История проституции трех эпох

Так как половое общение считалось тогда главным содержанием, самой сущностью всякого увеселения и развлечения, то холостяк, желавший весело провести день или вечер, отправлялся в большинстве случаев прежде всего в «женский переулок». Для многих «женский дом» был местом свидания, где каждый легче всего мог встретить знакомых и где собиралось постоянно самое интересное общество. Все, кто только легко зарабатывал деньги и потому так же легко их тратил, встречались здесь: праздные ландскнехты, авантюристы, всякие искатели счастья, всякий опустившийся люд. Очень часто туда отправлялись в компании, подобно тому как ныне отправляются в компании кутил. В «женском доме» веселились, как ныне веселятся в ресторанах и трактирах: пели, играли, плясали, позволяли себе скабрезные шутки и выходки с его обитательницами.

Иначе относился к проституции женатый, семейный мелкий буржуа. Если холостяку знакомство с проститутками официально разрешалось, то семьянину оно строго запрещалось, и не только неписаными законами, а обыкновенно даже прямо специальными постановлениями городских советов, целый ряд которых дошел до нас. Муж, «наносящий таким образом ущерб правам жены», совершает, посещая «женский дом», прямо преступление, достойное наказания. В этом нет ничего противоречащего общему духу времени, это как нельзя более соответствует условиям мелкобуржуазной семьи, нами выше уже освещенным. Семейный мелкий буржуа, конечно, был тем не менее нередким гостем в «женском переулке», но пробираться туда он мог только тайком. И эта последняя черта также как нельзя более соответствует исторической ситуации мелкого бюргерства.

Если мелкая буржуазия часто и являлась в истории революционным классом, если ее вступление на историческую сцену и носило революционный характер, то узость ее материальных условий существования все же обусловливала всегда некоторую узость ее морали, и от искусственных ложных пут она освобождалась не иначе как только тайком. А это всегда приводит к лицемерию и ханжеству — двум качествам, которые становятся тем сильнее, чем более политическое положение мелкой буржуазии расшатывается восшествием новых революционных классов. А как раз такой процесс и происходил в эпоху Ренессанса.

Тайным союзником мелкого буржуа всегда, естественно, был содержатель притона, хотя он также получал от городского совета строжайшее наставление не впускать женатых. Семьянин, еврей и монах — последним двум категориям лиц доступ в «женский дом» также был запрещен властями — были даже наиболее ценимыми содержателем гостями. Женатые были обыкновенно состоятельнее холостяков, да и тратили больше, как все, имеющие возможность «грешить» только тайком. Раз дойдя до цели, они хотят вдвойне использовать случай. Хозяин всегда находил поэтому пути и средства помочь женатым, а также монахам беспрепятственно посещать его учреждение или посредством потаенных дверей, выходивших на пустырь, или при помощи дозорщиков и сторожей. Доказательством того, что и эти три категории лиц были постоянными посетителями «женских домов», служат разные сообщения о наказаниях, которым подвергались женатые, евреи и монахи, случайно накрытые на месте преступления.

Вдовец снова имел официальное право сходиться с проституткой. Для последнего проститутка часто становилась так называемой «тайной женой», то есть экономкой, необходимой для ведения хозяйства, очень часто также его сожительницей. Что это бывало нередко, что в этом опять-таки видели нечто естественное, явствует из частых указаний на то, что, вступая в брак, такой-то мужчина имел ребенка от своей «тайной жены».

Что конкубинат часто существовал рядом с браком, что муж часто содержал рядом с женой в своем же доме еще наложницу, этот факт также подтверждается достоверными документами. Впрочем, более распространенным этот обычай был не в мелкой, а в восходившей крупной буржуазии, в среде богатого купечества, которое в качестве революционного класса смело игнорировало суровые требования патриархальной семьи и обнаруживало свою революционность, особенно в сексуальной области.

Еще положительнее, притом с уклоном в сторону рафинированности, относилось к проституции дворянство, как городское, так и придворное. Здесь открытые связи с красивыми куртизанками — вполне обычное дело. Здесь красивая куртизанка становится высшим предметом роскоши. В этих кругах возродился поэтому до известной степени античный гетеризм, разумеется только до известной степени.

Представители знати открыто содержали красивых куртизанок, подобно тому как они содержали редких, драгоценных зверей. Они нанимают им дома или отдают в их распоряжение свой дом, окружают их прислугой, лошадьми, колясками, покупают им роскошные платья, драгоценности и так далее, превращают их дом в блестящий предмет роскоши. Здесь они бывают совершенно открыто, приводят сюда своих друзей, устраивают общие празднества. Связи с куртизанкой, безумная на нее трата денег являются даже одним из способов демонстративного выставления напоказ своих богатств. Такие содержанки знати, кардиналов и прелатов назывались в Италии — в отличие от обыкновенных meretrices[35] — courtisanae honestae[36].

Особенно богатые жуиры[37] содержали целые гаремы с одной, двумя и тремя куртизанками. Мы знаем это главным образом о богатой аристократии Италии и отчасти Франции. В Италии знаменитые знатные куртизанки жили преимущественно во Флоренции, Венеции и Риме, в тех трех центрах, куда со всех сторон Италии стекались волны золота. Во Флоренции царила наибольшая пышность, в Венеции — наибольшее богатство, в Риме предавались исключительно сладострастию и наслаждению.

