Охота на уродов

– Позабавилась – и будя.

– Я попала, – с обидой произнесла она.

– Твое дело ртом работать, тварь мелкая, – бросил он, обдавая ее ненавидящим взглядом. – Все, пошли…

И, больше не говоря ни слова, начал карабкаться вверх по склону карьера. Ноги скользили по песку и скатывались назад, но он упорно лез вверх. Компания нехотя потянулась вслед за ним.

* * *

Мать осенила Тюрьму крестным знамением и прошептала какую-то оберегающую молитву.

– Да ладно тебе нашептывать! – отмахнулся он.

– Береги себя, сынок, – еще раз перекрестила. Каждый день повторялся этот ритуал.

Тюрьма чертыхнулся под нос и потянулся к ручке двери.

Однокомнатная квартирка в хрущобе была тесная, бедная и чистенькая. Мебели было мало. В красном углу висели три иконки, и потолок был закопчен. Мать молилась иконам истово и часто. Сам Тюрьма считал это делом совершенно пустым, но матери обычно об этом не говорил.

Она вздохнула, глядя вслед сыну, за которым захлопнулась дверь, и еще раз осенила его крестным знамением. На руке ее была затейливая, виртуозно исполненная татуировка.

Сердце за сына у нее было не на месте. Хотя, по большому счету, она знала, что путь его определен раз и навсегда, но боялась признаться себе в этом. Не в ее силах было разомкнуть заколдованный круг. Родился он у нее в тюрьме и, скорее всего, в мир иной уйдет оттуда же. Папаша – интересно, кто он был? У нее были разные предположения на сей счет, но наверняка она утверждать ничего не могла. Однако одно знала точно – это был человек не с одной судимостью, других она по молодости не признавала.

Она еще раз перекрестилась. И стала собираться. Ей нужно в церковь, поставить свечки, помолиться перед ее заступником Николаем Угодником, потом переговорить с батюшкой и идти торговать иконками в лавке Софринского предприятия, производящего церковные предметы. Это занятие приносило какой-никакой доход и наполняло ее благостностью.

А Тюрьма шел легкой походкой по городу. Светило солнце. Настроение, обычно невеселое в последние дни – никак не мог забыть мольбу в глазах того хачика, – сейчас отступило. Этот день вроде не должен преподнести никаких подлостей.

Компашка уже собралась в подвале. Туман успел вогнать себе в вену героин и сейчас отходил Глаза его были мутноватые, но способность ориентироваться в окружающем мире уже к нему вернулась.

У Кикиморы сиял свежий фингал под глазом.

– Кто тебя? – спросил Тюрьма.

Она не ответила. Ясно – Туман постарался. Он дулся на нее второй день. Причина для тех, кто знал его хоть немного, лежала на поверхности – он не мог простить ей тех двух разбитых меткими выстрелами бутылок и своей неуклюжей стрельбы. Поэтому фингал под ее глазом был закономерен.

– Будешь? – кивнул на шприц Туман.

Тюрьма отрицательно покачал головой. Героином он не увлекался. Пробовал раза два-три, не понравилось, так что предпочитал стакан водяры или хороший косячок. Садиться глубже на иглу не хотелось. Он, родившийся в тюрьме, отлично знал, от чего можно забалдеть – и от гуталина, и от бензина, но знал, и что делается с людьми после этого.

– Дурак, – загундосил Туман. – Это же "герыч", чистяк!

– Не, не хочу.

– Чмошники. И ты, и Шварц. Кайф им не в кайф, – злобился Туман, который становился раздражительным после дозы героина. – Одна Кикимора человек.

Он притянул ее и поцеловал. Она посмотрела на него с признательностью и любовью.

Шварц, нацепив наушники, слушал музыку и тягал гантелю методично, как механизм. Эта методичность бесила Тумана, и он зло зыркал на своего приятеля.

Шварц отбросил гантелю и сорвал наушник. И, поймав на себе злой взгляд, спросил:

– Че?

– А ниче! Че делать будем? – уставился на него немного косыми оловянными глазами Туман.

– А че надо делать? – не понял Шварц.

– У нас стволов целый чемодан. А ты железо тягаешь, придурок! воскликнул Туман.

Шварц засопел обиженно, но промолчал. Разговор опять вышел все на ту же главную тему, вокруг которой велся в последнее время, – что делать с оружием.

Все разговоры сводились к незатейливым и по большей части отчаянно глупым прожектам.

– Давай соседа моего охерачим, – предложил Тюрьма. – У него бабок немерено. "Форд" есть.

– Нет, – возразила Кикимора. – Лучше дядьку моего, мамашиного брата. У него свой хозяйственный магазин. И деньги он дома хранит.

Обсуждать это было забавно, но до осуществления планов было ох как далеко.

– А давай мента завалим – предложил Тюрьма, который с молоком матери впитал ненависть к людям в серой форме.

– Давай, – не слишком уверенно кивнул Туман. – А на хрена?

– Чтобы их, сук, меньше стало.

В общем, в очередной раз ни ясности, ни консенсуса по этому вопросу достигнуто не было Разговор зашел в тупик, всем стало как-то скучно, и Шварц сказал:

– Как крысы тут сидим, в подвале. Давай на озеро. Искупнемся.

Предложение было заманчивое. Нагрянули теплые деньки, и озеро уже прогрелось.

– Пошли, – решил Туман, поднимаясь. – Шевелись, Кикимора. Что, жопой приросла? – он подтолкнул ее.

До озера было идти с полчаса. Тюрьма по дороге купил всем мороженое и бутылку "чернил" – какой-то бормотухи, качество которой вполне соответствовало цене.

– Бля-я, – потянулся Туман, прижмуриваясь на ярко-синее высокое небо. Ласковое весеннее солнце немного улучшило его самочувствие и настроение.

Путь лежал через квартал пятиэтажек овощеводческого совхоза, замороженные стройки и обширный холмистый пустырь. Вот и озеро. Место это не пользовалось популярностью у нормальных людей. Там в основном собиралась бомжующая пьянь, которой вполне годилась эта грязная лужа и которая отлично себя чувствовала в густом кустарнике.

Туман скинул ветровку, стянул рубашку и джинсы. Шварц снял майку и с удовольствием поиграл накачанными мышцами. В последние месяцы он активно жрал протеиновые таблетки и мышечная масса его заметно росла, к неудовольствию и зависти хилого Тумана.

– Кикимора, а слабо без ничего искупаться? – крикнул Туман.

– Не слабо! – с вызовом ответила она.

– Ну так давай.

Она скинула платье. С утра она сама рассчитывала уговорить всех сходить на озеро, поэтому на ней был синий с желтыми полосами купальник. Она потянулась к застежке купальника на спине и расстегнула ее. Бомжи, пьющие на берегу отраву, покосились на нее с интересом. Но Туман воскликнул:

– Во шлюшенция! Я хренею!

– Дурак!

– Сама дура.

– Он улегся на землю, оперевшись затылком о старую, дырявую шину, почесал пузо и прикрыл глаза.

Шварц разбежался и с низкого обрыва бултыхнулся в озеро. Туша его шлепнулась так, будто тюлень вошел в грязную воду. С этого места они постоянно прыгали в воду, тут было глубоко и ныряльщики не боялись расшибиться.

Тюрьма разделся, он был татуирован, как дикарь из сельвы, с ног до головы. Почесался под мышками. Разбежался. И тоже сиганул с обрыва.

Так бы день и прошел спокойно, если бы не появление конкурирующей фирмы.

Они шли неторопливо, как стадо животных, метящих свою территорию. Разлилась бутылка и послышались крики – это стадо набрело на бомжей и походя их затоптало Послышался звук удара, звон – бутылку разбили о голову одного бомжа, а другого повалили и отпинали – быстро, жестоко. Еле передвигая ноги, отхаркиваясь кровью, всхлипывая, бомжи рванулись наутек.

– У, бля, – воскликнул Тюрьма, выпрыгивая из воды на берег. – Хорь со своей шоблой. Ноги делаем!

– А хи-хи им не хо-хо, – хмыкнул Туман.

– Двигаем! – Тюрьма схватил шмотки.

– Да пошли они.

Между тем время было упущено, и смываться было уже поздно.

– Бляха, Туман, – развел руками Рома Хорьков по кличке Хорь. Ему стукнуло девятнадцать годков. Здоровенный, с длинными руками и дефективным лицом, в жизни он, кажется, не собирался заниматься больше ничем, как до старости шататься со своими корешами по улице, нещадно колотить бомжей, случайных прохожих, подворовывать из дач. Со своей свитой численностью человек в десять он твердо решил сегодняшний день ознаменовать приятными приключениями, а для этого старые враги в лице Тумана и его компании подходили как нельзя лучше. С криком команчей на тропе войны шобла устремилась вперед и взяла "тумановцев" в кольцо.

– Тебе чего. Хорь? – спросил Туман, поднимаясь. Послышался визг – это Кикимора попыталась вцепиться ногтями в лицо одного из хоревских подручных, но получила кулаком по ребрам.

– Давно мечтал позырить, как тебя отпидорасят, Туман, – язык у Хоря немного заплетался, он только что принял со своими верными оруженосцами на грудь стакан левой азерской водки, и теперь злобное веселье одолевало его и толкало на подвиги. – Ты у нас Леня. Будешь Лена.

Кикимору прижали двое у кустов и с интересом, сопя, исследовали ее девичье тело.

Шварц, до того накупавшийся всласть и мирно загоравший, присел на коленях, напряженно оглядываясь и нащупывая в своей одежде припасенный кастет. Но шансов отбиться у него было мало. У Хоревских прихвостней были короткие дубинки, да еще блеснул нож.

По сигналу – залихватскому хулиганскому свисту – шобла устремилась на врага. Шварц легко вскочил и с треском впечатал кастет в первый же лоб. Тут же получил дубинкой по голове и рухнул на колени. Далее последовал пинок по ребрам. Он сгруппировался, понимая, что подняться ему не дадут и остается только крутиться на земле, чтобы получить меньше ударов и выжить.

И тут послышался грохот.

Сперва никто ничего не просек. Самый сообразительный, Хорь понял все первым и, увидев направленный ему в живот ствол, неуклюже прыгнул в сторону и припустился прочь.

Шоблу уговаривать долго не надо было. Парни бросились врассыпную, унося ноги.

Туман, который, уходя из подвала, засунул за пояс пистолет, теперь, счастливо улыбаясь, целился в спину убегающему Хорю. Нажал на спусковой крючок. Пистолет отрывисто пролаял еще два раза.

– Ушел, сука!

– И хрен с ним, – трогая разбитую губу, произнес Тюрьма.

– Бля, мог бы завалить щегла! – обиделся Туман на оказавшегося слишком шустрым Хоря.

– Ага, – закивал Тюрьма. – А потом бы тебя легавые загребли.

Туман перевел дыхание. И почесал затылок. Такая постановка вопроса ему в голову как-то не приходила. Но сейчас он прикинул, что Тюрьма прав. Убивать Хоря на глазах у всех было опрометчиво.

– А если его вечером завалить? – предложил Туман. – Я знаю, где он живет.

– Да на хрен? Он теперь пуганый. – Тюрьма сплюнул кровавый сгусток.

– А как эти пидоры бежали!

– Меньше чем трое на одного наваливаться им западло! – буркнул Тюрьма. Голова шумела, удар по ней был существенный.

– Так их! – Туман пнул ногой старую шину, в которой зияла дыра – туда вошла пущенная для острастки первая пуля.

Кикимора всхлипывала, пытаясь восстановить целостность разодранного купальника.

– Пошли отсюда! – прикрикнул Туман.

* * *

У Кикиморы болела вся филейная часть. Ее папаша, вечно хмурый и нередко пьяный работяга с фарфорового завода, когда дочка пришла в третьем часу ночи, взял ремень и выпорол ее почем зря.

– Шалава растет, ух! – погрозил он ей ремнем и цыкнул на двух ее маленьких братьев, испуганно выглядывающих из спальни. – Не хватало еще, чтобы дочь на Тверской стояла!

– И встану! – с вызовом воскликнула она.

– Ах ты, – он опять замахнулся ремнем.

– Хватит – воскликнула мать, кутаясь в халат. – Она больше не будет.

Папаша вопросительно посмотрел на дочь.

– Буду, буду, буду! – закричала Кикимора.

– Вот блядь выросла! – папаша хлестнул ее по щеке, потом обреченно махнул рукой, обернулся и пошел в спальню.

Кикимора поплелась к себе в комнату, держась за больное место, упала на кровать и лежала, всхлипывая:

– Гад, гад, гад…

Папашка охаживал ее не первый раз. Конечно, обо всех ее выходках он не знал. Но того, что знал, было вполне достаточно для нервной трясучки. Еще три года назад его вызывали в милицию, уведомили, что дочурку застукали в подворотне, когда она нюхала клей с пацанами. От рук она отбивалась чем дальше, тем больше. Школу бросила. Проработала продавщицей три недели, но ее выгнали за отсутствие малейшего желания работать. А полгода назад он увидел у нее в сумке шприц и выпорол так, что она не могла две недели присесть. Ушла тогда из дома и жила в подвале дней десять. Потом заплесневела там, потянуло на нормальную еду, в домашний уют. И вернулась. Отец, осунувшийся и изнервничавшийся, ни слова не сказал ей тогда, пальцем не тронул. А мать все плакала.

Ох, как же болела задница! Ремень у отца был армейский, пригодный для таких экзекуций. И хлестал папашка со знанием дела.

– Ненавижу, ненавижу, – хлюпала она носом. Действительно, из глубин ее души поднималась мутная острая ненависть. Кикимора лежала и мечтала, что будет бить папашу ногами, а тот будет просить прощения. Убила бы… Убила…

В семье Кикимора чувствовала себя чужой. Ее злила курица-мать, которая все кудахтала, что желает ей только добра, выводил из себя раздражительный отец, приводил в бешенство сопливый мелкий братишка, все время ноющий.