Помоги проекту - поделись книгой:
— Точнее, я должна бы поступить так, но не могу. Вот какой слабой стала бывшая царица амазонок...
Она печально воззрилась на упрятанную в чехол секиру, острую как бритва и тяжёлую, как двуручный топор дровосека. На моих глазах многие примеривали к руке вес этого оружия, но никто не держал его с такой лёгкостью, как эта амазонка.
Антиопа снова перевела взгляд с оружия на меня.
— Есть ещё один способ положить конец этой войне.
Я ждал.
— Она закончится, если я умру.
Я попросил её не говорить так.
— Если я умру, цель этого вторжения перестанет существовать. Однако я не должна погибнуть от собственной руки, ибо никто из соплеменниц всё равно не поверит в самоубийство и это лишь ещё более распалит гнев нашего народа. Выход один: мне надлежит пасть в бою. В бою против соотечественниц.
Она потянула за ремешок, скреплявший чехол секиры.
— Мой муж предвидел и это и запретил своим людям под каким бы то ни было предлогом вооружать меня для битвы. А знаешь, почему он так поступил?
Я не знал.
— Чтобы уберечь моё сердце, которое, как он считает, будет разбито, если я подниму руку на тех, кто меня любит.
Антиопа вновь вынудила меня встретиться с ней взглядом и добавила:
— Наступит час, Дамон, когда мне придётся нарушить клятву, данную моему возлюбленному, и вооружиться, дабы выступить против собственного народа. Тогда я призову тебя. Ты придёшь?
Должно быть, в моих глазах, как пламя, вспыхнул вопрос, мигом прочтённый Антиопой:
«Почему я? Почему не любой слуга или первый попавшийся воин?»
Нежно, как мать снимает чепчик с кудрей своего младенца, амазонка стянула чехол с двойной секиры.
— Вооружить воительницу тал Кирте может только тот, кто любит её. Вот почему перед тем поединком в Курганном городе я призвала в оруженосцы Селену. И вот почему сейчас я позвала тебя.
При этих словах мой лоб вспыхнул.
— Ты любишь так же, как мы, амазонки. Любовь, которая связывает тебя с Селеной, такова же, как и та, что соединяет меня с царём... и с этим ребёнком.
Антиопа направилась ко мне, и я с потрясением осознал, что всё ещё держу ребёнка на руках. Антиопа поднесла к его личику сверкающее, как зеркало, лезвие секиры, и малыш, радостно гукая, потянулся к нему ручонками. Мать убрала острое железо подальше.
— Во имя этой любви и обоих наших народов я прошу тебя, Дамон, приди на мой зов, когда я позову. Будь моим оруженосцем и снаряди меня для последнего боя.
Каменные ступеньки вели вниз, от дворца к площади храма Эрехтейон, заполненной сейчас бивуачными палатками и полевыми кухнями и выходящей к ограде храма Афины Паллады, защитницы города. Когда я вышел, поджидавший слуга провёл меня по Трёмстам ступеням мимо святилища Афродиты Пандемос, Убеждающей, богини, благодаря которой наш царь объединил враждующих правителей Аттики, и мимо торопливо возводящихся укреплений, к вершине Эннеапилона, туда, где сейчас у Седьмых ворот трудился Тесей. Сотни людей обливались потом под палящим солнцем, и царь вместе с ними. Чтобы получить аудиенцию у правителя Афин, следовало всего-навсего встать рядом с ним в цепочку людей, передающих друг другу камни.
Тесей бросил в мою сторону лишь беглый взгляд, но я сразу увидел, что гонцы уже доложили ему о моём визите к Антиопе.
— О чём она говорила, друг Мой? — спросил он. — О любви к Афинам или о любви к Селене?
— И о том и о другом, мой царь.
Прежде чем я успел сознаться во всём, Тесей знаком предложил мне сойти с помоста и сказал:
— Я не могу позволить Антиопе вооружиться для битвы, Дамон. И не только потому, что желаю сберечь её честь и предотвратить поступок, который в глазах её народа, её самой да и всего мира будет выглядеть предательством. И не только ради спасения той, которая для меня дороже самой жизни. Нет, в данном случае речь идёт о спасении государства. И не просто государства, но той идеи народного самоуправления, которая начала воплощаться в общественном устройстве Афин.
Он уставился на меня, мрачный, как призрак.
— Мне ни за что не следовало увозить Антиопу, отбирать царицу у её народа. Должно быть, какой-то неведомый бог наслал на меня умопомрачение. Но раз уж такое случилось, мой долг — защищать её до последней капли крови. Иное несовместимо с честью царя и достоинством суверенного государства.
Взглядом он спрашивал, понял ли я.
— Царь, не способный защитить свою семью, не сможет защитить и царство, — пояснил Тесей. — Он падёт, а вместе с ним падут и Афины. Даже военная победа не пересилит духовного поражения, ибо бесчестие правителя станет поруганием того общественного идеала, который он силился возвеличить. Этого допустить нельзя. Пусть я умру, защищая любимую, пусть даже падёт город... Но если и я, и город будем повержены, однако не утратим чести, идеалы ! афинской демократии не погибнут. Народовластие возродится, ибо в памяти людей оно будет связано не с позором и унижением, но с бесстрашием и героизмом. Итак, попытка спастись ценой гибели Антиопы есть решение, неприемлемое ни для меня, ни для города. Решение, которое нельзя даже рассматривать. Теперь ты понял меня, Дамон? Могу я попросить тебя поклясться, что ты не вооружишь её для последнего боя?
Я дал обещание и ему. Царь положил руку на моё плечо.
— Друг мой, когда мы пересекли море и прибыли в Амазонию, ты думал, что перед нами — новая, неизведанная страна. Но подлинную границу неизведанного я переступаю каждый вечер, оставаясь наедине с этой женщиной — с женщиной, которая не имеет себе равных. С каждым закатом передо мной открываются новые горизонты, с приходом каждой ночи я оказываюсь на побережьях, где не ступала нога человека.
Он рассмеялся и, прищурясь, вгляделся в сторону холма Ареса, где на расстоянии едва ли не выстрела из лука был разбит центральный лагерь амазонок.
— Ты уже видел Селену?
— Несколько раз, — отвечал я. — У Коэла и на юге, за храмом Геры и Пандоры.
— Сегодня, — молвил мне царь, — моя супруга призвала тебя из-за твоей любви к Селене. Она видит в вас двоих отражение себя и меня, словно мы четверо — нечто вроде двух железных жертвенников, на которых сгорают уголья страсти.
Он со смешком похлопал меня по спине.
— Скажи спасибо, если тебе не придётся вступить в поединок с Селеной! Да упасут боги твою любовь от подобного испытания.
Страшное дело — быть царём, особенно великим, ибо царь, служа высоким идеалам духа, вынужден приносить им в жертву земную, человеческую любовь. И кто возблагодарит такого правителя за стойкость и верность, проявленные во благо тех, кому, быть может, предстоит родиться через тысячу лет? Даже пожиная отдалённые плоды его трудов, вспомнят ли они сквозь немыслимую бездну времени о его деяниях и заслугах, а уж паче того — о его сердечных терзаниях?
Книга восьмая
СЁСТРЫ ПО ОРУЖИЮ
Прошёл ещё один месяц войны с Афинами, если, конечно, эллинский способ ведения боевых действий вообще можно было назвать войной. На одном из ночных советов Скайлея высказала своё возмущение в следующих словах:
— Надо думать, бог произвёл этих эллинов из своей задницы. Неужто у них нет никакого стыда? У меня уже кончились оскорбления, чтобы выманить этих грызунов из их нор. Неслыханно! Даже крысы, и те выказывают большую доблесть!
Её слова были встречены дружным рёвом.
Следом за ней слово взяла Стратоника:
— Какую славу можно стяжать, воюя с теми, кто прячется за камнями и в земляных норах? Эти трусы лишь изредка делают вылазки, высовываясь из своей крепости, словно жуки из навозной кучи! Они прячутся за щитами, как скарабеи за катышками из дерьма.
В тот день, девятый по счёту, наша конница обратила в бегство очередной вражеский отряд, высунувшийся было в поле. Но что толку? Эллины, поджав хвосты, поспешно укрылись за своими стенами, с высоты которых принялись сбрасывать и метать с помощью машин тяжёлые камни. Столь бесчестный способ обороны заставил Стратонику взвыть от негодования.