Порой несколько друзей сообща покрывали расходы по содержанию куртизанок. Так, во Флоренции подобный гарем содержался неким Филиппе Строцци, мужем некоей Клариче Медичи. Посетителями этого лупанара[38] были как сам Строцци, так и его друзья. К ним принадлежали между прочим: Лоренцо де Медичи[39], герцог Урбинский, Франческо дельи Альбицци[40] и Франческо дель Неро[41]. Друзья сообща покрывали расходы по гарему. Изданные и обработанные Лотаром Шмитом в интересной книжке в серии «Die Kultur» — «Культура» — письма этих куртизанок дают нам наглядное представление о жизни и быте этого частного дома терпимости. Мы узнаем, что в нем жили четыре прекрасные куртизанки — Камилла де Пиза, Алессандра, Беатриче и Бриджида, и что они должны были отдаваться всем желающим, принадлежавшим к этому дружескому кружку. Собственно, каждая из них была подругой одного из друзей и порой в самом деле бывала влюблена именно в этого своего любовника. Но это не мешало и четырех- и пятигранным связям. Порой куртизанки занимались и сводничеством и приводили одному из приятелей женщину, которой тот интересовался. Так, в одном письме Камиллы к Филиппо Строцци мы читаем: «Мой милый! Ты смешон, если думаешь, что я позволю Алессандре вступить в другую связь, так как я уступила и подарила ее тебе от всей души. Смотри, чтобы она была довольна тобой, я свои подарки назад не отнимаю. Если же мы его [какого-то кавалера] примем в наш кружок, то мы ему дадим Бриджиду. Я же без Вашего согласия не сделаю ни шага».

Та же самая Камилла к себе самой относилась далеко не так сурово, принимая и других друзей, чтобы дать им возможность удостовериться в ее красоте и умении любить. Одновременно с письмом к Строцци она пишет другому члену кружка, просившему ее о взаимности: «Если вы придете, дайте знак около моей комнаты — я опять сплю в своей прежней спальне — чтобы вам не пришлось долго ждать».

Словом, господствует беспорядочное половое смешение, притом с общего молчаливого соглашения, разумеется, только до тех пор, пока длится дружба. Что куртизанка и в таких случаях оценивалась исключительно как орудие наслаждения, лучше всего явствует из тех приемов, при помощи которых отделывались от надоевшей. Когда один из кавалеров пресыщался своей дамой, то он просто передавал ее приятелю. Как цинично поступали в таких случаях знаменитые носители высшей духовной культуры Ренессанса, видно из третьего письма этой дамы, возмущающейся тем, что ее друг осмелился приказать ей, после того как она ему надоела, быть к услугам всякого, кого он приведет в дом. Она пишет: «Пусть он оставит меня в покое в моем горе и не уступает другим, ибо я, кажется, родилась свободной и не являюсь чьей-либо рабыней или служанкой. Он знает, как часто я ему запрещала приводить сюда других и передавать меня им как добычу. Черт возьми! У него достаточно женщин, чтобы вмешиваться в здешние дела».

Впрочем, с такими приемами мы всегда встречаемся там, где богатство и власть могут свободно исполнять всякие свои прихоти, и мы с ними еще неоднократно встретимся в век галантности и в эпоху буржуазии.

Рядом с такими куртизанками, содержавшимися одним человеком или целым кружком, возник в эпоху Ренессанса, как некогда в античном мире — аналогичная историко-экономическая ситуация привела, естественно, к аналогичным последствиям, — тип первоклассной кокотки, lа grande Cocotte, la grande Puttana, тип гетеры, зарабатывавшей своей красотой и изысканностью столько, что она могла освободиться от экономической зависимости, превращавшейся из рабыни в госпожу, за которой ухаживали самые богатые и могущественные люди. Этот тип впервые в большом количестве появился в Италии, так как здесь впервые создались те разнообразные исторические условия, которые благоприятствовали существованию и развитию этого пышнейшего цветка гетеризма.

Здесь, в Италии, раньше, чем где бы то ни было, мобилизовался движимый капитал, возникли крупные города — важнейшая предпосылка, позволяющая жрице Венеры окружить себя, так сказать, официально двором. И сюда, в Италию, ввиду мирового значения Рима, стекалось из года в год множество князей и дворян, а еще больше богатых купцов. Италия — а в Италии преимущественно Венеция, Флоренция и Рим — была главным центром для путешественников нового времени. Необходимо было, чтобы все эти факторы были налицо, одного из них было бы недостаточно, чтобы взрастить гетеру крупного стиля и сделать ее постепенно столь характерным для физиономии Ренессанса общественным явлением.

В этих трех городах мы и находим самые поразительные образчики. В одной Венеции насчитывалось, по словам Монтеня[42], полтораста первоклассных куртизанок, соперничавших в смысле блеска и роскоши с принцессами. Характерной их представительницей, и притом наиболее знаменитой, была венецианка Вероника Франко. Опытная в любви куртизанка насчитывала среди своих клиентов высшую родовитую и умственную аристократию второй половины XVI века. Ее спальня была своего рода первоклассной гостиницей на самом бойком перекрестке Европы, связывавшем Рим с Востоком; в ней останавливались пестрой вереницей князья и короли, платившие порой огромное состояние за одну ночь любви. Вероника была долгое время подругой великого Тинторетто[43] и принимала в своем салоне знаменитейших писателей и художников Италии, а также тех французских и немецких, которые путешествовали в Италию. О ней не без основания говорили: «Если эта новая Аспазия[44] меняла местожительство, то ее переезд напоминал переезд королевы, причем посланники распространяли весть о ее отъезде и приезде».

