Помоги проекту - поделись книгой:
– Слава богу, – буркнул Юханссон.
– Ее мужа мы можем забыть, – продолжил Ярнебринг. – Слишком старый и вдобавок уже умер к тому времени. А как насчет детей и внуков?
– Проблема, – вздохнул Юханссон. – Ни у нее, ни у супруга, похоже, не было таковых.
– И даже на стороне, как говаривали в прежние времена?
– Нет, – сказал Юханссон. – Я не нашел никого, никаких внебрачных детей или внуков. Ни с ее, ни с его стороны. Речь наверняка шла о каком-то другом ее молодом знакомом мужского пола. О ком-то, кого вы пропустили.
– Ну нет, – возразил Ярнебринг. – Я думаю, ты зря вцепился в бестолкового свидетеля, якобы видевшего красный «гольф». Он же отказался от своих слов.
– Тебе виднее. – Юханссон пожал плечами.
«Еще бы, мы ведь живем в свободной стране», – подумал он.
– Но, что касается подушки, это я принимаю, – продолжил Ярнебринг. – В том районе жило много богатых людей, да будет тебе известно. У некоторых имелись парни подходящего возраста. Я понимаю ход твоих мыслей. Приличные родители, приличные мальчики. Мы вполне могли кого-то проворонить.
– Забудь о них, – сказал Юханссон. – Красный «гольф» стоял припаркованный там, где свидетель, как он утверждал сначала, видел его. Дом дамы и есть наше место преступления, Майбломместиген, номер 2. Ты можешь передать мне тот пакет? – спросил он и показал кивком. – С моими вещами из больницы. С твоими папками.
– Конечно, – сказал Ярнебринг. – Хотя в папках ведь вряд ли есть что-то, пропущенное нами.
– Речь не о них, – сказал Юханссон. – Я собираюсь показать тебе другую вещицу, которую вы пропустили.
Не без труда он отыскал пластиковый пакет с красной заколкой для волос. Выудил ее своей сохранившей работоспособность левой рукой и передал Ярнебрингу.
– Ничего не напоминает? – спросил Юханссон.
Выражение глаз Ярнебринга внезапно изменилось. Они сузились и впились в предмет, который его друг осторожно поднял своей правой рукой.
– Да, – сказал он. – Сейчас я точно на твоей стороне, и ты должен, черт возьми, объясниться.
35
Вторая половина среды 21 июля 2010 года
Юханссон лишь покачал головой.
– Мы вернемся к этому позднее, – сказал он.
– А почему не сейчас? Эта заколка причинила нам массу проблем. Просто ужас, как много.
– Мы вернемся к этому позднее, – повторил Юханссон. – Почему, кстати, возникли проблемы из-за нее? Вы ведь не нашли никакой заколки?
– Именно из-за этого. Жасмин имела длинные черные волосы – сантиметров на двадцать ниже плеч, – и она обычно собирала их вместе при помощи заколки или ленты. У нее была целая куча таких приспособлений. Если она хотела быть по-настоящему красивой, мать помогала ей сделать прическу. Я даже видел ее карточку, где она с волосами, уложенными как у Фарах Диба. Ну той, которая вышла замуж за шаха Ирана, ты знаешь?
«При чем здесь она? – подумал Юханссон. – Ну да, вышла замуж за шаха Ирана Мохаммеда Пехлеви».
– Да, я слушаю, – сказал он.
– Первое общее описание девочки сделал коллега Сундман, живший по соседству с ее матерью, ты знаешь. Уже в тот вечер, когда она исчезла. Согласно ему, ее волосы были собраны при помощи красной пластмассовой заколки в форме маленькой обезьянки…
– Мончичи. Обезьянки Мончичи.
– Именно, – подтвердил Ярнебринг и поднял протокол с перечнем одежды Жасмин и прочих ее принадлежностей. – Сундман вполне адекватный коллега, и когда мы нашли девочку, все сошлось тютелька в тютельку. Как ты помнишь, преступник сунул одежду и другие вещи в пакет. Все лежало в двух пластиковых мешках в сотне метров от тела.
– Я помню, – сказал Юханссон.
– Все находилось там, – продолжил Ярнебринг. – Даже два ее колечка и часы. Проездной билет, все-все-все. За исключением заколки для волос, которая, как считали Сундман и ее мать, в тот день украшала голову девочки.
– Как она была одета? – спросил Юханссон.
– Белые кожаные мокасины, по-моему, их называли индейскими туфлями. Все маленькие девочки имели такие в те времена. Белые носки, белые трусики. Голубые джинсы, розовая футболка, ее ведь она надела, когда облилась дома у матери, маленький рюкзачок фирмы «Адидас», такого же цвета, как футболка. Вокруг талии она завязала свою куртку. Синюю тонкую фирмы «Фьялравен». У нее были часы, два кольца, проездной билет. И в рюкзаке всего понемногу. Газета, жвачка, пакетик мятных таблеток, кошелек, тоже розовый, кожаный. Насколько я помню, мать рассказывала мне, что красный и розовый были любимыми цветами Жасмин.
– Все сошлось?
– Да, – подтвердил Ярнебринг. – Все, за исключением заколки.
– Что вы тогда подумали?
– Первой мыслью стало, что она забыла надеть ее, как цепочку с ключами, когда меняла облитую белую блузку на розовую футболку. Все остальное было в наличии, зачем же преступнику оставлять заколку для волос? В тех случаях, когда что-то отсутствовало при подобных преступлениях, речь обычно шла о трусиках жертвы. Короче, по общему мнению, она просто забыла ее надеть. Точно как цепочку с ключами. Бекстрём даже не сомневался на сей счет. Не понимал, в чем проблема. Поэтому мы так и не дополнили описание.
– Ага, – сказал Юханссон. – Почему же тогда заколка не лежала в ванной? Ее ключи ведь оказались там.
– Точно. Плюс, по словам коллеги Сундмана, ее волосы точно были собраны вместе, когда она пробежала мимо него на пути к метро.
– Заколка находилась на ней, – сказал Юханссон. – Именно ее ты держишь в руке.
– Я тебя услышал, – кивнул Ярнебринг. – И даже склонен тебе поверить. Что меня дьявольски обеспокоило. Как она могла внезапно оказаться у тебя двадцать пять лет спустя? Вряд ли ведь ты тайком хранил ее все эти годы, пока совесть не проснулась из-за тромба в твоей башке?
– Тебе не из-за чего волноваться, – усмехнулся Юханссон. – Я получил ее вчера.
«По-моему, вчера», – подумал он.
– Ты получил ее вчера. От кого же?
– От анонимного осведомителя, – сказал Юханссон. – Можешь быть совершенно спокоен. Он точно не является твоим неизвестным убийцей. Тебе не о чем волноваться.
– И все-таки кто это?
– Пока просто анонимный источник, а поскольку у меня такое же отношение к подобным, как и у тебя, кончай допытываться о том, кто это. Дай мне заколку, кстати.
Ярнебринг пожал плечами и передал заколку, но с явной неохотой.
– Ты должен извинить меня, Ларс, – сказал он. – Поправь, если я ошибаюсь. У тебя образуется тромб в мозгу. Ты оказываешься на кровати в Каролинской больнице и, когда лежишь там четырнадцать дней, появляется некий осведомитель и передает тебе заколку от волос, которая была на маленькой девочке, убитой двадцать пять лет назад.
– Примерно так, – подтвердил Юханссон и кивнул.
– Если ты получил ее только вчера, – сказал Ярнебринг, – то меня бесспорно интересует, почему ты начал болтать об этом деле неделей ранее.
– Ничего странного. Моему источнику информации понадобилось время, чтобы ее найти. Он ведь не знал, что ищет.
«Бу не похож на себя, – подумал он. – Судя по всему, он стал медленнее соображать».
– Я не согласен с тобой, – сказал Ярнебринг. – Это, конечно, самая странная история, какую ты когда-либо мне рассказывал, и, я полагаю, у тебя дьявольский нюх.
– Само собой, – подтвердил Юханссон.
– И чем же он объясняется?
– Божественным провидением, – ответил Юханссон.
36
Вторая половина среды 21 июля 2010 года
Прежде чем расстаться, они разобрались с практическими делами. Сначала Юханссон переписал лизинговый контракт на свою «ауди» на имя лучшего друга и чувствовал себя крайне неуютно, делая это.
– Ты действительно считаешь это разумным? – спросил он. – Тебе же придется выкладывать немалые деньги ежемесячно.
– Успокойся, – буркнул Ярнебринг. – Твой брат обещал продать мне машину.
– Один вопрос, – сказал Юханссон. – Сколько он захотел за нее получить?
– Две сотни, – сообщил Ярнебринг.
– Ничего себе, – удивился Юханссон. – Не похоже на моего братца.
«Может, у Эверта тоже завелась какая-то дрянь в голове?» – подумал он.
– Я обещал немного помочь в качестве шофера, устроить небольшое дельце для одного старого знакомого. Разве не для этого существуют пенсионеры?
– Звучит хорошо, – сказал Юханссон, чьи мысли уже устремились в другом направлении. – Ты, пожалуй, мог бы заскочить к Херману мимоходом и договориться, чтобы он позволил мне взглянуть на все, что у него есть в старом расследовании по этой оперной певице.
– Маргарете Сагерлиед, – уточнил Ярнебринг.
– Именно, – подтвердил Юханссон. – Так ее звали. Плюс на все результаты опросов соседей, которые вы провели.
– Это было в июне и июле восемьдесят пятого. Потом еще несколько раундов в августе и позднее осенью, когда народ вернулся домой из отпусков. Получилась масса бумаг. Но, конечно, я все организую.
– Возможно, я еще о чем-то забыл, – сказал Юханссон.
– Относительно красного «гольфа», который не выходит у тебя из головы. Есть целая коробка с выписками из авторегистра и массой данных на тех, кто чем-то привлек внимание. «Гольфы» ранее судимых владельцев, живших неподалеку.
– Ее тоже, – подтвердил Юханссон.
– Получишь все завтра, – сказал Ярнебринг. – Я могу еще что-то для тебя сделать?
– Да, просто уйти, – проворчал Юханссон. – Я собираюсь немного вздремнуть.
– Разумно ли это, – возразил Ярнебринг. – Я думал подождать, пока Пия придет домой. Но если хочешь, могу посидеть где-нибудь в другом месте.
– О’кей, о’кей, – произнес Юханссон устало.
«Все, хватит, – подумал он. – Надо поспать». Головная боль уже забарабанила ему в виски.
– Я расположусь в кухне, – предложил Ярнебринг. – Позови, если возникнет необходимость.
– Я тут вот о чем подумал, – сказал Юханссон. – Как, по-твоему, можно раскрыть сложное убийство двадцатипятилетней давности, если приходится постоянно лежать на диване?
– А кто нам мешает разок-другой прокатиться на место событий, – проворчал Ярнебринг и улыбнулся. – Можешь брать с собой диван при желании. Не беспокойся об этом.
Юханссон хмыкнул.
«Хотя все должно получиться. Старший брат Шерлока Холмса наверняка справился бы с такой задачкой. Как там его звали?» – попытался припомнить он.
А потом заснул.
37
Вторая половина среды 21 июля 2010 года
Его разбудили запахи. Ароматы еды, которую Пия готовила для него. Потом ее рука, осторожно гладившая его по щекам и вискам. Прогнавшая головную боль.
– Ярнебринг все еще здесь? – спросил Юханссон.
– Можешь не волноваться, – сказала Пия. – Я отослала его час назад. И приготовила тебе поесть, – добавила она, кивнув в направлении подноса, который поставила на столик рядом с диваном.
Наконец дома, наконец понятная еда. Пожалуй, не такая, какую он выбрал бы сам, но все равно из другого и лучшего мира, чем тот, где все получали все почти как под копирку из большой казенной кухни. Теплый салат с рисом и жареным лососем, в меру розовым ближе к середине. Пожалуй, многовато салата, на его вкус, но там находилась также спаржа и грибы. Никакого масла, вина или даже толики шнапса, естественно, но вполне пригодилась его холодная минеральная вода. Вдобавок настоящий кофе. Двойной эспрессо с теплым молоком, поданным в отдельном сливочнике.
«Ты жив, – подумал Ларс Мартин Юханссон. – Поэтому кончай жалеть себя».
– Ты слишком добра ко мне, Пия, – сказал Юханссон. – Будь ты героиней самого обычного романа, действие которого происходит в наши дни, твои товарки из редакций культуры разных средств массовой информации страны растерли бы тебя в порошок за измену женскому делу.
– А случись все наоборот, как обстояло бы дело тогда? – спросила Пия. – Если бы я заболела?
– Возможно, столь же плохо, – ответил Юханссон.
– В печали и в радости, – сказала Пия и подняла свой бокал.
– В печали и в радости, – согласился Юханссон.
– Ты в состоянии обсудить практические детали? – поинтересовалась Пия, как только они закончили есть.
Юханссон ограничился кивком. Внезапно на него нахлынуло беспокойство, причину которого он не мог понять. Ведь ситуация вроде бы выглядела стабильной. Случившееся уже невозможно было отыграть назад. А будущее, пожалуй, еще в какой-то мере зависело от него.
По мнению Ульрики Стенхольм, лучше для всех сторон, а также для ее пациента и мужа Пии, стало бы, если бы Юханссона перевели в какой-нибудь интернат, специализирующийся на реабилитации.
– Абсолютно исключено, – сказала Пия и покачала головой. – На это он никогда не согласится.
– А тебе не кажется, что данный вопрос надо обсудить с ним? Речь ведь идет всего лишь о нескольких месяцах.
– Я не собираюсь даже пытаться, – ответила Пия.
Поделиться книгой: