Рыжих не стало кудрявых волос, серой щетиной череп зарос, серым, как иней, главу обнесло — лучше бы черным, как вранье крыло; жен не имаю — не нравлюсь я им, стал я седым — уж не быть молодым. ИЗ ПЕСЕН КОЛУМ КИЛЛЕ
[19]
ДУМЫ ИЗГНАННИКА Боже, как бы это дивно, славно было — волнам вверясь, возвратиться в Эрин милый, в Эларг, за горою Фойбне, в ту долину — слушать песню над Лох-Фойлом лебедину; в Порт-на-Ферг, где над заливом, утром ранним войско чаек встретит лодку ликованьем. Много снес я на чужбине скорбной муки; много очи источили слез в разлуке. Трудный ты, о Тайновидец, дал удел мне; ввек бы не бывать ей, битве при Кул-Дремне![20] Там, на западе, за морем — край родимый, где блаженная обитель сына Диммы,[21] где отрадой веет ветер над дубравой, где, вспорхнув на ветку, свищет дрозд вертлявый, где над дебрями Росс-Гренха рев олений, где кукушка окликает дол весенний… Три горчайших мне урона, три потери: отчина моя, Тир-Луйгдех, Дурроу, Дерри. РУКА ПИСАТЬ УСТАЛА[22] Рука писать устала писалом острым, новым; что клюв его впивает, то извергает словом. Премудрости прибудет, когда честно и чисто на лист чернила лягут из ягод остролиста. Шлю в море книг безбрежно прилежное писало стяжать ума и блага; рука писать устала. ИЗ СТИХОВ ГОРМФЛАТ
[23]
1 Прочь, монах, ступай-ка прочь. В ночь уснул он — не перечь! Нейл тебе не по плечу. Я хочу с ним рядом лечь. Нелегко тебе, монах, Нейла прах в могилу влечь. Нелегко и мне, монах, Нейла прах в гробу стеречь. На пирах он был хорош! Врешь, монах, — уснул он в ночь. Унеси же крест святой. Стой, монах. Ступай-ка прочь. Помнишь Дейрдре? Так и я самое себя — точь-в-точь — порешу, забывши страх. Стой, монах! Ступай-ка прочь. Гормфлат я! стихи пишу и спешу я, Флонна дочь, — ты отпой, монах, мой прах. Стой, монах. Ступай-ка прочь. Прочь! 2 Горе нам! о Нейлов дом, ты ужель его забыл? Горе нам! ведь Нейла нет; свет мне в эту ночь постыл. Но пускай постыл мне свет, я — поэт, а ты — мой дом; Нейла нет, но, Нейлов кров, будь таков, как был при нем. Все на смерть обречено, но бессмертен горний храм: всем найдется место в нем. Нейлов дом, о, горе нам! Горе нам! ИЗ СТИХОВ О БЕЗУМНОМ КОРОЛЕ СУИБНЕ
1КЕЛЬЯ СУИБНЕ[24] В этом доме в Туам-Инбир[25] — дом мой не чета хоромам — солнце днем, с луною ночью звезды в очью ходят сонмом. Это все устроил Гобан,[26] я же Бога славословлю: дал ты мне, Творец небесный, дом — соломенную кровлю. В этом доме дождь не страшен, не угрозно и оружье, и сияют вертограды, хоть ограды нет в окружье. 2ДЕРЕВЬЯ ИРЛАНДИИ[27] Дуб, ты сучья распростер дальше, выше всех; ты, орешник, тонкокор, крепок твой орех. Ты, пушистая ольха, добрым людям кров, незлобива и мягка, нет в тебе шипов. У тебя, колючий тёрн, ягоды сладки; ты, жеруха, бедных корм, гуще у реки. Клевер клейкий, ты влечешь и коров, и пчел; земляника, ты растешь там, где светел дол. Яблонька, тебя трясут все, кому не лень, как прекрасна ты в лесу в майский дивный день. О шиповник, ты жесток, крови любишь сыть, ладишь ты свой коготок в плоть мою вонзить. Тис тишайший, ты могил строгий страж ночной; плющ курчавый, ты обвил старый ствол лесной. Остролист, от бури щит, ты прочней стены; ясень стройный нам растит копья для войны. Ты, береза, всех дерев звонче и светлей, затмеваешь королев прелестью своей… 3СУИБНЕ И ЭРАН[28]Суибне сказал:
Эран светлая, иди, спи у мужа на груди: я давно тебе не муж, и безумен я к тому ж. Эран славная, твои сладостны слова любви, ты сказала: без меня, мол, не проживешь и дня. День прошел, и видно уж, как любим твой старый муж: сколь мягка твоя кровать, столь мне жестко в поле спать. Эран сказала:
Привет тебе, блаженный, супруг мой незабвенный: с другим делю я ложе, но ты мне всех дороже. Суибне сказал:
Королевский сын пригож, с ним ты ешь, и с ним ты пьешь: он тебе любимый муж, старый муж не нужен уж. Эран сказала:
Королевский сын пригож, с ним и ем, и пью, а все ж лучше жить с тобой в дупле, муж мой, чем с другим в тепле. Суибне сказал:
Любовь необходима тому, кем ты любима: в вечном страхе я живу, наг, дрожу, как зверь, реву. Эран сказала:
Ирландии мужчины, они мне все едины: я хочу, как нищий брат, воду пить и есть салат. Суибне сказал:
Слабым женам жить нельзя, как живу, безумец, я: ночую на земле я, жилища не имея. Эран сказала:
О блаженный, о святой, стал ужасен облик твой: ты терпишь холод, голод и тернием исколот. Суибне сказал:
Это не твоя вина, непорочная жена: Бог — он сила, он же власть — мне велел в безумье впасть. Эран сказала:
С тобой хочу отныне спать на одной перине, видеть свет и видеть тень — ночь с тобой, с тобой же день. Суибне сказал:
В Борхе я заночевал, в Туаг-Инбир я дневал, Фала дол прошел я весь, завтра — там, сегодня здесь! 4СУИБНЕ В СНЕГУ[29] Тяжко мне! грядет закат: ветр и хлад — а я нагой, ноги сбил, мой бледен лик, — сколь велик ты, всеблагой! С кротостью превозмогу, но в снегу мне тяжело: с каждым днем все тяжелей, злей меня терзает зло. Тяжко мне! я наг и бос, о Христос, бездомен я: зелень — вся моя еда, для питья — вода ручья. Ночью с дерева сорвусь, днем колюсь об острый дрок, в красных вересках таюсь и боюсь людей, как волк. Сплю на ветках, как в гнезде, и везде, по всей стране, смолк зимой всяк звук живой, боже мой, сколь тяжко мне! Дикий, рыщу по холмам, там, от жила в стороне, сам не свой, едва живой, — боже мой, сколь тяжко мне! СКАЗАЛА СТАРУХА ИЗ БЕРРИ, КОГДА ДРЯХЛОСТЬ ПОСТИГЛА ЕЕ
[30]
Как море в отлив, мелею; меня изжелтила старость; что погибающей — горе, то пожирающей — сладость. Мне имя — Буи из Берри; прискорбны мои потери, убоги мои лохмотья, стара я душой и плотью. А было — до пят я наряд носила, вкушала от яств обильных, любила щедрых и сильных. Вы, нынешние, — сребролюбы, живете вы для наживы; зато вы сердцами скупы и языками болтливы. А те, кого мы любили, любовью нас оделяли, они дарами дарили, деяньями удивляли. Скакали по полю кони, как вихрь, неслись колесницы; король отличал наградой того, кто первым примчится!.. Уж тело мое иного устало взыскует крова; по знаку Божьего Сына в дорогу оно готово. Взгляните на эти руки, корявые, словно сучья; нехудо они умели ласкать героев могучих. Корявые, словно сучья, — увы! им теперь негоже по-прежнему обвиваться вокруг молодцов пригожих. Осталась от пива горечь, от пира — одни объедки, уныл мой охрипший голос, и космы седые редки. Пристало им нищее покрывало — взамен цветного убора в иную, лучшую пору. Я слышу, море бушует, холодная буря дует; ни знатного, ни бродягу сегодня к себе не жду я. За волнами всплески весел, плывут они мимо, мимо… Шумят камыши Атх-Альма сурово и нелюдимо. Увы мне! — дрожу я в гавани зимней; не плыть мне по теплым волнам, в край юности нет пути мне. О, время люто и злобно! — в одеже и то ознобно; такая стужа на сердце — и в полдень не обогреться. Такая на сердце холодь! я словно гниющий желудь; о, после утехи брачной очнуться в часовне мрачной! Ценою правого ока я вечный надел купила; ценою левого ока я свой договор скрепила. Бывало, я мед пивала в пиру королей прекрасных; пью ныне пустую пахту среди старух безобразных. Взгляните, на что похожа: парша, лишаи по коже, волосья седые — вроде как мох на сухой колоде. Прихлынет прибой — и назад уйдет; так все, что прилив приносит, отлив с собой унесет. Прихлынет прибой — и отхлынет вспять; я все повидала в мире, мне нечего больше ждать. Прихлынет прибой — и вновь тишина; я жажду тьмы и покоя, насытилась всем сполна. Когда бы знал сын Марии, где ложе ему готовлю! — немало гостей входило под эту щедрую кровлю. Сколь жалок тварь бедная — человек! он зрит лишь волну прилива, отлива не зрит вовек. Блаженна скала морская: прилив ее приласкает, отлив, обнажив, покинет — и снова прилив прихлынет. Лишь мне не дождаться, сирой, большой воды — после малой что прежде приливом было, отливом навеки стало. КОРОЛЬ И ОТШЕЛЬНИК
[31]
Гуаири:
Отшельник Морбан, молви: зачем бежишь из келий? зачем ты спишь один один в лесу среди осин и елий? Морбан:
Моя обитель в чаще, несведущим незрима; ее ограда с двух сторон — орешня и рябина. Столбы дверные — вереск, а жимолость — завеса; там по соседству дикий вепрь гуляет среди леса. Мала моя лачужка, но есть в ней всё, что надо; и с крыши песенка дрозда ушам всегда отрада. Там дни текут блаженно в смиренье и покое; пойдешь ли жить в жилье мое? Житье мое такое: Тис нетленный — мой моленный дом лесной; дуб ветвистый, многолистый — сторож мой. Яблок добрых, алых, облых — в куще рай; мних безгрешен, рву с орешин урожай. Из криницы ток струится (свеж, студен!); вишней дикой, земляникой красен склон. Велий заяц вылезает из куста; скачут лани по поляне — лепота! Бродят козы без опаски близ ручья; барсучаты полосаты мне друзья. А какие всюду снеди — сядь, пируй! — сколько сочных гроздий, зелий, светлых струй! Мед пчелиный из дуплины (Божья вещь!); грибы в борах, а в озерах язь и лещ. Все угодья многоплодье мне сулят, терн да клюква (рдяна, крупна!) манят взгляд. Входит лето в пышных ризах во леса: все порхает, благоухает, чудеса! Вьются птахи — хлопотухи возле гнезд громче прочих петь охочих — черный дрозд. Пчел жужжанье, кукованье, гомон, гам: до Самайна[32] не утихнуть певунам. Коноплянка тонко свищет меж ветвей; дятел долбит — аки только пошумней. Реют чайки, кличут цапли над водой; ночью в чаще шорох мчащий — козодой. Славки свищут, пары ищут допоздна; ноша жизни в эту пору не грузна. Ветер веет, листья плещут, шелестят; струйным звоном вторит в тон им водопад! МОНАХ В ЛЕСОЧКЕ
[33]
Рад ограде я лесной, за листвой свищет дрозд; над тетрадкою моей шум ветвей и гомон гнезд. И кукушка в клобуке вдалеке будит лес. Боже, что за благодать — так писать в тени древес! МОНАХ И ЕГО КОТ
[34]
С белым Пангуром моим вместе в келье мы сидим; не докучно нам вдвоем: всякий в ремесле своем. Я прилежен к чтению, книжному учению; Пангур иначе учен, он мышами увлечен. Слаще в мире нет утех: без печали, без помех упражняться не спеша в том, к чему лежит душа. Всяк из нас в одном горазд: зорок он — и я глазаст; мудрено и мышь споймать, мудрено и мысль понять. Видит он, сощуря глаз, под стеной мышиный лаз; взгляд мой видит в глубь строки: бездны знаний глубоки. Весел он, когда в прыжке мышь настигнет в уголке; весел я, как в сеть свою суть премудру уловлю. Можно днями напролет жить без распрей и забот, коли есть полезное ремесло любезное. Кот привык — и я привык враждовать с врагами книг; всяк из нас своим путем: он — охотой, я — письмом. ВОТ МОЙ СКАЗ
[35]
Сказал Финн из рода Башкне:
Вот мой сказ — бычий глаз, лето — с глаз, мраз у нас. Ветра взлет, солнца сход, темен свод, море — лед. Красен куст, берег пуст, кличет гусь, в крике грусть. Стужа ниц мечет птиц, Лед и мраз — вот весь сказ. НОЧНОЙ КОЛОКОЛ
[36]
Ночью глухой от часовенки звон: ты мне милей и любезней, чем зов Женщины глупой и вздорной. ДРОЗД НАД ЛОХ-ЛАЙХОМ
[37]
Там, в кустах, мелкий птах щебетах: юркий хвост, быстрый взмах, взлет и — ах! — над Лох-Лайх черный дрозд! БУРЯ
Над долиной Лера[38] — гром; море выгнулось бугром; это буря в бреги бьет, лютым голосом ревет, потрясая копием! От Восхода ветер пал, волны смял и растрепал; мчит он, буйный, на Закат, где валы во тьме кипят, где огней дневных привал. От Полунощи второй пал на море ветер злой; с гиком гонит он валы вдаль, где кличут журавли над полуденной волной. От Заката ветер пал, прямо в уши грянул шквал; мчит он, шумный, на Восход, где из бездны вод растет Древо солнца, светоч ал. От Полудня ветер пал; остров Скит в волнах пропал; пена белая летит до вершины Калад-Нит, в плащ одев уступы скал. Волны клубом, смерч столбом; дивен наш плывущий дом; дивно страшен океан: рвет кормило, дик и рьян, кружит в омуте своем. Скорбный сон, зловещий зрак! Торжествует лютый враг; кони Мананнана[39] ржут, ржут и гривами трясут; в человеках — бледный страх. Сыне божий, спас мой свят, изведи из смертных врат; укроти, Владыка Сил, этой бури злобный пыл, из пучин восставший Ад! О МЫСЛЯХ БЛУЖДАЮЩИХ
[40]
Мысли неподобные, горе мне от вас; где вас ветры злобные носят всякий час? От молитв бежите вы, аки от ловца; скачете, блажите вы пред очьми Отца. Сквозь леса пустынные, стогны городов, в сборища бесчинные, в суету торгов; В зрелища соблазные (льстя себе утех), в пропасти ужасные, им же имя — грех; Над морями реющи, там, где нет стези, ово на земле еще, ово в небеси, — Мечетесь, блуждаете вдоль мирских дорог; редко забредаете на родной порог. Хоть для удержания сотвори тюрьму, нет в вас прилежания долгу своему. Хоть вяжи вас вервием, хоть бичом грози, не сойдете, скверные, с пагубной стези. Не унять вас бранями, не в подмогу пост: скользки вы под дланями, аки рыбий хвост!.. УТРАЧЕННАЯ ПСАЛТЫРЬ
[41]
Сказал Маэль Ису:[42]
О старая любовь моя, так сладок вновь мне голос твой, как в юности в стране Тир-Нейл,[43] где ложе я делил с тобой. Была юницей светлой ты, но мудрою не по годам; я отрок семилетний был, неловок, простодушен, прям. Ни общий кров, ни долгий путь нас, истовых, не осквернил: безгрешным жаром я пылал, блаженный я безумец был. Всю Банбу[44] мы прошли вдвоем, не разлучаясь много лет; дороже речи короля бывал мне мудрый твой совет. С тех пор спала ты с четырьмя; но дивны Божии дела: ты возвратилася ко мне такой же чистой, как была. И вот ты вновь в моих руках, устав от странствий и дорог; не скрою, лик твой потемнел, и пепел лет на кожу лег. Я говорю тебе: привет! Знай, без вины твой старый друг; ты — упование мое, спасенье от грядущих мук. Хвала тебе — по всей земле, стези твои — во все края; впивая сладость слов твоих, вовеки жив пребуду я. Всем возлюбившим — речь твоя, увещеванье и завет: ты учишь, как Творца молить, вседневный исполнять обет. Ты разуменье мне даришь, в душе искореняешь страх: да отойду к Владыке Звезд, земле оставив тленный прах! ЕВА
[45]
Я — Ева, подруга Адама, я гнева Господня причина; коснувшись запретного древа, я чад своих неба лишила. Была я владычицей сада, но руки свои запятнала; великий я грех совершила, великая грянула кара. Мне яблоко стало дороже всемилости Божьей; за это быть женам рассудка лишенным вовек, до скончания света. Не знали бы люди ни глада, ни зимнего хлада, ни снега; ни страха, ни черного ада не ведали — если б не Ева! СКАЗАЛА ЛИДАЙН, ОТПРАВЛЯЯСЬ ИСКАТЬ КУРИТИРА
(ОН ЖЕ ИСШЕЛ В СТРАНСТВИЕ И ПОСЕЛИЛСЯ В ЗЕМЛЕ ДЕЙСИ В ОБИТЕЛИ КЕЛ-ЛЕТРЕХ. ОБИДОЙ, ПРИЧИНЕННОЙ ЕМУ, БЫЛО ЕЕ ПОСПЕШЕНИЕ ПРИНЯТЬ ОБЕТ МОНАШЕСКИЙ.)[46] Дурное содеяно это дело — Любимый обижен мною. Дороже он был мне всего на свете — О, если бы не страх Божий! Мытарства решил он избыть земные, стяжать Небесное Царство. Не знала о том я, любя нелживо, как жалит малое жало. Я — Лидайн, любим был Куритир мною и мною печали выдан. Была я недолгой ему утехой — Промчалась радость былая. Со мною он слушал пение леса, воинственный шум прибоя. Досады, казалось, ждать невозможно от той, что дарит услады. Доселе, не скрою, он мне желанней всех в мире благ и веселий. ВРЕМЕНА ГОДА
[47]
Осень Осень — пора покойная; с поля телеги тянутся, тяжкой полны поклажею; пыжик вослед за важенкой вереском пробирается; с ревом самцы сохатые в сумрачных дебрях движутся; желуди лес усеяли; злаки зело высокие встали над бороздой. Буйным быльем, репейником позаросли развалины; в рощах — плоды прекрасные; спелых орехов осыпи оземь летят с лещин. Зима Время зимы — всезлейшее — волны бушуют бешено, бьются о берега; смолкли все птицы певчие; разве лишь врану весело чистить кровавый клюв. Холодно, люто, пасмурно, псы грызут кости голые; над очагом, весь в копоти, черный кипит котел. Весна Небо весною ветрено; вихри гуляют гулкие; гусь примерзает перьями[48] к пруду, с утра остывшему; утки летят и лебеди, лес окликая с озером; в зарослях зверь проснувшийся вспугивает птичьи полчища с отмелей и островов. Лето Лето пригодно путникам: впору леса им лиственны, ласковые ветра; высохли воды вешние, веселы выси светлые и зелена земля. МАЙСКИЙ ДЕНЬ
[49]
Майский дивный день, лета лучший дар, на рассвете — звень первых птичьих пар. Праздник трав и древ славит славок хор, стихли вихри вьюг, когда бел был бор. Буйных полых вод спал поток бурлящ, кони водопой ищут в гуще чащ. Чудный вереск весь дольний край покрыл, смолк прибоя плеск, море сон сморил. В сонме тучных трав зычен рев коров, пчелы в дупла мчат цветня дар с цветов. Целый мир вокруг звоном звуков полн, долгой дрожью рощ, синим светом волн. Высоко в скалах водный гром гремит, трости ив трещат, коростель скрипит. Зреет мощь мужей, дух весны вобрав, доброзрачен вид долин и дубрав. Дивен день и час, воздух тепл и тих, нет ни стуж, ни тьмы, бурь не слышно злых. Слышен женский смех, где в цветах лег луг, кружится пух птах в зеленях вокруг. Весел воев строй, в бой им невтерпеж, купами купав пруд запружен сплошь. В слабом сердце дрожь, в сильном славы звон. «Майский дивный день!» — распевает он.