Ради славы содержать знаменитую и дорогую куртизанку разорился не один аристократ. Об этом можно судить по следующему сообщению о жизни одной римской куртизанки XVII века: «По приказанию папы знатная куртизанка Леонора Контарина подвергалась высылке из города, несмотря на просьбы многих знатных кавалеров, так как к ней стекалось наибольшее количество знатных господ, многие из которых благодаря чрезмерно щедрым подаркам потерпели значительный материальный ущерб».

Само собой понятно, что за подобными репрессивными мерами скрывались не столько нравственные соображения, а могущественные родственники расточительных содержателей дамы, боявшиеся за сохранность фамильного богатства. Ради обладания такой знаменитой куртизанкой люди рисковали не только состоянием, но и жизнью. Кондотьер Джованни де Медичи насильно похитил некую Лукрецию у Джованни делла Стуфа во время праздника, устроенного последним в Реканати. В 1531 году во Флоренции шесть рыцарей вызвали на поединок каждого, кто осмелился бы отрицать, что куртизанка Туллия Арагона «прекраснейшая и удивительнейшая дама во всем свете». Такое кувыркание разума на службе культа проституток было тогда обычным явлением в среде праздных классов.

ГЛАВА 7. СПОСОБЫ ПРИВЛЕЧЕНИЯ ВНИМАНИЯ, ПРАКТИКОВАВШИЕСЯ ПРОСТИТУТКАМИ

Необходимо здесь указать еще на те приемы, которыми в эпоху Ренессанса куртизанки обращали на себя внимание мужчин.

Приемы эти были, разумеется, как и ныне, настолько же разнообразны, насколько разнообразно было социальное положение проститутки.

Одни гуляли на улице, провоцируя прохожих, другие сидели в неглиже у открытого окна или в дверях домов, привлекая к себе внимание мужчин. Третьи, отличавшиеся особенной красотой, совершали у окна самый интимный туалет, делая прохожих его свидетелями, или, как уже упомянуто, выставляли свою красоту напоказ в публичных банях. Наконец, самые важные вели образ жизни настоящих grandes dames[45], возбуждая желания даже в князьях и королях.

В хрониках и описаниях нравов встречается на этот счет немало указаний. В своем «Gauchmatt»[46] Томас Мурнер[47] пишет: «Одного они привлекают свистом, другого — жестом, третьего — фацилеттом (платком), других — белыми башмаками и белыми ногами, а иных — кольцами, крестиками и другими украшениями».

Таковы были приемы тех, которые промышляли на улице. В каком большом количестве они порой сновали по улицам и как смело приставали к мужчинам, видно, например, из одной жалобы, составленной в Базеле: «Молодые девицы и старые женщины ходят по улицам, как павы. Мужчине нельзя пройти без того, чтобы они не напали на него и не потребовали бы от него денег».

В Нюрнберге поведение уличных проституток также неоднократно давало повод к жалобам и угрозам кары. В своих материалах к «Нюрнбергской истории» фон Мурр приводит следующие указы городского совета: «В 1508 году содержателю дома терпимости вменяется в обязанность не пускать своих “дочерей” на улицу в их профессиональном костюме, а держать их как можно более дома, если же они хотят пойти в церковь или в другие места, то они должны надевать плащи и вуали. В 1546 году этот указ был возобновлен в более суровой форме: в случае его неисполнения девицам грозила тюрьма, а в 1554 году, когда они начали попарно гулять по городу и в таком виде посещать церковь, этот обычай был также запрещен под страхом тюремного наказания».

О поведении проституток во Франции в гостиницах и трактирах Эразм Роттердамский[48] рассказывает следующее: «Были там и девушки с вызывающим смехом и кокетливыми манерами. Они спрашивали без всякого повода с нашей стороны: нет ли у нас грязного белья? Они стирали его и приносили чистым. Что еще прибавить? Повсюду, за исключением конюшни, была масса девушек, да и в конюшню они часто врывались. При отъезде они обнимали нас и прощались с таким участием, словно мы были их друзьями или близкими родственниками».

Поведение проституток на праздниках, их манера танцевать, держать себя во время бега — все это, конечно, тоже относится к нашей теме, так как все это поведение было не чем иным, как концентрированной рекламой. Да и сами зрители видели не что иное, как рекламу, если те, прыгая и бегая, поднимали юбки так высоко, что их «белые бедра были видны довольно-таки бесстыдным образом», или если во время пляски их «круглая грудь выходила из корсажа на соблазн похотливого народа». Указанием на то, что такое поведение проституток заставляет пойти в «женский переулок» многих, которые при других условиях не пошли бы туда, обосновывалось, как мы видели, часто запрещение пляски и процессий публичных женщин.

Рафинированностью костюма проститутки также делали себе рекламу, и притом каждая, публично или в «женском доме». Несмотря на все запреты, они выбирали самые роскошные материи и, пока еще были сносны, страшно злоупотребляли декольте.

ГЛАВА 8. ПРОСТИТУТКА В ИСКУССТВЕ

Самые утонченные приемы рекламы пускала в ход итальянская grande Puttana, привлекая мужчин еще и духовными качествами, особенно охотно вступая в союз с музами. Классическим примером является уже упомянутая венецианка Вероника Франко. Она, например, пишет одному из ухаживателей, смертельно в нее влюбленному и пытавшемуся с помощью мадригалов проложить дорогу к ее сердцу, чтобы он выбрал лучшее средство, если хочет надеяться в будущем на исполнение своих желаний: «Вы прекрасно знаете, что среди тех, которые сумели покорить мое сердце, я более всего дорожу теми, кто интересуется наукой и свободными искусствами, мне столь близкими и милыми, хотя я только невежественная женщина. С особенным удовольствием беседую я с теми, кто знает, что я могла бы всю жизнь учиться, где и когда только случай представится, и что я все свое время проводила бы в обществе знающих людей, если бы то позволяли мои обстоятельства».