— Низость и подлость, вот что это такое! Я хочу пасть в честном бою, а не оказаться раздавленной булыжником, как мокрица или таракан!
Скифы и массагеты присоединились к общему хору возмущения, но по другим причинам.
— В этой никчёмной стране нет ни золота, ни чего-либо стоящего! — заявил Боргес, за три часа до полуночи уже смертельно пьяный. Он уверял, что его люди не смогли разжиться ни скотом, ни утварью, ибо всё богатство местных жителей составляют тощие козы да лук и чеснок на грядках.
Фракийский царь Садук выступил с предложением организовать правильную осаду.
— Нам следует обнести холм собственными валами, заставить землекопов рыть туннели и подкопы под вражеские укрепления, обзавестись таранами и осадными башнями, — начал было он.
Но прочие всадники заставили его умолкнуть свистом и улюлюканьем. По их убеждению, ковыряться в земле подобает только рабам.
Главка Сероглазая полностью разделяла презрение своей сестры к столь ничтожному противнику.
— Кому пришло бы в голову похваляться скальпами афинян, этих нелепых ничтожеств с отвислыми животами, хилыми ручонками и тоненькими ножками! Мы сражаемся не с воинами, а с плотниками!
Макалас, вождь халибов, поддержал Садука, указав, что завладеть столь сильной крепостью можно лишь при помощи осады.
Алкиппа, Могучая Кобылица, ответила ему — не только за себя, но за всех степняков и кочевников:
— Всё, что необходимо знать о так называемом «искусстве осады», мне прекрасно известно. А именно — это занятие недостойно воинов, дорожащих своей честью!
Её заявление было встречено шумным одобрением.
— Если бы дома, на родине, кто-то сказал мне, что, явившись во вражескую страну, я слезу с лошади и стану ковыряться в грязи, словно свинья, я прибила бы этого человека на месте, — ругалась Алкиппа. — И что же? Теперь я занимаюсь этим дни напролёт! А если мы, как предлагают некоторые, предпримем «правильную осаду», то вообще позабудем, как садиться в седло, и превратимся в жалких земледельцев! Если не в кого-то похуже.
— Действительно, — подхватила Скайлея, сама же поднявшая эту тему, — мы, народ простодушный и чистосердечный, отправились на эту войну, как на любую другую, в надежде снискать честь и славу. Нам думалось, что афинян, как всякий другой народ, можно победить, встретившись с ними лицом к лицу и истребив либо обратив в бегство, что покрыло бы их вечным позором. Однако бесполезно позорить того, у кого нет стыда! Афиняне не заслуживают даже презрения, да и сама их страна может служить обиталищем лишь для ничтожеств. Здесь не встретишь ни льва, ни оленя; водятся одни зайцы, да и те костлявые. Естественно, что и здешний люд под стать своей убогой земле. Кто ещё стал бы жить здесь, питаясь зелёными ягодами да сухими корками? Ненавижу это место!
Когда все желающие выговорились и войско истратило весь запал возмущения в разноголосых выкриках, поднялась Элевтера.
— Сёстры, — промолвила она, — ничто не доставило бы мне большего удовлетворения, чем возможность обратиться задницей к этой вонючей дыре. Она не годится даже на то, чтобы устроить здесь отхожее место!
Эти слова были встречены шумным одобрением.
— Я была бы рада сей же час приказать паковать вьюки и готовиться к возвращению в родные степи. По мне, так пусть бы эти педерасты барахтались в своей выгребной яме. Но выслушайте меня, сёстры и союзники. Если мы повернём домой, то бесстыдство, которым наши враги уже повергли нас в изумление, побудит их нагло раструбить на весь свет об одержанной победе.
Послышался негодующий рёв, но Элевтера знаком призвала собравшихся к тишине.
— Да, именно о победе. Ибо что значить одержать победу, если не принудить врага оставить поле боя? Отдайте Тесею должное: по части хитростей и уловок он гений. А главное его открытие на ниве попрания добродетели состоит в том, чтобы добиваться преимущества любыми, самыми низкими и бесчестными способами. Как раз это постыдное изобретение и сделало афинян угрозой для всего достойного и благородного, что ещё существует в мире.
Войско разразилось проклятиями.
— Вот почему я говорю вам: мы не имеем права уйти! Не имеем права позволить этим жалким червям объявить себя победителями, в то время как они просто-напросто до смерти надоели нам своей трусостью и отсутствием благородства!
Послышался одобрительный гул.
— Кроме того, по моему глубокому убеждению, мы не можем и удовлетвориться обычной победой, как это было бы в обычной войне. Прежде всего нам должно доказать, что отвага и сила сильнее камня, а мёртвым машинам не совладать с живыми воительницами. Но и этого мало. Победив, мы обязаны стереть это вместилище мерзости и порока с лица земли, дабы оно более не смело оскорблять небеса самим фактом своего существования! Гнусных же обитателей сей клоаки надлежит перебить всех до единого! Не ведающие чести не заслуживают и жизни! Нет и не может быть пощады подлым обманщикам, интриганам и врагам естества!
Мы усилили атаки и в течение следующих десяти дней полностью заняли предместья. Враг отступил в нижний город, стена которого оказалась недостроенной. Местами единственной преградой для нас являлись фасады домов, столь приземистых, что лошадь могла бы прыжком заскочить на крышу такого «оборонительного сооружения». Проходы в стене, ещё недавно представлявшие собой улицы, были наспех перегорожены частоколами, насыпями и завалами из всего, что подвернулось обороняющимся под руку. Нам предстояло штурмовать эти баррикады, дабы перерезать свиней в их собственном свинарнике.
Перед тридцать вторым рассветом осады Элевтера возглавила массированное наступление. Прежде чем Акрополь выступил из теней, Тесей и защитники города были выбиты с большинства наружных рубежей обороны. Отряды тал Кирте прорвались за крепостные стены сразу в сотне мест. Пехота тавров и ликийцев затопила восточную Мелиту, скифы под предводительством Боргеса отрезали две тысячи врагов на холме Муз, всадники хлынули в Итонию.
Враг отступал почти на всех направлениях, и складывалось впечатление, что мы будем безудержно гнать его до самого скалистого холма. Однако оказалось, что в нижнем городе сохранились отдельные очаги сопротивления. Лабиринт узких улочек и тупиков отнюдь не способствовал успешным действиям конницы, составлявшей основную ударную силу атакующих. Как вообще можно драться в этаком крольчатнике?
После полудня стало ясно, что защитники города не только удержались в отдельных опорных пунктах, но и сумели отбить две захваченные нами чуть раньше ключевые возвышенности: храм Геры и Пандоры и площадь Возвращения. Благодаря этому им удалось соединиться со своими товарищами, изолированными на холме Муз. У них появилась возможность предпринять контратаку по уязвимым флангам наших союзников, в ходе наступления углубившихся во внешний город. Надо отдать врагу должное: если он и не решался выйти в поле, то свои курятники и хлева защищал упорно.
Лишь с наступлением темноты нам удалось выбить эллинов с холма Муз и загнать во внутренний город. Как только внешний город оказался в наших руках, Элевтера приказала стереть его с лица земли, однако отдать такой приказ оказалось куда легче, чем выполнить. Воительницы тал Кирте, не говоря уж о скифах Железных гор и прочих степных кочевниках, считали работу по разрушению лачуг и сараев унижающей их достоинство. Однако сделать это было необходимо, ибо, пока захваченная территория не расчищена, наши войска, сдавившие город удушающей петлёй, оставались уязвимыми для наскоков Тесеевой пехоты, способной подбираться к нам под прикрытием строений.
Мы знали, что хитрость и коварство Тесея вполне могут подвигнуть его на попытку навязать нам новое сражение в кроличьем садке тесных улиц, где не развернуть лошадь. Иными словами, мы рисковали очень быстро оказаться там, откуда начали наступление. И даже удержав захваченные позиции, мы могли понести большие потери, не имея возможности реализовать главное своё преимущество: способность обрушить на противника несокрушимую мощь конной лавины. Мы не имели права давать эллинам передышку, а стало быть, должны были атаковать без промедления.
Штурмовать предстояло укрепления внутреннего города, то есть стену Ликомеда, Девять Врат и башни Полукольца. Нам надлежало захватить все эти укрепления и загнать Тесеевых прихвостней на вершину Акрополя.
Низовое конное подразделение тал Кирте, именуемое «веткой», состоит из одиннадцати человек, хотя в вылазках порой участвуют всего четыре, а в больших походах их число доходит до тридцати. «Косяк связки» составляет сорок четыре лошади, по четыре на воительницу. В триконе, с учётом не только дев, но и учениц, насчитывается до двадцати двух лошадей, ибо помимо официального «косяка» многие содержат дополнительных лошадей, столько, сколько каждая в состоянии раздобыть и содержать без ущерба для мобильности отряда.
В тот день, когда войско под началом Элевтеры предприняло штурм стены Ликомеда, моё подразделение имело следующий состав:
Антея по прозванию Факел, Арга (Быстрая), моя сестра Хриса, Бремуза (Клякса), Гесиона, которая сражалась с масеррой, пикой в шесть локтей длиной; Каллиста (Красивая), Эвиппа, добывшая при Танаисе семь скальпов; Теодора, в свои сорок с лишним лет остававшаяся самой крепкой в отряде; Скотия (Тёмная), Родиппа (Рыжая Кобылица) и, наконец, самая рьяная из всех, присоединившаяся к нам во Фракии Достея по прозвищу Барахло.
Мне принадлежали следующие лошади: Рассвет, Сучок, Дрозд и Кусака. Кусака предназначался для ночного боя, хотя Сучок, прозванный так за твёрдость и выносливость, тоже уверенно передвигался в темноте.
Такова была одна «ветка». Атакующие силы состояли из тысячи таких подразделений, не считая вспомогательных формирований из союзников-мужчин. Все эти воины могли бы составить цвет любой нации.
Штурм начался на сорок второй день осады. Вот как развивались события.
Строения внешнего города были разрушены настолько, насколько это вообще возможно, что создало возможность полной изоляции города внутреннего. Враг укрылся за стеной Ликомеда. Наиболее уязвимые её места и подступы эллины дополнительно укрепили рвами со вбитыми в дно кольями. На западе защитники сосредоточились в трёх передовых оборонительных комплексах, господствовавших над склонами у Священных и Панафинейских ворот, и у внешнего бастиона, прикрывавшего Девять Врат. В каждом из этих опорных пунктов разместился, тоже за рвами и частоколами, гарнизон примерно в две тысячи человек.
С севера и с востока тал Кирте к Акрополю не подступали, ибо отвесные склоны делали попытку штурма с этих направлений безнадёжной. Основные силы атакующих были сосредоточены на юге и западе, под холмом Ареса. Передовое дополнительное укрепление, прикрывавшее с севера Девять Врат и именовавшееся равелином, предстояло штурмовать моей «ветке».
Честь возглавить штурмовые колонны была предоставлена соплеменницам Ипполиты и фракийским траллам царя Садука, конным лучникам, при поддержке пехоты из сайев, массагетов и тиссагетов. Моей «ветке» предназначалось место в третьей волне, вместе с шестью другими «ветками» Ликастеи и восемью — Титании. План состоял в том, чтобы мужчины-пехотинцы прорвали линию укреплений и открыли путь конным крыльям, которые сметут всё на своём пути. Начертанный на земле, этот план выглядел безупречно.
Наложив боевую раскраску, каждая из нас вознесла свою молитву. Моя была такова:
«Если мне доведётся столкнуться на поле боя с Дамоном, да даруют мне боги решимость сразить его!»
Между Пниксом и холмом Муз Элевтера собрала смешанный конный отряд из четырёх тысяч конных ликийцев, дарданов и амазонок, составивших штурмовой резерв.
Незадолго до битвы Элевтера выставила «отряд Антиопы», впереди которого вели Хлебокрада с пустым седлом, и через глашатая призвала осаждённых вернуть нашу царицу. Те, как и подобает невеждам, ответили непристойной бранью, на чём переговоры закончились. Жрица перед строем наших воинов принесла в жертву Гекате чёрного барана; прозвучал гимн Аресу Мужеубийце — и войска двинулись вперёд.
До этого случая мне не приходилось командовать подразделением на поле боя и нести ответственность за чужие жизни. Ощущение было, прямо скажу, не из приятных. Одно дело — скакать без оглядки вперёд, и совсем другое — заботиться о доверенных тебе людях. Видимо, моё состояние было написано у меня на физиономии, ибо сестра, приблизившись ко мне, сказала:
— Не будь ты такой угрюмой, Селена. Мы тебя не подведём!
Поделиться книгой: