Кровь ацтека. Том 2. Наследник

Звездоскоп доказывает теорию Коперника. Церковь настолько боится звездоскопа, что один кардинал, когда Галилео предложил ему заглянуть в него, даже отказался сделать это из опасения узреть Божий лик.

   — Что там насчёт Божьего лика?

Прозвучи рядом мушкетный выстрел, мы и то не испугались бы. На пороге библиотеки стояла Изабелла.

Дон Хулио пришёл в себя первым.

   — Ничего, моя дорогая, мы просто беседуем о философии и религии.

   — А это что такое? — Она указала на звездоскоп. — Похоже на маленькую пушку.

   — Это просто измерительное устройство. Он помогает мне чертить карты.

И дон Хулио накинул ткань на звездоскоп.

   — Как ты знаешь, я не могу посетить с тобой гасиенду Велеса, вместо меня тебя будет сопровождать Кристо.

Как ни странно, Изабелла не бросила на меня презрительный взгляд, а лишь указала веером и промолвила:

   — Ты одеваешься как мужлан. Если уж во время завтрашней поездки мне придётся терпеть твоё общество, так соизволь одеться так, как если бы ты ехал на бал в Испании, а не на захолустный сельский праздник.

После того как она вышла, дон Хулио покачал головой.

   — Да, Изабелла любит повелевать. Но она права. Ты одеваешься как vaquero. Я распоряжусь, чтобы тебе подобрали гардероб кабальеро.

Дорога к гасиенде Велеса была всего лишь сельской тропой, по которой редко проезжали кареты. Мы с доньей Изабеллой тряслись и подскакивали внутри экипажа, колёса которого сосчитали на дороге все рытвины и колдобины. Внутри кареты было душно и пыльно, и донья прижимала к лицу букетик.

Первые два часа мы почти не разговаривали. Чтобы добраться до другой гасиенды засветло, пришлось выехать очень рано, и Изабелла спала.

Камердинер дона Хулио действительно сделал из меня кабальеро, по крайней мере внешне. Он подстриг мне волосы, убрав их с плеч, так что теперь они доходили примерно до подбородка, и завил концы. Белая полотняная сорочка с пышными присборенными рукавами; дублет цвета красного вина с прорезями, сквозь которые была видна белая рубашка; короткая накидка в тон дублету; короткие чёрные венецианские штаны грушевидной формы, широкие, почти топорщившиеся на бёдрах и сужавшиеся к коленям; чёрные шёлковые чулки и туфли с круглыми носами, украшенные бантиками... это был довольно скромный наряд, но уличному lépero он казался одеянием щёголя. Камердинер не позволил мне взять с собой тяжёлую шпагу, и вместо этого я был вынужден довольствоваться изящной рапирой, которая годилась разве на то, чтобы отсечь голову лягушке.

Изабелла никак не высказалась насчёт моего наряда, а когда наконец проснулась и вынуждена была обратить внимание на моё присутствие, то оглядела меня всего сверху донизу — начиная со страусовых перьев, украшавших шляпу, и до шёлковых бантиков на туфлях, после чего неожиданно спросила:

   — Тебе понравилось подсматривать за мной, когда я была в ванне?

Я залился краской и стал краснее, чем мой дублет.

   — Но... но... но я не...

Она отмахнулась от моего лепета.

   — Расскажи мне лучше о своих родителях. От чего умерли?

Я пересказал тщательно состряпанную историю о том, что осиротел ещё совсем ребёнком, в возрасте трёх лет, когда моих родителей унесла чума.

   — А какой дом был у твоих родителей? Большой? Тебе ничего не досталось в наследство?

Донья Изабелла расспрашивала меня вовсе не из подозрения, а от скуки, но, хотя я как lépero был горазд на выдумки, желания рисковать слишком многим ради поддержания светской беседы у меня не было.

   — Моя семья не была столь известной, как ваша, донья. И образ жизни у нас был не такой изысканный, какой ведёте вы в славном городе Мехико. Расскажите мне об этом городе. Правда ли, что по главным улицам там могут одновременно, бок о бок, проехать восемь экипажей?

Последовал неудержимый поток слов — Изабелла взахлёб рассказывала о своей жизни, нарядах, приёмах, о своём великолепном доме. Отвлечь её от расспросов о моём прошлом оказалась совсем нетрудно, ибо Изабелла гораздо больше любила рассказывать о себе, чем слушать о других. Несмотря на её королевские замашки и претензии на роль знатной дамы, из сплетен слуг я знал, что её отец был мелким купцом, а положением в обществе и богатством она была обязана исключительно удачному замужеству.

Однако от этой женщины всегда следовало ожидать сюрпризов. Неожиданные вопросы или замечания порой слетали с её языка без предупреждения.

   — Расскажи мне о той маленькой пушке, с помощью которой можно увидеть небо, — вдруг потребовала Изабелла.

   — Это не пушка. Это звездоскоп, инструмент для изучения неба.

   — А почему Хулио прячет его?

   — Потому что звездоскоп запрещён церковью и можно вляпаться в большие неприятности, если узнают инквизиторы. — Я начал рассказывать своей спутнице о том, как Галилео увидел луны Юпитера, и о кардинале, который отказался смотреть в трубу, побоявшись узреть Божий лик.

Больше о звездоскопе донья Изабелла не расспрашивала и вскоре опять погрузилась в дрёму. И тут у меня возникли опасения: правильно ли я поступил, рассказав ей об этом инструменте? Дон Хулио вполне мог сделать это сам, но ведь не захотел. Несколько дней тому назад, ещё до того, как он показал мне звездоскоп, был весьма показательный случай в библиотеке. Один книжный шкаф был обычно закрыт на ключ, но дон Хулио заходил туда ранее и оставил его незапертым.

В шкафу находились книги, которые числились в Index librorum prohibitorium — Списке произведений, запрещённых святой инквизицией. Это были вовсе не скандальные сочинения, а научные труды, исследования по медицине и истории, которые церковь, в отличие от людей учёных, находила еретическими или богохульными.

Дон Хулио как раз показывал мне научный труд, запрещённый по той причине, что он был написан английским протестантом, когда мы обнаружили, что Изабелла подслушивает. В тот раз у моего наставника тоже была возможность вовлечь супругу в дискуссию или рассказать ей о содержимом книжного шкафа, но он этого не сделал.

Некоторое время поколебавшись, я отбросил все страхи и сомнения. В конце концов, Изабелла ведь дону Хулио не чужой человек, а верная жена.

76

Гасиенда Велеса и его хозяйский дом оказались ещё больше, чем у дона Хулио. На взгляд lépero, этот дом был настоящим дворцом. По дороге Изабелла рассказала мне, что владелец гасиенды, дон Диего Велес ди Малдонато, был очень важным gachupin в Новой Испании.

   — Поговаривают, что со временем он станет вице-королём, — сказала она.

В тот день самого дона Диего на гасиенде не было, но Изабелла заверила меня, что часто общалась с ним в Мехико. Похоже, что общению с выдающимися людьми она придавала большое значение.

   — Там будут семьи с двух других соседних гасиенд, — объясняла Изабелла. — Гостей созывает управляющий дона Диего, но, поверь мне, ты можешь многому научиться, просто сидя у его ног и слушая его. О, этот человек не просто управляющий дона Диего, он также блестящий коммерсант и помимо всего прочего считается лучшим фехтовальщиком Новой Испании.

Мы подъехали к большому дому дона Диего ближе к вечеру. Как только карета остановилась, нас встретили несколько женщин (все, как и Изабелла, владелицы гасиенд, где бывали только наездами) с дочерями. Вслед за ними шли их мужья.

Я устал, весь покрылся пылью, от долгой дороги у меня затекли ноги, и, когда меня начали представлять дону такому-то и донье такой-то, ни одно из имён не отложилось у меня в памяти. Большую часть пути Изабелла пребывала в сонном состоянии, но оживилась, как только экипаж остановился перед домом.

Она без особого энтузиазма представила меня как молодого кузена дона Хулио, дав, хоть и исподволь, понять, что вовсе не рада появлению в доме ещё одного бедного родственника. Стоило лишь Изабелле намекнуть на мои плачевные обстоятельства, как любезное внимание со стороны матерей моментально сменилось хмурыми взглядами, а улыбки их дочерей стали холодными, словно плоть лягушки. В который уже раз она заставила меня почувствовать себя ничтожеством.

Ах, донья Изабелла — что это была за женщина! Неудивительно, что дон Хулио поддался её чарам, даром что теперь старался держаться от супруги как можно дальше. Матео утверждал, что некоторые женщины похожи на ядовитых пауков чёрная вдова — у них тоже очень красивое брюшко, но они безжалостно пожирают своих самцов. А Изабелла была воистину великая мастерица плести паутину.

Правда, я совершенно не огорчился, тогда как настоящий бедный родственник на моём месте наверняка почувствовал бы себя задетым: в душе я смеялся над тем, что столь важную даму сопровождал leper о. Однако веселье моё моментально испарилось, когда я услышал голос из прошлого:

— Рад встрече с тобой, Изабелла.

Для некоторых из нас дорога жизни извилиста: она петляет среди опасных утёсов и отвесных скал, а внизу поджидают острые камни.

Христианская церковь внушает, что в жизни у нас есть выбор, но порой мне приходит в голову, что, может быть, правы были древние греки, которые верили в существование игривых — а порой и злобных — богов и богинь, плетущих нить нашей жизни и вносящих в неё сумятицу и хаос.

Как иначе можно объяснить то, что пять лет тому назад я бежал от моего врага, благополучно скрылся от его кинжала и его убийц, однако в конце концов оказался с ним в одном доме?

— Кузен дона Хулио. — Изабелла представила меня с таким пренебрежением, что Рамон де Альва, человек, который лишил жизни отца Антонио, едва ли глянул в мою сторону. Изабелла так и не узнала, как я был ей за это благодарен.

Нам предоставили время освежить свою одежду и тело перед ужином. Должно быть, известие о моём скудном материальном положении успело разнестись и среди слуг, потому что комната, которую мне отвели, оказалась сущей каморкой, меньше гардеробной настоящего кабальеро. В комнатке было темно, тесно и нестерпимо душно, вдобавок она пропахла запахами располагавшейся внизу конюшни.

Я уселся на кровати, опустив голову на колени, и призадумался о своей судьбе. Узнал бы меня Рамон де Альва, если бы я посмотрел ему прямо в глаза? Внутренний голос подсказывал мне, что нет. Я стал старше на пять лет, причём то были важные годы, когда отрок мужает и изменяется особенно сильно. Я отпустил бороду. Меня представили испанцем, и я был одет как испанский кабальеро, а не как уличный мальчуган-lépero.

Шансы на то, что враг меня узнает, были совсем невелики. Однако остававшаяся ничтожная возможность заставляла трепетать моё сердце. Самое лучшее для меня — это держаться от Рамона подальше.

Как я уже понял, все гости были городскими друзьями Изабеллы, приехавшими на свои гасиенды с ежегодным визитом. Нам предстояло пробыть здесь только ночь и пуститься в обратный путь рано поутру, чтобы поспеть домой до наступления темноты. Мне всего-то и надо, что продержаться в тени те несколько часов, которые будет продолжаться ужин. Поменьше пить и воздерживаться от болтовни.

Не пойти на ужин вовсе означало наверняка избежать встречи с Рамоном де Альвой, а стало быть, и вероятности того, что он меня всё-таки узнает и изрубит мечом прямо на глазах у гостей. Тут же у меня в голове созрел план.

Скажу-ка я, что мне нездоровится, мол, прихворнул с дороги и присутствовать на ужине не смогу.

Я послал к донье Изабелле слугу с извинениями, сообщением о том, что у меня расстроился желудок, и просьбой разрешить мне остаться у себя в комнате. Конечно, если сеньора будет настаивать, велел я передать слуге, я отправлюсь на ужин.

Слуга вернулся через несколько минут с ответом от Изабеллы. Она обойдётся без меня.

Я страшно проголодался и велел слуге принести мне тарелку с едой. Он посмотрел на меня с удивлением, и я пояснил, что, по словам моего доктора, такая желудочная болезнь, как у меня, лучше всего лечится именно сытной пищей, вот только принимать её нужно непременно лежа.

Рухнув на кровать, я возблагодарил святого Иеронима за то, что он не оставил меня своей милостью.

Я поклялся отомстить злодею Рамону, но сейчас для этого не подходящие время и место. Любое действие, которое я бы предпринял против него, отразилось бы на доне Хулио и Матео. И хотя мне очень хотелось сразить этого человека, пусть даже ценой собственной жизни, здравый смысл подсказывал мне, что, сделав это, я не отплатил бы добром моим друзьям и навлёк бы на них несчастье. Новая Испания велика, но испанцев на обширной территории проживает сравнительно не много. Рамон де Альва ещё появится в моей жизни. Так что лучше будет выждать время, пока не представится возможность отомстить, не навредив при этом тем, кто отнёсся ко мне с добротой.

Я заснул, вдыхая запах навоза и под звуки музыки, доносившейся из трапезной. Несколько часов спустя я проснулся в тёмной комнате и сел. Шум стих, видимо, ужин завершился. Посмотрев на луну, я решил, что уже перевалило за полночь.

Мне захотелось пить, и я вышел из комнаты в поисках воды, но ступал тихонько, стараясь не производить шума, не перебудить весь дом и не привлечь к себе внимание.

Ещё раньше я приметил колодец, находившийся в маленьком patio в стороне от главного внутреннего двора. Рядом с этим двориком поставили нашу карету. Наверняка этот колодец предназначался для конюшен, но мне в жизни доводилось пить и кое-что похуже воды, которой поят лошадей.

Я остановился у подножия лестницы, ведущей наружу из моей комнаты, жадно вдыхая прохладный ночной воздух. Стараясь ступать легонько, я углядел при свете луны колодец, зачерпнул из него воды и, после того как вволю напился, вылил то, что ещё оставалось в ведре, себе на голову.

Возвращаться в комнату и изнывать от пота мне не улыбалось — там было жарко и сыро, как в индейской парилке. Зато у меня имелась возможность скоротать ночь в нашей карете — воздух там чище, лучше, а сиденье немногим жёстче соломенной постели в комнате. Я залез в карету. Правда, чтобы уместиться на сиденье, мне пришлось скрючиться, но здесь, по крайней мере, можно было дышать.

Сон уже начал туманить мои мысли, когда я услышал чей-то шёпот и смех. Опасаясь выдать своё присутствие, я постарался не делать резких движений и, осторожно выпрямившись и сев, выглянул наружу.

Двое вышли в маленький внутренний дворик. Мои глаза приноровилось к темноте, и я узнал парочку почти мгновенно: то были Изабелла и Рамон де Альва.

Негодяй заключил женщину в объятия и поцеловал. Его губы скользнули вниз к её груди, и он раздвинул её корсаж, обнажив белую грудь, которую мне уже довелось однажды увидеть.

Этот человек обошёлся с Изабеллой, как с сукой в период течки: бросил на землю и стал срывать с неё одежду. Если бы я не видел, что супруга дона Хулио пришла с ним по доброй воле и что ей по вкусу такое грубое обращение, я бы схватил свой кинжал и бросился на Рамона, дабы не допустить насилия.

Её нижнее бельё было отброшено в сторону. Когда Рамон обнажил тёмный уголок между поблескивавшей белизной её бёдер, он спустил собственные штаны, упал на Изабеллу, засадив свой реnе ей между ног, они оба начали двигаться в такт, постанывая и тяжело дыша.

Я медленно отполз подальше, вздрагивая от скрипа пружин кареты, закрыл глаза и зажал ладонями уши, чтобы не слышать звуков их собачьей возни.

Душа моя истекала кровью. Мне было мучительно горько за дона Хулио. И за себя.

Что такого ужасного я сделал, что заставило этого злобного человека снова появиться в моей жизни?

На следующее утро вместо приглашения к завтраку я получил пригоршню тортилий с кухни, перекусил и отправился прогуляться по дому. В парадном зале моё внимание неожиданно привлёк портрет.

На картине была изображена девочка лет двенадцати, ещё не начавшая расцветать как девушка, но уже приблизившаяся к той грани, что отделяет ребёнка от формирующейся женщины.

Сомнений не было: я видел перед собой портрет той самой юной Елены, которая тайком провезла меня в карете из Веракруса. Глядя на картину, я вспомнил, что её старшие спутницы тогда в карете упоминали её дядю дона Диего.

Санта Мария! Неудивительно, что я встретил этого злодея Рамона де Альву. В карете ведь заходил разговор о том, что де Альва состоит на службе у её дяди.

Сходство девушки на портрете с моей спасительницей было слишком велико, ошибиться я не мог, но на всякий случай спросил у проходившего мимо слуги:

   — Эта девушка, она племянница дона Диего?

   — Да, сеньор. Она умерла от оспы.

Я вышел из дома и направился к карете со слезами на глазах. Если бы сейчас на пути мне попался де Альва, я бы бросился на него и всадил кинжал ему в горло. Хотя это было глупо, я винил де Альву и в смерти Елены. Поэтому теперь я считал, что он отнял у меня двух людей, которых я любил, и обесчестил третьего. Я снова поклялся себе, что настанет день, когда я отомщу ему, но так, чтобы это не повредило дону Хулио или Матео.

Теперь моё сердце знало, почему эта земля, названная Новой Испанией, была землёй трагедий и слёз в той же мере, что веселья и песен.

77

После того как Изабелла вернулась в город, дон Хулио отбыл с Матео на тайное задание, а я остался дома изнывать от скуки и зависти.