. С тридцатью пешими и пятью конными отрядами он пришёл к Тифоновым вратам Фемискиры в пору восхода Арктура, когда роды дочерей Ареса сходятся туда отовсюду, даже от пределов Ливии. Сын Зевса объявил, что прибыл от имени микенского царя Эврисфея, дабы доставить последнему пояс девственности нашей царицы Ипполиты. Если же она не пожелает выразить покорность и подчиниться ему, став его наложницей, то он вызывает на бой её и любого, кто пожелает выступить защитником свободного народа.
Ипполита сразу поняла, какое зло сулит её соплеменницам появление этого человека. Но если царица думала о последствиях, то молодых, горячих воительниц оскорбление заставило забыть обо всём на свете. Юные дочери наперебой вызывались схватиться с ним, тогда как царица призывала к сдержанности и терпению. Понимая, что поединок ничем хорошим не закончится, Ипполита решила завершить дело миром, а потому сняла свой пояс и, сопроводив этот дар заверениями в глубоком уважении к отпрыску Зевса и его миссии, отослала пояс Гераклу. К чести последнего, он принял трофей с благодарностью, ибо понял, чем вызван этот поступок, и был рад возможности, достигнув цели своего похода, удалиться без напрасного кровопролития.
Но Меланиппа (Вороная Кобылица), занимавшая в тот год должность военной царицы, и Алкиппа (Могучая Кобылица), командовавшая её конницей, не смогли снести оскорбления. Гордость вскипела в их горячих сердцах. Это походило на помутнение рассудка, но кто, спрашивается, может вызвать такое помутнение? Кто, кроме Зевса, изобретательного на каверзы и пожелавшего, дабы ещё более возвеличить славу своего сына, обречь свободный народ на поражение от его могучей десницы?
По ту сторону Фемискиры, что обращена к морю, возле ложа пересохшей реки, известного под названием Русло, находится поле, где летом разворачивают торг приезжие купцы. Именно на это поле, в тот день расчищенное для игр в честь Кибелы Фригийской, прискакала горстка дочерей свободного народа. Они послали в лагерь эллинов необъезженного жеребёнка, что было понято всеми как знак вызова Гераклу.
В этот день он убил на поединках Аэллу по прозвищу Ураган; Филиппис; Протоэ, мать моей матери; Эрибою, носившую шлем из белого золота; Селену; Эврибию, прикончившую леопарда голыми руками; Фебу по прозвищу Мужеубийца; Деяниру, Астерию, Марп, Текмессу и наконец самих Алкиппу и Меланиппу, защитниц свободного племени.
Арфисты рассказывают, будто знаменитая львиная шкура, которую носил Геракл на своих плечах, предохраняла его от стрел, копий и секир дочерей Ареса. Это чепуха. Моя мать была свидетельницей той памятной схватки, и вот что она говорила.
Стрелы и дротики действительно отскакивали от Геракла, но по той лишь причине, что он вышел на поле не в звериной шкуре, а в железной броне такого веса и толщины, что никто другой под её тяжестью не смог бы не то что сражаться, но и сдвинуться с места. Даже копьё, брошенное почти в упор, отскакивало от этого панциря, а Геракл был настолько силён, что самый мощный удар был способен разве что чуть замедлить его продвижение. А вот его чудовищная неподъёмная палица переламывала мечи и копья, словно соломинки, и сминала бронзу наших щитов и шлемов, как льняную кудель.
Закон чести предписывает сражаться в поединке один на один, однако кто, будь он мужчиной или женщиной, мог бы выстоять лицом к лицу против такого бойца? По словам моей матери, в нём было шесть с половиной подесов росту; мне он показался гораздо выше, хотя, когда я его видела в Синопе, ему уже пошёл пятый десяток. Знавшие Геракла люди клялись, что ему ничего не стоило уложить быка одним ударом кулака, но это — я сама была тому свидетельницей — ничуть не мешало ему проявлять изумительное проворство и на состязаниях по бегу обгонять самых быстроногих мужчин и юношей.
Поразительное сочетание огромной силы с невероятной ловкостью давало ему уверенность в себе и бесстрашие. И по мере возмужания он делался ещё более грозным. Возможно, то были дары Зевса своему сыну. Так или иначе, Геракл обладал сверхъестественным зрением и молниеносной реакцией. В Синопе он устроил своего рода представление: встал на окаймлённую завалами каменную дорогу, в то время как самые ловкие и меткие воины принялись из дюжины мест швырять в него дротики. Хотя у Геракла фактически не было свободы манёвра, ни один дротик его даже не оцарапал. Ему удавалось не только уклоняться от бросков, но даже перехватывать стрелы в полёте, ловя их за древко. Камни и свинцовые ядра, выпущенные из пращей, он хватал ладонью, как мух, или отбивал палицей, как мальчишки отбивают битой мяч.
Так что в печально памятной схватке при Фемискире заступницы нашего народа шли одна за другой навстречу безнадёжности, словно бросаясь в пропасть. В результате Геракл не только добыл пояс, но и стяжал славу победителя, после чего отплыл домой.
Никогда прежде на дочерей Ареса не обрушивалось столь чудовищное бедствие, никогда не случалось такого, чтобы лучшие из лучших, цвет свободного народа, полегли в одночасье, сражённые рукой одного человека. Поколение моей матери взрослело под тенью этого позора. Да и моё собственное поколение впитало вместе с кобыльим молоком горечь того поражения и предчувствие ещё больших бедствий, которые непременно должны были обрушиться на нас с прибытием последователей Геракла, тех, для кого он проторил дорогу.
Величайшей из дев нашего поколения была заступница народа Антиопа, внучка Ипполиты, в любовной троице с которой состояли Стратоника и Элевтера, лучшие всадницы и лучницы того времени. Она взяла на себя труд по возрождению доблести и гордости племени. В ту пору древний ритуал мастокавзиса, как называли эллины отсечение во младенчестве правой груди, был почти забыт, но Антиопа возродила его. Ещё в детстве, в возрасте семи лет, она настояла на том, чтобы с ней проделали эту операцию, позволявшую по мере роста и взросления развивать мышцы груди, плеч и спины, с тем чтобы женская плоть не мешала натягивать тетиву или метать копьё. Естественно, многие из нас с воодушевлением последовали её примеру. Когда в возрасте десяти лет трикона, состоящая из Антиопы, Элевтеры и Стратоники, была направлена учиться боевым искусствам у северных племён, они проходили эту суровую школу с сердцами, поющими от радости.
Со временем им удалось добиться величайшего умения в обращении с «пелекусом», как именуют греки двойную секиру, в метании копья и стрельбе из киммерийского лука.
Юные девы нашего народа с пылом и рвением старались перенять их навыки. Они усвоили и редкие боевые приёмы — такие, как метание диска с острыми стальными краями. Брошенный всадницей на всём скаку, он мог, вращаясь, отсечь врагу голову вместе со шлемом.
Антиопа старалась закалить своё тело, сделав его нечувствительным к жаре и стуже, голоду и усталости. Привыкнув с младых ногтей не бояться ни бури, ни Зевсовых молний, она и её подруги не знали большего восторга, чем восторг боя, и с радостью припадали к источнику битвы. Ей удалось собрать и сплотить истинных заступниц народа: Элевтеру, Стратонику, Скайлею, младшую Алкиппу, Главку (Сероглазку), Ксанфу (Белокурую), Эквиппу (Красивую Кобылицу), Родиппу (Рыжую Кобылицу), Левкиппу (Белую Кобылицу), Антею, Текмессу (Чертополох), Лису, Эвандру и Протею — воительниц, которые могли не только сравниться с героинями прошлого, но и превзойти их. И все как одна они были преданы делу возрождения былого величия нашего племени.
Их одержимость зажгла не только наш род, Ликастею, но и Фемискиру, и Кадисию, и Титанию, и прочие роды до самых Железных гор и Пояса бурь. Сердца старших женщин наполнялись гордостью, когда долины дрожали от топота копыт, а юные девы осваивали великое искусство войны.
Но дарования Антиопы не ограничивались доблестью: в равной мере она обладала талантами полководца и политика. Именно ей удалось убедить наших старейшин отказаться от поединков, в которых воительницы гибнут в череде разрозненных схваток, и сокрушать врага массированной атакой конницы. Она ратовала за возрождение древних обычаев, но, когда того требовали интересы дела, не чуралась новизны. По её наущению конных лучниц разделили на группы, отряды и крылья, с собственными командирами, но под единым управлением. Она возродила умение атаковать лавой и ввела боевое построение под названием «грудь и рога».
Антиопа приказала изготовить под свою руку невиданное доселе метательное копьё, имевшее металлический наконечник и утяжелённое железной сердцевиной. Для обычного броска это оружие было слишком тяжёлым, однако специальное рычажное устройство позволяло метать его даже на всём скаку, значительно увеличивая поражающую силу.
К подпруге своей лошади Антиопа прикрепила ремённые петли для упора стоп. Это позволяло ей приподниматься во время скачки в седле, чтобы, обрушивая на врага удар, вкладывать в него вес своего тела. В семнадцать лет она могла расщепить сосну обхватом примерно в мужское бедро, а в двадцать четыре, ко времени возведения в сан военной царицы, носила на копье скальпы девяти врагов, поверженных ею в степи в схватках один на один.
Мы были уверены в том, что, если любые захватчики, будь то сыновья Геракла или подражатели, завидующие его славе, явятся в наши степи, их не спасут ни железо панцирей, ни бронза щитов, ни силы самого ада.
Время шло, и те, к чьему приходу мы готовились, предстали перед нами. Их привёл Тесей, правитель Афин.
Рождённая на свет во дни славы Геракла, я выросла и стала воительницей в то время, когда на боевую стезю вступило другое поколение, поколение Тесея. Элевтере в ту пору минуло двадцать два, и она командовала крылом. Мне было девятнадцать. Я была ей возлюбленной и другом.
Книга вторая
АДСКАЯ РЕКА
Внутри носовой части корабля, там, где балка водореза крепится к переднему брусу кильсона, находится тесная каморка для хранения парусов, именуемая ещё и чуланом для гирлянд, поскольку именно туда при отплытии жрецы помещают освящённые ветви мирта и рябины, дары Посейдону и дочерям Протея.
Тот самый чулан и стал моим прибежищем, когда наша эскадра отправилась в погоню за Селеной. Моряки считают присутствие женщины на корабле дурной приметой, и хотя мой отец с Дамоном не допускали никаких оскорбительных выпадов в мой адрес, я сама была заинтересована в том, чтобы не мозолить матросам глаза. Чуланчик, укромное местечко, где пахло отбелённым полотном и миртовыми венками, как нельзя лучше подходил мне в качестве убежища, и неудивительно, что, забравшись туда впервые, я тут же удобно устроилась на сложенных парусах и забылась крепким девичьим сном.
Кораблей, как я говорила, было четыре: «Феано», «Эвплоя», «Херсонес» и «Протагония». Изначально беспалубные, они получили дощатые настилы в центральной части, где разместились стойла для лошадей. На борту каждого находились по тридцать четыре рядовых воина, пехотный командир, два бойца-конюха для присмотра за лошадьми, младший командир конницы, а также капитан и кормчий. За вёсла брались не только простые воины, но даже высшие командиры, включая командовавшего всей эскадрой царевича Аттика.
Предполагалось, что путь до страны амазонок займёт около шестидесяти дней, причём нашим кораблям предстояло пройти водами, где доселе не доводилось плавать никому из эллинов, кроме Ясона, Геракла и, разумеется, самого Тесея, совершившего подобное плавание около двадцати лет назад. Места эти находились вдали от цивилизованного мира, и люди полагали, что тамошние дикари не ведают законов, не испытывают почтения к небесам и даже не слышали о существовании Зевса.
Они боялись неизвестности, а я, со своей стороны, боялась моря. Его безбрежность устрашала меня, да и качка сказывалась на самочувствии не лучшим образом. Меня выворачивало наизнанку, и даже когда корабль причаливал к берегу и мы проводили ночь на твёрдой земле, мне чудилось, будто она по-прежнему колышется. Несчастная, словно предназначенное к закланию жертвенное животное, я куталась в руно под боком у отца, скучая по дому, матушке, по своей постели и не колеблющейся земле.
На четвёртую ночь мне приснился сон.
Я находилась дома, но оказалась почему-то запертой в тесном матушкином чулане. Она быстро явилась на мой испуганный крик и принялась стучать по дверце, стараясь высвободить заевший засов. Поняв, что мне пришли на помощь, я испытала огромное облегчение. Я потянулась к двери, намереваясь броситься в матушкины объятия, и заморгала, проснувшись.
Оказалось, что моя щека прижималась не к дощатой двери матушкиного чуланчика, а к влажным доскам корабельного кильсона и с той стороны по доскам стучала не ладонь матери, а волнующееся море. Волнение усилилось, корабль качало и вертело. Мне снова стало плохо, желудок скрутило узлом. Буря разыгралась не на шутку. Через щель я видела, как паруса туго натянуты ветром. Мне хотелось вновь спрятаться в беспамятство. Когда я очнулась в следующий раз, волнение на море ещё более усилилось.
Могучие волны поднимали корабль на дыбы. Небо приобрело свинцовый оттенок, порывистый ветер гнал по нему мрачные тучи. Неистовые дождевые потоки хлестали, словно плети. Парус убрали — сначала до четверти, потом до одной восьмой площади, но и оставшийся лоскут гнал корабль по морю, словно бешеный скакун колесницу.
Но то было только начало. Один миг — и небо почернело, всех нас пробрало холодом, и над морем разразился настоящий шторм, заставлявший вспомнить о гневе богов. Если раньше корабль подпрыгивал на волнах, то теперь зарывался в воду. Он нырял в провалы между вздымавшимися валами, грозившими обрушиться на нас и разнести судёнышко в щепки. Разинув рот, я в изумлении и ужасе таращилась на эти водяные горы.
Меня снова затошнило, и я, прижавшись ладонями к дереву футокса, напряглась, чтобы не опорожнить желудок прямо на парусину. Как может эта посудина из рангоутного дерева выстоять против такой тряски? Кто-то из команды, сбитый с ног, ударился о стенку каморки, и я взмолилась богам, чтобы они спасли меня, ради моего будущего мужа и будущих детей.
Натянутые снасти пугающе загудели на ветру, а потом с жутким треском лопнули. Сорванный парус унесло прочь вместе с нок-реей. Селена учила нас с сестрой относиться к смерти с презрением, но прекрасным и простым это казалось только дома, на суше. Здесь, в открытом море, плоть моя взбунтовалась, каждая моя жилка вопила от ужаса. Во рту пересохло, руки тряслись, как у паралитика. Чем усерднее пыталась я перебороть страх, тем сильнее он становился.
Поделиться книгой: