Последняя из амазонок

Через некоторое время с востока пришло тревожное сообщение: корабли пирата Тесея, вместо того чтобы плыть к дому, удалившись от нашего берега, направились к Колхиде и реке Фасис. Там, как доносили гонцы, эллины выменивали на свои товары халибское железо, зерно царских скифов и кавказское золото. Утверждалось, будто в каждой стране Тесей всячески похвалялся своей добычей, что необычайно возвышало его в глазах тамошних жителей, тогда как наш народ рисовался беспомощным и никчёмным.

К северу от Курганного города находится возвышенность, холм Ареса, на котором, в специально сооружаемом для такого случая шатре, собирается Совет для обсуждения вопроса об объявлении войны. Именно туда спустя десять дней после побега Антиопы направилась Элевтера, сопровождаемая соратницами, среди которых была и я. По прибытии мы расчистили площадку и разбили шатёр Совета. Остальные ещё не подъехали, и вышло так, что в какой-то момент мы с Элевтерой оказались в шатре рядом. Душа моя страдала, и от неё это не укрылось.

— Ну-ка, выкладывай, что тебя гложет, — велела она.

Я повиновалась и сказала ей прямо:

— Ты обманула народ, публично возгласив ложь. Антиопу никто не насиловал, и тебе это известно. Она убежала сама, хотя и не вполне по доброй воле. Это ты вынудила её к этому, послав за ней две сотни бойцов. Ты хотела убить её!

Остальные сёстры замерли: моя вспышка повергла их в изумление. Громко, чтобы слышали все, Элевтера ответила:

— Селена, не раздражай меня своим глупым, детским негодованием! Для каждой взрослой женщины очевидно, что Антиопа должна была умереть. И я, разумеется, не могла не принять соответствующие меры. Другое дело, что мною была допущена ошибка. Я недооценила силу воздействия её личности. Не предусмотрела, что она может нагнать страху и на две сотни.

Моя старшая подруга встретилась со мной взглядом, подобного которому я никогда раньше не видела.

— Пойми, Селена, в тот самый момент, когда наша военная царица потребовала от нас пощадить поверженного врага у Танаиса, она сама обрекла себя на гибель. Для неё это было очевиднее, чем для кого-либо иного. Вопрос заключался только в месте, времени и способе смерти. Что плохого в том, чтобы пасть от руки своих сестёр? Народ оплакал бы её, воздав ей посмертные почести как царице. При этом удалось бы обеспечить соответствующую обычаю преемственность власти. Что ни говори, лучше наследовать мёртвой царице, чем свергнутой. А главное, все наши сложности остались бы внутри племени и враг не прознал бы о имевшихся среди нас разногласиях. Иное развитие событий — побег Антиопы или захват её в плен эллинскими пиратами — было крайне нежелательным. Увы, случилось как раз то, чего допускать было нельзя. Но и это, о, подруга, не самая большая беда. Беда в том, что Антиопа отвергла нас не из любви к мужчине (чем я могла бы, в конце концов, восхищаться, ведь в основе любви лежит самозабвенная страсть), но потому, что её сердце отказалось от нашего образа жизни, от самой нашей сути. Она назвала нас дикарями. Она возненавидела наше сообщество как порочное, противное природе и подлежащее осуждению.

В этот момент в шатёр случайно заглянули две ученицы, но, наткнувшись на взгляд Элевтеры, вылетели прочь. Царица снова обернулась, но уже не только ко мне, а и ко всем нам: Стратонике и Скайлее, Алкиппе и Главке Сероглазой, Текмессе, Ксанфе, моей сестре Хрисе, Электре, Адрастее и Пантаристе.

— Антиопа считает, что Тесей превосходит нас. Она утверждает, что его путь достойнее нашего. И раз уж ты, Селена, так высоко ценишь истину, вот тебе ещё одна: если народ узнает, что произошло на самом деле, это сокрушит его. Сомневаешься? Тогда попробуй, выступи публично и открой всю правду. Объяви, что никакого насилия, колдовства, принуждения и похищения не было и в помине! Пусть все знают, что бывшая военная царица тал Кирте, слава и оплот своего народа, носила ребёнка от Тесея! Что она бежала с ним, чтобы родить эллинского младенца в Афинах. Попробуй, расскажи им. Знаешь, что будет? Тебе не поверят. Точнее, сделают вид, будто не поверили. Тебя убьют на месте, ибо в глубине души все будут знать: сказанное тобою — правда. Но они не желают знать эту проклятую правду, ибо для них она непосильна. Поймите, — воззвала Элевтера к подругам, — именно чистота наших обычаев делает тал Кирте уязвимыми. Незапятнанные сердца легче всего поддаются совращению. Та же зараза, что погубила Антиопу, может уничтожить и других. Поэтому я говорю народу только то, что ему понятно и доступно. Враг надругался над Антиопой, овладев её телом и её душой. Собственно, так оно и произошло, только в несколько иной форме. Но это уже неважно.

Я хотела было возразить, однако Элевтера не позволила.

— Ты слишком многому научилась у эллинов, Селена. Ты слишком долго прожила среди лавочников Синопа, прониклась их духом и отвратилась от естественной простоты жизни тал Кирте. Вот почему ты приняла сторону Антиопы. Вот почему ты, как и она, нашла себе любовника среди эллинов и отдала себя ему, как она — Тесею. Ты лишила меня своей привязанности, Селена, ибо не просто завела любовника, а полюбила его более всех прочих.

Элевтера отвернулась, и я вдруг поняла, что утрата любви Антиопы (а возможно, и моей) поразила её до глубины души. Будь она не столь грозной, мне, наверное, даже стало бы её жаль, но нельзя же относиться с жалостью к львице!

За пологом послышались голоса, и в шатёр вступили старейшины. Застав Элевтеру и её сподвижниц за спором, они, щадя наше достоинство, помедлили у входа, делая вид, будто ничего не заметили. Спохватившись, мы спешно привели себя в порядок, после чего члены Совета заняли свои места. Их было семнадцать, включая мужчин, возглавлявших отряды меотов и гагаров. Главенствовала, как старшая по рангу, мирная царица Ипполита.

Всех членов Совета сопровождали оруженосцы, поставившие перед каждым из них низенькие жертвенники на четырёх ножках, которые у тал Кирте называют курильницами. Насыпав сверху по кучке ароматных трав, они зажгли эти холмики и удалились.

Старейшины, сидевшие скрестив ноги, некоторое время обмахивались, направляя к себе струйки благовонного дыма и вдыхая их. Никто не заговаривал: каждая из предводительниц мысленно беседовала со своим духом, в то время как жрица, нараспев произнося заклинание, призывала богов наставить и вразумить собравшихся. Воздух в шатре стал голубоватым от густого дыма. Наконец по взгляду, брошенному Ипполитой на Элевтеру, та поняла, что может начать.

Элевтера заговорила со своего места, продолжая сидеть в кругу предводительниц. В отличие от торопливых эллинов, сразу излагающих суть дела, она сперва вознесла молитвы за благополучие свободного народа, покаялась в просчётах, допущенных ею в роли командующей, и попросила небеса о наставлении и руководстве в грядущем.

Члены Совета смотрели куда угодно, только не на неё. Они будто бы не замечали говорящую, хотя в действительности не упускали ни одного её слова, ни одного жеста. В то время как они, обмахиваясь ладонями или вороновыми крыльями, пропитывались ароматом очищающих курений, Элевтера перешла к вопросу об Антиопе и той утрате, которую понёс народ. Отметив, что среди сестёр поселились растерянность и разброд, и осудив тех, кто пытается игнорировать или недооценивать сей прискорбный факт, наша военная царица, говоря спокойно, но с нажимом в нужных местах, перешла к главному.

— Бегство Антиопы представляется мне событием огромного значения, угрожающим самому существованию нашего народа. Как подсказывает мне сердце, это самое значительное поражение тал Кирте с тех пор, как славнейшие защитницы нашей чести пали в бою с Гераклом. Оно опасно не только тем, что подрывает дух нашего народа, но, может быть, в большей мере тем, что воодушевляет и окрыляет наших врагов. Жители степей суеверны. Многие сочтут историю с Антиопой свидетельством того, что мы лишились благоволения небес, что вместе с пропавшей царицей мы лишились «эдор», сути нашего могущества. Степные вожди расхрабрятся и — может быть, не сразу, может быть, не прямым наскоком — непременно попытаются испытать нас на прочность. Набеги на наши рубежи, угон наших табунов — всего этого следует ожидать в не столь уж отдалённом будущем. Нельзя забывать и о наших врагах за морем, гиттитах, армянах, мидийцах и каппадокийцах, не говоря уже о пеласгах и эллинах, которые соберутся, словно волчья стая, привлечённая запахом крови. Наши недруги сочтут нас уязвимыми и захотят испытать нас. Если мы промедлим с ответом, они обрушатся на нас всем скопом. Помните, они ненавидят нас больше всех прочих, потому что мы воплощаем то, чего они боятся больше всего на свете: женщин, независимых от мужчин. Чтобы возбудить их злобу, нам нет нужды нападать на них. Само наше существование вызывает у них враждебность, ибо оно вдохновляет их жён, сестёр и дочерей добиваться свободы. Будь у них такая возможность, они с радостью выпили бы нашу кровь. И удерживает их от этого лишь сила нашего оружия. С течением времени отсутствие Антиопы будет ощущаться всё более остро. Никто из нас не обладает всеми присущими ей качествами. Я, например, прекрасно понимаю, что мне до Антиопы далеко. Я воительница, но не царица. Среди всех нас равной Антиопе являешься лишь ты, почтенная Ипполита, однако, уж прости мне мою прямоту, возраст не позволяет тебе должным образом исполнять её обязанности. Послушайте же, о, старейшины и сёстры, что подсказывает мне сердце. Народ тал Кирте обладает множеством несравненных достоинств, но у нас имеются и недостатки. Главнейший из них — мы не действуем сами, а реагируем на чужие действия. Да и то после долгих обсуждений, испрашивания совета у предков и небесных знамений. Наши враги ничего подобного не делают: они действуют! Таков и Тесей. Он самый деятельный из всех наших недругов. Он не только постоянно строит козни и вынашивает коварные планы, но и стремится воплотить их в жизнь. Нам, тал Кирте, есть чему поучиться у врагов. Например, стоит позаимствовать у них умение повиноваться вождю, использующему не только силу, но и хитрость, вождю, чья железная воля ведёт народ от победы к победе. Когда мы девочками играли в войну, разве мы воспринимали себя как кротких ланей? Нет, как львиц! Но я бы предпочла иметь войско из оленей под командованием льва, чем львиную рать под началом лани!

Тут Элевтера умолкла, почувствовав что её пламенная речь огорчила старейшин, ибо они истолковали её как посягательство на расширение полномочий, а возможно, и на абсолютную власть для себя одной. Почувствовав это, Элевтера умерила свой пыл и заговорила спокойнее:

— Так вот, сёстры, что я предлагаю, внимая голосу своего сердца. Поскольку моего опыта и способностей недостаточно для полноценного исполнения обязанностей военной царицы, позвольте мне разделить этот пост с Ипполитой. Пусть вместо мирной и военной цариц, наделённых разными полномочиями, у нас будут две равноправные предводительницы. Должность же мирной царицы надлежит упразднить. Таким образом, почтеннейшая, — здесь Элевтера обратилась к первенствующей на Совете напрямую, — твоя мудрость, твой опыт, твоя прозорливость смогут, соединившись с моей энергией и страстью, послужить свободному народу наилучшим образом. Может быть, из нас двоих и получится некая замена Антиопе. Во всяком случае, мы сумеем заменить её на то время, пока силой оружия не отобьём у наших врагов и не вернём домой.

Это предложение было встречено одобрением, и Элевтера, воодушевлённая первым успехом, продолжила речь, призывая к походу на скифов Железных гор и их союзников, причём не в одиночку, но в согласии с другими народами, которые ненавидят Боргеса и желают его падения.

— Это повелось со времён Геракла. Давайте свершим это теперь, пока мы ещё сильны и дух наш высок, ибо наши враги понимают только язык оружия.

Высказывались и другие члены Совета. Некоторые поддержали предложенный Элевтерой курс на войну, другие рекомендовали проявить сдержанность. Мирной царице был тогда шестьдесят один год, её волосы цвета железа ниспадали косой до пояса. Именно её слово, как слово самой старшей в Совете, имело наибольший вес. Никакое решение не могло быть принято против её воли, тогда как одобренное Ипполитой предложение почти наверняка одобрялось и большинством остальных.

На сей раз Ипполита предпочла высказаться не словами, но знаками. Она указала на Элевтеру:

— Я слежу за нашей сестрой, чьё имя означает Свобода, с самого её детства, с тех пор, когда она ещё умещалась в чаше курильницы. И всегда сердце говорило мне: эта дева, как ни одна другая из её поколения, радеет о чести, ставя её превыше любви, счастья и самой жизни. Ей нет равных на бранном поле, она никогда не склонится перед чужой волей и навечно останется вернейшей поборницей достоинства и блага свободного народа.

По мере того как говорили руки Ипполиты, старейшины кивали, признавая справедливость сказанного. Элевтера сидела неподвижно, с непроницаемым, как камень, лицом.

— Тем не менее, — продолжила Ипполита знаками, — я обнаружила, что нашей сестре недостаёт умеренности и умения владеть собой, она легко поддаётся гневу, своевольна, упряма и вспыльчива. Как жеребёнок, она бросается в галоп и грызёт удила на каждом шагу. В мирное время за ней необходим пригляд, в противном случае столь пылкая натура может подвигнуть народ на опрометчивую авантюру.

Потом Ипполита перешла на слова.

— Однако сейчас время отнюдь не мирное.

Старая царица встала, сняла с шеи вороново крыло, знак сана жрицы Ареса, и, подойдя к Элевтере, закрепила этот талисман у той на шее. Со слезами на глазах молодая женщина преклонила колени перед многоопытной и мудрой предводительницей.

— Я поддерживаю твоё назначение военной царицей, дитя, — молвила Ипполита, — и принимаю предложение совместного командования. Возьми это вороново крыло в знак того, что мы становимся не мирным народом, но воинским сообществом.

Возложив руку на голову Элевтеры, она воздела другую ладонью вверх и возгласила:

— Я благодарю тебя, Арес, бог войны и прародитель нашего племени, и тебя, Великая Мать, Геката Тёмная Луна, Чёрная Персефона, и всех владык и предков, оберегающих свободный народ, за то, что в час испытания вы даровали ему столь достойную заступницу!

Совет выразил единодушное одобрение, после чего обе командующие уселись рядом, причём посох остался у Ипполиты. Долгое время старейшины обмахивались, выдыхали дым и хранили молчание. Наконец Ипполита выпрямилась и продолжила речь:

— Воительницы нового поколения, — обратилась она к Элевтере и соратницам. — Я одобряю ваш военный план с одной оговоркой: он недостаточно масштабен. Война — война опережающая — необходима. Но нам недостаточно развернуть боевые действия вдоль границ, чтобы сбить гонор с соседей-конокрадов. Нет, тал Кирте должны нанести смертельный удар по тому государству и тому монарху, который поставил под угрозу само наше существование. Я имею в виду Тесея. Я имею в виду Афины.

Члены Совета разразились одобрительными возгласами.

— Отчасти именно моя глупость стала причиной нынешнего положения, — произнесла Ипполита, намекая на то, что некогда отдала свой пояс девственности Гераклу. — Пусть невольно, я всё же стала виновницей последовавшего за этим избиения защитниц тал Кирте. Из-за излишней уступчивости, проявленной мною два десятилетия назад, эллины возомнили себя великими героями и чуть ли не богами, которые вправе навязывать свой уклад кому угодно. Я признаю за собой эту ошибку и прошу разрешения попытаться хоть в какой-то мере исправить её последствия. Да овладеет нами священный гнев, как должно было случиться тогда! Да пребудет с нами Арес, коего следовало призвать тогда! Да разразится война, которую следовало начать тогда! На Афины! Давайте затравим и прикончим зверя в его же логове!

— Ай-я! Ай-я! — зазвучали восторженные восклицания членов Совета.

Воодушевление охватило всех, даже самых трезвых и умеренных старейшин.

За стенами шатра к тому времени уже во множестве собрались воительницы, и, когда глашатаи сообщили им решение Совета, к небу вознёсся оглушительный рёв.

Поднявшись и увлекая за собой старейшин, обе царицы появились под тёмной луной, каковая являет собой лик Гекаты Перепутья, владычествующей над дорогой в Аид. Поднявшись на помост, Ипполита рассказала о ходе совещания и выработанных планах, вызвав новую волну одобрения. На глазах Элевтеры брошенная ею искра разгоралась, превращаясь в настоящий пожар.

— Что касается кочевых племён, возглавляемых мужчинами, — продолжила Ипполита, — то я предлагаю не только не начинать с ними войну, но, напротив, привлечь их к участию в нашем общем деле. Я сама поведу переговоры с массагетами и тиссагетами, таврами, меотами, гагарами, мезами, карами и каппадокийцами. Я свяжусь с колхами, халибами, иссидонами, фригийцами, ликийцами, троянцами, дарданами, сайями, андрофагами, горными армянами, моссуноками, траллами, стримонами, фракийцами, царскими скифами и скифами Медной реки. Ручаюсь, все они откликнутся на мой призыв в расчёте на возможность обогатиться добычей и славой. Ручаюсь, даже скифы Железных гор будут сражаться на нашей стороне. Они пронесутся по равнинам, как степной пожар!

Воительницы выразили свой восторг и согласие вознёсшимися к лику Тёмной Луны криками «Антиопа! Антиопа!».

Чтобы сплотить союз и собрать войска, потребовалось время, и вот спустя два года союзные силы сосредоточились на берегу скованного льдом Боспора Киммерийского, приготовившись к выступлению. Орда в двести тысяч человек приблизилась к полосе льдов, пригнанных в пролив ураганными ветрами из Великой Скифии. Обычай требовал, чтобы переправа началась по свершении ночного жертвоприношения Кибеле и Азии, но возбуждённых юных воительниц и особенно конные отряды племён Лисьей реки было не удержать.

Они устремились на ледовое поле, развлекаясь «макронессой» — конной игрой с обёрнутым в бычью шкуру черепом. Всадницы отбирали его друг у друга, перекидывали из рук в руки. Они предавались этой лихой забаве, пока не добрались до противоположного берега. Основные силы дожидались у кромки льдов. Я сидела на Рассвете, держа в поводу Сучка и Дрозда. Первый был навьючен постельными принадлежностями, доспехами и запасным оружием, а грудь его, для защиты от студёных ветров, покрывала попона из медвежьей шкуры. Дрозд был защищён попоной из лосиной кожи и собольего меха, поверх которой находилась вьючная рама с нагруженными на неё мешками с сушёным овсом и рожью, одеялами, кольями и верёвками, а также бычьими и козлиными шкурами, которыми предстояло спасать животных от лютого холода по ночам.

Оба коня, как и Рассвет, имели наголовья, оберегавшие глаза от слепящего блеска снега и нанесённого ветром льда. Заготовленное впрок мелко порубленное мясо было упаковано в надёжно запечатанные мешки из барсучьих кишок.

Я сидела в седле из волчьей шкуры; щит в форме полумесяца висел позади левого бедра. На щите красовался мой боевой тотем, сработанный из золота в обрамлении из слоновой кости, — Селена Ясная Луна. Вокруг него помещались талисманы, амулеты и памятные знаки, отмечавшие каждую вылазку, каждый бой, в каких мне довелось участвовать, и являвшие собой, таким образом, вехи моей жизни — с того самого момента, как мне было позволено выступить против врага. Их магическая сила призвана оберегать меня от опасности и помочь стяжать ещё большую славу. В соответствии с обычаями тал Кирте ни один из этих оберегов не был ни изготовлен мною, ни куплен. Все они представляли собой боевые трофеи либо подарки возлюбленных и подруг. Такие же, какие преподносила им я.

На правом боку Рассвета висел колчан с луком и стрелами, выполненный из оленьей кожи, с клапанами из лисьего меха, расшитый иглами дикобраза и украшенный лентами из горностаевого меха. В колчане у меня имелось двадцать семь превосходных стрел, а ещё сорок таких же, запасных, были навьючены на Сучка. Каждую стрелу с идеально прямым древком я изготовила собственными руками.

Мой лук, имевший в длину три локтя, состоял из рога и ясеня, а покрытое шкурой вепря место для хвата окаймляла отделка из янтаря и гагата.

Древко смертоносного копья украшали шесть ястребиных перьев в память о боевых подругах, ушедших в иной мир. Висевшая у меня за спиной торба из оленьей кожи была расписана символическими знаками, а семь прикреплённых к ней скальпов трепыхались на ветру, как кисточки.

Мои крепкие сапоги из бычьей кожи были огнеупорными. Штаны из волчьей шкуры с мехом внутрь я утеплила ноговицами из оленьей кожи. Вдоль швов тянулись полоски меха с вплетёнными в них двумя десятками оберегов из серебра и электра. Все они представляли собой изображения богов и героинь, попечению коих вручала я мою душу. Моя талия была семь раз обёрнута «звёздным поясом», подарком Элевтеры, грудь прикрывала подбитая лисьим мехом толстая шерстяная безрукавка, поверх которой я надела непромокаемый полушубок из медвежьей шкуры с капюшоном, отороченным мехом белой куницы.

Перекинутая через правое плечо шкура чёрной пантеры с головой свисала на спину. В её складке имелся карман, в котором я держала тряпицы для женских надобностей. Голову мою покрывала подбитая бобровым мехом шапка-ушанка из оленьей кожи с плетённой из конского волоса маской для лица, чтобы уберегаться от стужи и снежной слепоты.

Мой боевой топор не висел, как у других, за спиной, но лежал поперёк колен в чехле из шкуры антилопы.

Мороз сделал Рассвета таким косматым, что оба кулака по запястье утопали в его шерсти, и я, вцепившись в неё, наверное, могла бы висеть на боку моего коня на полном скаку.

Рядом со мной стояли другие воительницы. Небеса не могли не дивиться численности, великолепию и горделивости этого невиданного ранее войска.

Планом Элевтеры и Ипполиты предусматривалось оставить треть наших сестёр дома для охраны стад и становищ, но то была нелёгкая задача. И бойцы, и ветераны, и юные ученицы тысячами присоединялись к походным отрядам, и прогнать их не имелось ни малейшей возможности. Я была там, когда кланы Титании выстроились перед проливом. Не дожидаясь приказа, они подожгли факелами свои палатки и кибитки, приняв твёрдое решение избавиться от всего, что не было необходимо в походе. Сей благородный порыв поддержали кланы Ликастеи, после чего их примеру последовали не только остальные тал Кирте, но некоторые из массагетов, скифов, тавров и кавказских горцев. Когда клубы дыма взметнулись к небу, войско единым духом затянуло гимн Аресу Мужеубийце.

Победа или смерть! Победа или смерть! Нет иного исхода! Победа или смерть!

Столь великие богатства, обратясь в дым, возносились к небу, что иные из прибившихся к войску купцов, не в силах этого вынести, метались между шатрами в тщетных попытках спасти самое ценное. Воительницы покатывались со смеху, отовсюду слышались ехидные восклицания. Торговцы ныряли в огонь и выскакивали обратно в дымящихся плащах, с опалёнными бородами, торжествующе ухватив медную кастрюлю с длинной ручкой или запачканный сажей мезский ковёр.

Но тут зазвучал рог, и первые кони ступили на ледовое поле. В авангарде двигался созданный по приказу Ипполиты «отряд Антиопы», перед которым вели Хлебокрада в боевой сбруе, но с пустым седлом. Предполагалось, что, когда этот отряд выстроится под стенами Афин, наша царица, вняв призыву соотечественниц, спустится, воссядет на своего скакуна и сама поведёт нас в бой.

Я заняла место в боевых порядках нашего племени, Ликастеи, между Стратоникой и моей сестрой Хрисой.

Никогда прежде моему сердцу не было так тесно в груди. Мне даже пришлось вцепиться обеими руками в конскую шкуру, чтобы не потерять сознание. Взгляд мой выискал находившуюся во главе походной колонны Элевтеру. Конечно, она была права: тал Кирте слишком долго не воевали по-настоящему, а ведь мы, дочери Ареса, сотворены именно для войны. «Жить в мире — значит изменить себе, так давайте же вернёмся на стезю величия!»

Грянули боевые кличи, и войско двинулось через лёд. Перед моим мысленным взором промелькнул образ Дамона, но я изгнала его из своих дум с ненавистью и презрением. Кто он такой для меня, если не демон (о чём говорит и его имя!), опутавший своими чарами моё сердце, чтобы я отступилась от своего народа! Пусть же он падёт под моей секирой, а его нечистую душу заберёт Тартар!

Шеренга за шеренгой двигалось войско через замерзший пролив, и любая из нас, посмотрев налево и направо, преисполнялась немыслимой гордости от осознания себя частицей столь великой и грозной силы. Я глянула на Стратонику — она плакала. Это удивило меня, но я промолчала. Лишь на том берегу, когда наше и без того немалое войско возросло ещё больше, соединясь с ордами тавров северной степи, рифейцев и скифов Железных гор, я приблизилась к Стратонике и спросила:

— Сестра, почему у тебя полились слёзы, когда войско ступило на лёд?

Хриса, державшаяся по другую сторону от нашей подруги, услышав мой вопрос, подъехала поближе. Она тоже хотела услышать ответ.

Обведя жестом приморскую равнину, покрытую несчётными ратями, Стратоника сказала:

— Несравненное величие наших сил, равно как и дерзновенность задуманного нами похода породили у меня мысль о том, что ни одна из тал Кирте не вернётся сюда такой, какова она сейчас. Даже если небеса и даруют нам победу, той жизни, которую мы знали, пришёл конец.

Я похолодела. Да и на сестру мою, похоже, слова Стратоники произвели такое же воздействие. Некоторое время мы ехали молча. Потом Хриса горделиво выпрямилась на ледяном ветру и заявила:

— Пусть же Аид заберёт меня в сражении под вражескими стенами, ибо никакая другая жизнь, кроме той, которую я знаю и люблю, мне не нужна!

Книга седьмая

АФИНЫ

Глава 22

НАШЕСТВИЕ

РАССКАЗ ДАМОНА

Первыми в Аттику вторглись племена фракийцев Лисьей реки, численностью около трёх сотен. Поджигая усадьбы, они пронеслись по Афидне и Гекале и обогнули предгорья Парнета, разорив Пеониды и другие незащищённые города и деревни. В то же самое время отряды синдиков и аланов, ударив со стороны Фив, перевалили через Киферон близ Элевтер и Ойно и прорвались через ущелье Парнет-Эгалы к Ахарнам. Случилось это тринадцатого мунихиона[12], через два года и семь месяцев после того, как корабли Тесея были вынуждены покинуть стоянку у Курганного города, увозя домой Антиопу как невесту нашего царя.

Принимая во внимание огромность сил, обрушившихся на нас, следовало предположить, что мы давно и упорно готовились к обороне. Ведь собрать подобное войско скрытно, так, чтобы слухи об этом не просочились к противнику, решительно невозможно. Но если кто-то считает, будто все эти два года в Афинах не жалели усилий, дабы подготовить город и государство к неминуемому вторжению, то он заблуждается. Напротив, сотни сообщений и донесений о готовящемся в Амазонии походе с участием всех степных народов отметались нами как вздорные выдумки. Каждый новый корабль приносил всё более тревожные вести, однако афиняне упорно считали их не более чем страшными сказками, вымыслом, пригодным для того, чтобы пугать непослушных детей. Сам невиданный размах замышлявшейся против нас войны являлся в наших глазах первейшим доводом в пользу недостоверности поступавших сведений.

И вправду, кто мог поверить, что племена диких степных кочевников, постоянно враждующие между собой, способны забыть раздоры и распри, объединиться и, бросив родные края, посреди зимы, в лютый холод отправиться в трёхмесячный поход через враждебные территории в землю, находившуюся, по их представлениям, на краю света? И всё это — ради того, чтобы вернуть домой одну-единственную женщину, сбежавшую с возлюбленным? Такого просто не может быть!

Разумеется, друзья мои, я предвижу следующий вопрос. Действительно, донесениям из таких мест, как Херсонес, находящийся в двенадцати тысячах миль от Афин, и даже из Фракии, расположенной в четырёх тысячах стадиев, можно было и не доверять ввиду их чрезвычайной отдалённости. Но ведь амазонки в состоянии проделывать по восемьсот стадиев в день! Неужто наши союзники в Фессалии и в Фивах не предупредили власти Афин о грозящей опасности?

Я отвечу на это так. Эллинский стратег, наверное, попридержал бы передовые отряды до сбора основных сил, но амазонки и скифы вели войну по-другому. Едва их первые конные патрули добрались до границы, как началась свирепая вакханалия грабежей. Удержать степную вольницу не могли никакие приказы: дикие всадники прибирали к рукам всё имевшее хоть какую-то ценность, а остальное предавали огню.

Почему, например, фиванцы не предупредили нас о наступлении? Очень просто: основные силы врага ещё не добрались до Фив, а конные шайки уже ушли далеко вперёд. И то сказать, стоило ли тратить время и силы на штурм обнесённого каменными стенами города? Куда проще оставить его в тылу, заставить сдаться, уморив голодом, или взять и разорить на обратном пути!

На второй день из города выступила афинская кавалерия, если можно так назвать наспех собранный отряд ополченцев, составленный в значительной степени из знатных бахвалов, больше привычных красоваться, а не воевать. Мы с Филиппом выехали вдвоём, сами по себе. В тот же день нам удалось увидеть несколько небольших отрядов кочевников. Первыми появились уроженцы Кавказа, ближе к вечеру — выходцы из Великой Скифии. Мы с братом пустились наутёк, хотя, по правде сказать, нами грабители совершенно не заинтересовались. Всё их внимание было сосредоточено на сельских усадьбах, где можно было поживиться скотом и скарбом. Шайки состязались в удальстве и жестокости — жгли и разоряли окрестности под хохот и улюлюканье своих товарищей. При этом одни старались опередить других и, покончив поскорее с одной деревней, мчались разорять следующую.

Опасность была нешуточной, ибо численность противников и поразительная скорость нападения привели к тому, что степняки стали хозяевами окрестностей прежде, чем власти успели предупредить сельское население об опасности. Теперь нашим соотечественникам приходилось бежать в Афины, причём не по безопасным дорогам, а по территории, где уже вовсю хозяйничал враг.

Однако сложность заключалась не только в этом. Крестьяне не желали покидать свои дома. Вы, друзья мои, хорошо знаете, что за народ крестьяне Северной Аттики, возделывающие мотыгой каменистую почву, пасущие коз да промышляющие зайцев. Они прижимисты, упорны и настолько привязаны к своей земле, что легче сдвинуть с места Олимп, чем такого упрямца. День-деньской мы с Филиппом носились от усадьбы к усадьбе, предостерегая насчёт скифов, но многие хозяева предпочитали укрепить свои дома и засесть там со всеми домочадцами, чтобы отразить налёт грабителей или умереть. По части упрямства эти неотёсанные мужланы превзойдут любого мула.

Какие только доводы не приводили мы с Филиппом, ссылаясь и на Тесея, и на всех местных богов и героев! Без толку. Крестьяне вознамерились защищать свои грядки с чесноком и луком до последнего вздоха, видимо надеясь отразить нападение вооружённых до зубов воинов степей с помощью лопат, мясных крючьев, а то и голыми руками.

Когда к закату мы добрались до усадьбы моего брата, оказалось, что нас опередили. Налётчики, скифы Медной реки, подчистили там всё вплоть до голого камня, оскальпировали двух попавшихся им в руки работников, а невесту Элиаса бросили в высохший колодец и ради забавы швырялись в неё камнями, пока им это не надоело. К счастью, с ней всё обошлось: порезы и синяки не в счёт.

На рассвете второго дня мы увидели амазонок. То были не знакомые нам племена Ликастеи и Фемискиры, но Кадисия и Титания. Они пронеслись на юг, то ли к городу, то ли к Южным перевалам. В Ахарнах, где мы пытались организовать из мелких арендаторов боеспособные отряды, орудовали в основном не они, а скифы.

Теперь местные жители поняли, что пришла настоящая беда, однако ими овладела новая дурь. Они ни в какую не желали уходить в город с его непонятными для них нововведениями, а вместо этого предпочитали укрываться в укреплённых имениях крупных землевладельцев.

Медлительность, неповоротливость и упрямство обошлись сельским жителям очень дорого: их дома превратились в смертельные ловушки, а беженцев скифы перехватывали и истребляли на дорогах, учиняя над ними зверские расправы. Черепа насаживали на колья, содранную кожу прибивали к деревьям. Те несчастные, которые надеялись спрятаться в погребах или амбарах, быстро убеждались в том, что скифов таким нехитрым способом не провести. Захватчики рьяно обшаривали все закоулки и вылавливали всех, кто надеялся отсидеться. Достаточно было выудить одного, и он, подвергнутый пыткам, выдавал всех остальных, хотя самого его это, разумеется, не спасало. Мы встречали людей, оскальпированных заживо или выпотрошенных и брошенных умирать с вывалившимися кишками.

Скиф не удовлетворится тем, что сорвёт с пальца кольцо или даже отрубит палец: дабы завладеть кольцом, он отсечёт руку по плечо, а ради серьги из уха отрубит голову. Трупы несчастных кочевники бросают бродячим псам, во множестве сопровождающим свирепые шайки. Не стоит пытаться обмануть грабителей, спрятав драгоценности в заднице или, как пробуют некоторые женщины, в иных интимных местах. Добром это не закончится.

Что касается меня, то главной моей заботой было спасение отца и его домочадцев. Эти стариканы — мастера прятаться, а по упрямству им и вовсе нет равных. Мне пришлось связать его по рукам и ногам и, не обращая внимания на яростную брань, затащить на колесницу. Потом я взялся за моих дядюшек и их людей, на которых, по крайней мере, оказали определённое воздействие если не мои доводы, то вид соседских амбаров, подожжённых фракийцами.

Сам я особых ценностей за городом не имел и из личного имущества больше всего переживал за жеребёнка по кличке Ковыляка, которого надеялся подготовить к скачкам с помощью превосходных наездниц из соседней усадьбы, двенадцатилетних сестёр Гайи и Майи. Посадив Гайю на Ковыляку, а её сестру — на другую лошадь, я велел им скакать в город. Но у холма Каменного Дуба, как сообщили мне впоследствии, девочки наткнулись на амазонок и, завидев этих воительниц с расстояния в два стадия, позабыли обо всех своих обещаниях. Они помчались прямо к воительницам. Амазонки приняли их радушно, как принимали десятки и сотни других девушек, поддавшихся их грозному очарованию. Для своей земли, своих богов и своих родичей эти девы были потеряны.

Война ужасна всегда, но подобная война ужасна вдвойне. Население пребывало в состоянии паники, ибо, помимо силы и жестокости врага, их устрашали «лисса» и «аутера» нападавших, тот боевой экстаз, который не только делал амазонок несравненными воительницами, но и воздействовал на наших дочерей и жён, как зов луны на лунатиков. Мужчины не находили себе места, детишки, чувствуя неладное, плакали ночи напролёт.

В последующие три дня никто не сомкнул глаз. Гонцы, объезжавшие округу, валились из седел от изнеможения, но, едва придя в себя, мчались дальше. Люди вооружались для защиты города. То была не настоящая армия, а всего лишь ополчение, собранное из лавочников, ремесленников, виноделов да окрестных крестьян. Иные не имели другого оружия, кроме вил да серпов. Лишь знатных мужей, умевших ездить верхом и сражаться, можно было назвать воинами, однако как раз их не удавалось удержать в строю. Чем серьёзнее становилась угроза, тем сильнее порывались они защищать не город, пропади он пропадом, а собственную крепость. Даже те отпрыски благородных семей, которые считались друзьями и верными соратниками Тесея, в первую очередь беспокоились о своих владениях и оставшихся там родных и близких.

В конечном счёте для обороны Афин удалось найти всего полторы тысячи конных воинов. Мы с Филиппом присоединились к ним на третий день. Тесей вывел этот отряд, состоявший из хорошо вооружённых и дисциплинированных бойцов, за городские стены — навстречу приближающемуся врагу. Как скоро выяснилось, в конном бою мы не являлись для амазонок достойными соперниками.