Прекрасная венецианка не единственная куртизанка, дружащая с музами.

Другая такая дама, по имени Империя, также пользовавшаяся большой известностью среди тогдашней жуирующей публики, научилась у Никколо Компаньо, прозванного Страшино, писать итальянские стихи и читала в подлиннике латинских авторов. Третью, Лукрецию, прозванную «Madrenna non vuole», Аретино характеризует следующими словами: «Она похожа, по-моему, на Цицерона, знает всего Петрарку и Боккаччо наизусть, а также множество прекрасных стихов Вергилия, Горация, Овидия и многих других поэтов».

О четвертой, Лукреции Скварчио, говорили, что она способна спорить о чистоте итальянской речи и так далее.

Тот факт, что знатные итальянские куртизанки демонстративно вступали в союз со всеми девятью музами, дал некоторым историкам Ренессанса повод к нелепому заявлению, что grande Puttana являлась самой смелой и потому достойной уважения представительницей Возрождения, и они и прославили ее в этом духе на весь мир. Они видели здесь новый век Лайды[49], той Лайды, которой служил художник Апеллес[50]. Все эти добродушно-наивные люди приняли за признак глубины и серьезности то, что было только позой, да и могло быть только позой, в чем нетрудно убедиться при некотором размышлении и более внимательном взгляде. Конечно, сама поза была необходима в интересах дела.

Так как видная куртизанка была провозглашена эпохой самым драгоценным предметом роскоши, самым желанным предметом наслаждения, то она по необходимости должна была щеголять всеми теми ценностями, которые повышали тогда значение человека. А этими ценностями прежде всего были искусства и науки. Хотя каждая куртизанка усерднейшим образом позировала в требуемой эпохой роли, зная, что публика хотела, чтобы даже и продажную любовь ей подносили на золотом блюде, все же поведение ее было не более как подделкой, видимостью. Гетера уже не могла стать тем, чем она была в античном мире, так как содержание брака значительно изменилось. В имущих и господствующих классах законная жена уже перестала быть простой производительницей законных наследников, чем она была в Греции, она сама стала предметом роскоши. С того момента, как совершился этот переворот, куртизанка была и оставалась только суррогатом. Оба явления тесно связаны между собой, а сущностью суррогата всегда является поддельность.

В заключение укажем еще на одно далеко, впрочем, не второстепенное доказательство в пользу чрезвычайной роли, которую куртизанка играла в общественной жизни Ренессанса, — на искусство. Оно дает нам не только очень убедительный, но и по своему богатству очень поучительный аргумент в пользу всего сказанного нами. Куртизанка была мотивом, которым тогда занимались все отрасли изобразительного искусства, и притом все с одинаковым усердием. Мы встречаемся с этим мотивом в маленькой интимной гравюре, в написанном в стиле плаката рисунке по дереву, в книжной иллюстрации, наконец, в большой, написанной масляными красками картине. И не только второстепенные художники интересовались этим сюжетом, но и первоклассные мастера.

Первое изображение куртизанки в немецкой живописи — «Die Offenburgerin»[51] — принадлежит кисти великого Гольбейна[52]. Написанная Мурильо[53] сеньора Галлегас — куртизанка. В Италии превосходные изображения куртизанок созданы Карпаччо[54], Тицианом и другими гениями, в Нидерландах — решительно всеми великими мастерами: Лукой Лейденским[55], Вермеером[56], Хальсом[57], Рембрандтом[58]. Так как искусство той эпохи было первым историком своего времени, то все затронутые нами подробности находят в нем свои иллюстрации. Безусловно подтверждая все эти детали, искусство своими многочисленными изображениями куртизанки во все моменты ее жизни и деятельности, из которых ни один не забыт, дает самое неопровержимое доказательство в пользу той громадной роли, которую она играла в жизни тех времен.

ГЛАВА 9. РЕГЛАМЕНТАЦИЯ ПРОСТИТУЦИИ

Широкая официальная терпимость к проституции в эпоху Ренессанса скоро привела к необходимости ее регламентации, отчасти в интересах урегулирования разнообразных подробностей, отчасти — и это была, без сомнения, главная причина вмешательства властей — в интересах предупреждения или улаживания постоянно грозивших со всех сторон конфликтов. В этой области постоянные эксцессы были неизбежны.

Первоначальные подобные меры имели повсеместно в виду локализацию рынка любви. «Городские девушки», «красавицы», Hiibscherinen, femmes folles[59] и так далее имели право промышлять и жить только на известных улицах. Так, часто церковь требовала, чтобы они не жили на улицах, которые вели к храму. В одном гамбургском указе от 1483 года говорится: «Публичные женщины не должны жить поблизости с церквами или на улицах, ведущих к ним». Церковь видела насмешку над благочестием прихожан, если разврат «открывал свой рынок» непосредственно возле церковной паперти. Если подобные требования усердно поддерживались многими домовладельцами, так как шумная жизнь отпугивала порядочных людей от таких мест и цена земельных участков падала, то не менее часто домовладельцы были самыми энергичными противниками подобных приемов нравственного оздоровления.

Проститутки были теми квартиронанимателями, которые платили лучше других, и так как они всегда были вне закона, то они были вместе с тем и наименее требовательными квартиронанимателями.

Существовали, далее, определенные улицы и кварталы, где специально предписывалось жить жрицам любви. Это были обыкновенно улицы, лежавшие в стороне от городской жизни, тупики, выходившие в ров или упиравшиеся в городскую стену. Около последней находилось большинство «женских переулков» и домов. В одном страсбургском указе 1471 года говорится: «Все содержательницы домов терпимости и все публичные женщины, находящиеся в городе, обязаны переехать на улицы (перечисляются их названия) за городской чертой или в другие концы, предписанные им».

Аналогично содержание франкфуртского указа 1477 года.

Жрицы любви не только вытеснялись в отношении местожительства за черту почтенных бюргерских нравов: каждую в отдельности еще хотели отметить особенным признаком. Конечно, мужчины охотно прибегали к услугам проституток и ни за что не желали отказываться от даруемых ими радостей, при каждом удобном случае проститутки обязаны были доставлять удовольствие и развлечение и так далее. Но именно потому, что в них видели только предмет наслаждения, их хотели сразу распознать среди десятка других женщин. Еще в большей степени, впрочем, это делалось для того, чтобы отмежевать их от порядочного общества. Между обществом и ими воздвигалась непреодолимая преграда, дабы порядочная женщина из мещанства не рисковала запятнать свое платье.

Этот жестокий обычай публичного клеймления проститутки практиковался везде, а именно путем регламентации ее костюма. Каждая официальная публичная женщина должна была носить на своем костюме какой-нибудь в глаза бросающийся значок. В одном указе города Цюриха от 1313 года говорится: «Каждая публичная девушка, а также содержательница публичного дома, должна на улице носить красную шапочку в виде капюшона. Если в церкви они хотят снять его, то они должны откинуть его на плечи, а потом снова надеть. Кто уклоняется от исполнения этого постановления, обязан заплатить городскому совету 5 монет, причем слуги совета обязаны под присягой следить за сбором штрафов. Той, которая не в состоянии заплатить означенный штраф, будет запрещено жить в городе, пока она его не заплатит».

Меранский городской совет постановил в 1400 году: «Публичным женщинам запрещается носить пальто или шубу и участвовать в танцах с женами бюргеров и другими почтенными женщинами. На башмаках они обязаны носить желтый бантик, чтобы их легко можно было распознать, носить же серебряные украшения им возбраняется».

Отцы города Аугсбурга предписывают в 1440 году содержателю «женского дома» заботиться о том, «чтобы тайные женщины и дочери, когда выходят на улицу, не носили бархат, шелк и четки из кораллов, чтобы каждая на своей вуали имела зеленую полосу шириной в два пальца и не показывалась на улице в сопровождении служанки».

В одном французском постановлении, относящемся к середине XIV века, проституткам предписывалось показываться публично с булавкой, вдетой в платье около плеч. Берлинский городской совет декретировал в 1486 году: «Чтобы можно было отличить добрых от злых женщин, все, ведущие греховный образ жизни, обязаны покрывать голову плащом или же носить коротенькие плащи».

Мы процитировали здесь буквально, с обозначением даты, пять постановлений. Было бы нетрудно удесятерить их число, и не делая предварительных архивных изысканий. Из приведенных документов видно с достаточной ясностью, что подобное публичное клеймление проститутки было не единичным, а стереотипным явлением и что в этом приеме отражается, следовательно, более или менее общее воззрение. Это сознательно выполненный самый гнусный способ очернения, который только можно придумать. Само собой понятно, что подобные указы не касались видных куртизанок.

Регламентация костюма содержала еще ряд других постановлений, направленных против проституток и служивших той же тенденции клеймления. Подобно тому как им предписывалось носить особые отличительные значки, так часто им запрещалось одеваться в известные материи или носить то или другое украшение. Ношение этих тканей и украшений было неограниченной привилегией почтенных и благородных дам. В основе таких постановлений лежало убеждение, что все, чего ни коснется проститутка: мода, которую она выбирает, драгоценность, которой она украшает себя, — становится также нечистым. Как глубоко укоренился такой взгляд, явствует с еще большей рельефностью из прямо противоположных постановлений против роскоши, делавших, как раньше было упомянуто, исключение только для проституток. Последние не только имели право, но даже порой обязанность носить запрещенные порядочным женщинам роскошные материи, вуали и драгоценности.

Так, одно цюрихское постановление против роскоши, относящееся к 1488 году, заключает перечисление таких изъятых из употребления предметов словами: «Однако все публичные женщины, живущие на улице [такой-то] и у рва, имеют право носить все вышеперечисленные вещи».

Этим утонченным приемом хотели придать законам против роскоши особенную внушительность. Объявляя все подобные материи, украшения и моды привилегией проституток, городские советы не только дискредитировали их в глазах порядочных женщин, но и подвергали всякую приличную женщину, пользовавшуюся этими предметами, опасности быть принятой за проститутку. И, по словам Флегель-Эбелинга, прием этот венчался полным успехом. По поводу запрещения так называемой bchellenmode[60]он говорит: «В Лейпциге городской совет был весьма недоволен этой модой. Однако он очень скоро придумал превосходное средство покончить с ней. А именно он постановил, чтобы все зарегистрированные публичные женщины носили эту моду. Само собой понятно, что она скоро исчезла, так как ни одна женщина, слывшая за порядочную, не хотела, чтобы ее приняли за жрицу Венеры vulgivaga[61]».

Если в приведенном Флегелем примере это средство оказалось успешным, то ему можно противопоставить бесчисленное множество других случаев, когда оно оказывалось бесполезным. Очень часто даже и самые почтенные женщины хладнокровно шли навстречу опасности быть принятыми за проституток. И в особенности в тех случаях, когда уступленная проституткам привилегия касалась чрезмерного декольте.

Те же причины, которые привели к локализации проституции, привели очень скоро и к регламентации бирж любви. Очень рано встречаются уже и так называемые «регламенты публичных домов». Древнейшие, подлинность которых не подлежит сомнению, восходят к XII веку. Эти порой весьма пространные постановления представляют самый важный и самый поучительный источник для истории проституции, так как содержат самые ценные сведения о ее характере. Помимо многих других данных, они открывают нам особые потребности известных городов, размер платы за посещения и их время и далее те особые неудобства, против которых ополчались или которые хотели устранить.

К числу самых интересных и подробных таких регламентов, сохранившихся до нас, принадлежит «устав женского дома в Улеме». К сожалению, этот ценный документ слишком пространен, чтобы можно было привести его здесь целиком. Мы ограничимся поэтому небольшой выпиской. Уже второй пункт, исполнение которого содержатель дома подтверждал под присягой перед Бургомистром и советом, чрезвычайно поучителен: «Во-вторых, пусть он присягнет, что будет содержать свой дом в порядке и снабжать его хорошими, опрятными и здоровыми женщинами и что он никогда не будет иметь менее четырнадцати, если же он лишится одной из них вследствие болезни или по какой-нибудь другой причине, то обязан в течение месяца возместить их другой или другими опытными, опрятными и здоровыми женщинами так, чтобы не уменьшалось вышеозначенное число четырнадцать».

Из этого пункта явствует, что спрос на проституцию был весьма велик. Требуется не менее четырнадцати женщин, чтобы удовлетворить спрос на любовь, и потому их число никогда не должно быть меньше. Кроме того, они обязаны быть годными, опрятными и здоровыми. Видно, что ульмские бюргеры требовали за свои деньги хороший товар!

Годность к любви является требованием, которое очень часто повторяется. Под этим словом подразумевали прежде всего соответствующий возраст. Во многих таких постановлениях содержателю прямо запрещается принимать очень молодых девушек, хотя, впрочем, возраст никогда точно не определялся: исходили из соображений «способна ли она уже к любви», из соображений индивидуального развития… Подобные указания интересны еще потому, что подтверждают частые сообщения хроник, что в «женских домах» было много совсем юных девочек. Из этого факта следует выводить не то, будто существовал недостаток во взрослых проститутках, а то, что хозяева заведений стремились удовлетворять требования всяких посетителей, даже и развращенных сладострастников.

В концессии, данной вюрцбургскому содержателю дома терпимости Мартину Гуммелю в 1444 году, подробнее указаны все признаки «годности»: «Содержатель дома не должен иметь в нем беременных женщин… А если у него найдется девочка, слишком молодая, то ее следует наказать розгами и изгнать из города под страхом смерти, пока она не достигнет нужного возраста!»

Итак, бедная жертва еще награждалась розгами!

Подобно тому как хозяину заведения было воспрещено принимать слишком «юных дочерей» для потехи развращенных гостей, так не имел он и права принимать замужних. Подобное запрещение мы встречаем повсюду: во Франции, Англии, Германии. Не менее часты, однако, и сообщения о том, что запрещение это нарушалось и что все большее количество замужних женщин тайком служили в домах терпимости, в особенности когда собирался имперский съезд или в городе находилось много войска, так что не грозила особая опасность разоблачения. Что же до закона, в силу которого в «женские дома» принимались только уроженки других местностей, то он касался исключительно небольших городков. Небольшой объем города и родство большинства тамошних семейств объясняют в достаточной степени это постановление.

У нас очень мало положительных данных о посещении таких заведений молодежью. Из того факта, что среди разнообразных пунктов, исполнение которых было для содержателя обязательно под присягой, часто встречается и параграф о запрещении входа в такие заведения мальчикам, можно с уверенностью заключить, что подобные случаи бывали, и, очевидно, не редко.

Время посещения также регламентировалось уставом.

Во Франции для этого предназначались часы от восхода до захода солнца. После захода солнца уже нельзя было ни войти, ни выйти из такого дома. В Голландии и Англии заведения должны были быть закрыты по воскресеньям. В одной английской хронике говорится по поводу этих разнообразных пунктов:

«В заведениях не должно быть замужних женщин, а также женщин, страдающих каким-нибудь серьезным недугом. Так же точно было запрещено открывать их по воскресеньям — обычай, до тех пор сохранившийся у благочестивых кальвинистов Голландии. Вывески не вывешивались, а писались на стенах, часто над ними красовалась кардинальская шляпа».

Бок о бок с этой регламентацией проституции со стороны властей стояла цеховая организация самих проституток, при помощи которой они отстаивали и защищали свои права. Воздействие этой организации ясно сказывается в разных пунктах устава, носящих социальный характер, говоривших об уходе за больными и ограничивавших права и претензии хозяев. Например, проститутка имела право в известное время не принимать мужчин; далее, ее нельзя было насильно удерживать в заведении, наконец, у нее была и некоторая защита против чрезмерной эксплуатации хозяина.

Все эти социальные меры, развитые, между прочим, подробно и в вышеупомянутом ульмском уставе, по всем вероятиям, объясняются именно организацией самих проституток, то есть коллективным и серьезным протестом тех, кто лучше всех знал, в какой защите нуждалась проститутка.

При помощи своей организации «честные девки» вели еще другого рода борьбу, а именно в интересах нравственности, против нечестной конкуренции на рынке любви. Они хотели, чтобы тайные проститутки не портили им дела, не сбивали цен, не отнимали у них из-под носа клиентов. Мужчины, по их убеждению, были обязаны посещать только «честных девок», только «женский переулок». Они поэтому систематически доносили городскому совету, прося его «во имя Господа и милосердия» подвергать их наказанию за то, что те отнимали у них хлеб. Уже Ганс Розенплют[62] говорит в одной из своих масленичных пьес о таких жалобах «честных девок»: «Публичные женщины жалуются на то, что их пастбище стало слишком ограниченным, что тайные проститутки и прислуга отбивают у них корм. Они жалуются также на монахинь, которые умеют так ловко веселиться. Когда последние пускают себе кровь или купаются, так уж непременно в присутствии приглашенного дворянина Конрада».

Не ограничиваясь одними жалобами, борьба против тайных конкуренток и домашней прислуги переходила порой в побоище. Такое исторически достоверное общее выступление проституток описывается, например, в хронике нюрнбергца Генриха Дейкслера: «1500 год. Итем, 26 ноября. Вышло из женского Дома восемь публичных женщин и пришли к бургомистру Маркгарту Менделю и сказали, что в таком-то месте города находится целое заведение тайных проституток и что хозяйка впускает в одну комнату холостяков, в другую женатых и позволяет им заниматься всякими глупостями днем и ночью. Изложив все это, они просили бургомистра позволить им выгнать всех проституток и разрушить заведение. Он позволил им, и вот они штурмовали дом, разнесли дверь, опрокинули печи, разбили стекла в окнах, каждая брала что-нибудь с собой. Птички же все выпорхнули и потому те страшно избили старуху-хозяйку».

Дело не ограничивалось этим случаем. Пять лет спустя публичные женщины повторили свою выходку. Такое весьма далекое от парламентаризма сведение счетов между солидарными «честными девками» и тайными проститутками, или так называемыми Bonhasinen[63], встречается, впрочем, не только в Нюрнберге, но и в других местах.

ГЛАВА 10. БОРЬБА ПРОТИВ ПРОСТИТУЦИИ

Как бы ни была велика и своеобразна терпимость, с которой Возрождение относилось к проституции, оно не исключало того, что одновременно раздавались и резкие протесты против нее.

В самом деле: моралисты-проповедники не переставали ни на минуту громить проституцию. Они беспрестанно изображали ее самыми мрачными красками как источник всех зол, как глубочайшую пропасть ада, в какую только может упасть женщина или мужчина. Противоречие между практикой и теорией — надо заметить, что как в теории, так и в практике господствовало одинаковое единодушие — было, разумеется, велико, но оно отнюдь не неразрешимо. Оно обусловлено тем обстоятельством, что грандиозная экономическая революция совершалась в рамках мелкобуржуазного общественного строя. Постоянное столкновение двух таких противоположных сил должно было неизбежно привести к резкому противоречию между теорией и практикой.

Именно из недр узкого мировоззрения мелкой буржуазии родились все те аргументы, которые проповедники морали выставляли против проституции. Главный их довод постоянно состоял в том, что проститутки интересуются исключительно кошельком тех, кто их посещает. Бесконечное множество из тех поговорок, в которых отражается нравственное негодование на проституток, порождено именно этим взглядом. «Кто водится с публичными женщинами, того общиплют, как курицу». «Проститутка охотно принимает, но только деньги». «Публичная женщина любит лишь до тех пор, пока ей платят». «Проститутка и вино выметают дочиста ящик с деньгами». «Когда публичная женщина ласкает, она имеет в виду не сердце, а только деньги в кармане» и так далее. Такими пословицами хотели возбудить в мужчине отвращение к проститутке.

Что именно эта философия лежала в основе отрицательного отношения к проституции, еще лучше доказывает изобразительное искусство. Главнейшая мысль морализующих картин всегда — покушение проститутки на кошелек ее временного любовника. Заметьте, не то считается позорным, что женщина продает себя за деньги, что она связывает самый интимный акт с самым скверным и грязным торгом. Сатира направлена лишь на то, что проститутка украдкой врывается в права собственности мужчины. Ущерб, наносимый собственности, вот что кажется ужасным, считается высшим преступлением. Художники не устают варьировать эту мысль. Вот содержание нескольких таких картин.

Проститутка выставляет напоказ свою пышную грудь, как бы говоря мужчинам: это принадлежит вам на час или дольше, если вы столько-то заплатите, и вместе с тем вытягивает монету, за которую она продает все эти чары. Нежно обхватил веселый гость заигрывающую с ним женщину. Теперь отступление уже невозможно, хитрая проститутка сделала ему уже слишком много авансов. И вот на сцене появляется сводня, чтобы окончательно закрепить дело и обеспечить себе свою долю. Или проститутка делает паузу, зная, что в такие минуты мужчина охотнее всего готов тратиться. Матрос, вернувшийся после длившегося целые месяцы путешествия, истомившийся от воздержания, прямо предоставляет проститутке весь свой кошелек.

Все это, однако, не более как вступление, и против всего этого, пожалуй, нет основания особенно негодовать. Главное зло, по мнению проповедников морали, состоит в следующих затем трех актах, в которых речь идет уже не только о кошельке гостя, а о еще более радикальных действиях проститутки. Последняя никогда не довольствуется тем, что ей дают, хотя бы давали щедро. Ей этого мало. Как вор, вторгается она в карман посетителя. Каждая проститутка вместе с тем и воровка. В то самое время, когда чувства гостя воспламенены ее поцелуями, жестами, чарами и любовным искусством, одна из ее рук находит дорогу в его карман, откуда извлекает то, чего ей не хотят дать добровольно. Таков первый акт.

Однако проститутка желает не только большего, она желает всего. Таков второй акт. Он начинается несколькими часами позже, когда вино и любовь уже оказали свое действие, и посетитель, утомившись, заснул. В это мгновение карманы его совершенно опустошаются, и ничто не уцелеет от жадности проститутки. Третий акт — вечно повторяющийся финал. Жертва, обобранная до последней нитки, беспощадно выбрасывается на улицу под издевательства и насмешки. Другими словами, нежность проститутки продолжается лишь до тех пор, пока эта нежность приносит проценты.

Надо признаться, что такой взгляд совершенно правилен. Но если морализующая сатира века видела только этот один пункт, если в вечной смехотворной трагикомедии самым ужасным, единственно непростительным ей представлялось покушение на кошелек, то это доказывает, что сия мораль была именно порождением мелкобуржуазного духа.

Рядом с борьбой против проституции путем нравственного негодования, рядом с не менее частыми, но редко исполнявшимися угрозами кары встречаются уже довольно рано практические попытки ограничения проституции. Так как люди не понимали социальных причин этого явления, так как они усматривали в прирожденной испорченности, в лени и похотливости единственный мотив, побуждавший женщин становиться проститутками, то они воображали, что совершенно достаточно заставить проституток покаяться в своем грехе. С этой целью основывались монастыри «кающихся» — бегинажи, как их называли во Франции, орден, распространенный во всех странах.

В одной шпейерской хронике так описывается основание в 1302 году общины бегинок: «Кающимися называются женщины, незамужние или состоящие в браке, которые предавались греховной плотской любви, а потом почувствовали раскаяние и сожаление. Для них в имперских городах в это время были выстроены особые дома, где они могли бы покаяться в своей безнравственной жизни, оберегаться от греха и находить себе пропитание уходом за больными из мирян и духовенства. В Шпейере орден бегинок был основан в 1302 году или немного раньше одним богатым горожанином, который построил для таких кающихся особое помещение, где они могли совместно жить, дал необходимые для их содержания деньги и постановил, чтобы они носили грубое белое полотняное платье».

В своем описании Вены, относящемся к 1450 году, Энеа Сильвио[64] говорит об основании такого же учреждения: «Здесь находится также монастырь Св. Иеронима, куда принимаются женщины, обратившиеся после греховной жизни к Богу. День и ночь они поют гимны на немецком языке. Если же одна из них снова вернется к прежнему образу жизни, то ее бросают в Дунай».

Более подробные сведения имеются у нас о парижских бегинажах. В их статутах говорится: «Никто не будет принят против воли, притом только такие, которые некоторое время вели безнравственный образ жизни. Во избежание обмана они должны подвергнуться осмотру в присутствии сестер-монахинь особо для этой цели назначенными матронами, которые под присягой обязаны обещать воздержаться от всякого обмана и лжи. Во избежание того, что молодые особы нарочно предадутся греховной жизни, чтобы быть принятыми, постановляется, что те, кто раз отвергнуты, никогда уже не могут быть приняты. Кроме того, просительницы обязаны поклясться духовнику, что они готовы терпеть вечные муки, если они вели греховную жизнь только затем, чтобы потом быть принятыми в число членов общины, и что они будут изгнаны из монастыря, хотя бы они даже уже приняли постриг и дали свой обет. Дабы женщины легкого поведения не слишком долго медлили со своим покаянием, воображая, что этот выход открыт им всегда, решено не принимать в члены общины женщин старше 30 лет».

Возможностью покаяния исчерпывалось все, что общество сделало для ограничения проституции. Проститутка была заклеймена и должна была на всю жизнь сохранить это клеймо. Возвращение в ряды гражданского общества было для нее закрыто. Прошлого ничем нельзя было искоренить, даже браком с почтенным и уважаемым человеком. Достаточно привести один документ. В 1483 году в Гамбурге было постановлено: «Публичная женщина не имеет права носить украшения. Если она выйдет замуж за честного человека, то ей все-таки возбраняется знаться с честными женщинами. Такая женщина должна носить чепец и никакого другого головного убора».

При таких условиях немудрено, что опыт с кающимися не приводил к желанному результату. В шпейерской хронике говорится, например, что «эти женщины [кающиеся], по общему мнению, весьма вредные сводни». Также безуспешны были вообще все попытки поднять нравственность. Все негодующие слова были сказаны на ветер.

Мы уже достаточно выяснили первую причину непрекращавшегося значительного спроса на проституцию. Нетрудно понять и другую причину, почему армия проституток постоянно возрастала, почему приток к ней никогда не прекращался, почему предложение еще превосходило спрос и повсюду промышляли сводни и сводники. Эта причина коренится в продолжавшемся столетия перевороте, вызванном развитием капитализма. Этот переворот деклассировал в каждой стране сотни тысяч людей, впервые взрастил массовый пролетариат. Тот же самый процесс, который переполнял войска солдатами, готовыми отдать свою жизнь за чуждые им интересы, переполнял «женские переулки» и «дома» всего света девушками и женщинами, не менее готовыми отдать свою красоту и любовь чужим мужчинам, способным платить.

Неисчерпаемое гигантское войско проституток представляло собой женское pendant[65] к войскам ландскнехтов. В XV и XVI веках наемные армии состояли в большинстве случаев из немцев, это объясняет нам и тот факт, что во всех «женских переулках» мира встречались немки, в особенности уроженки Швабии.

Лицом к лицу с такими побудительными причинами вся мудрость нравственных учителей была осуждена на бесплодие.

И все-таки постепенно — особенно заметным это становится со второй половины XVI века — люди становились нравственнее.

Было бы, однако, нелепо приписать этот положительный результат нравственному влиянию Реформации, как часто делается, или вообще влиянию нравственных проповедей. Оба фактора могли привести к такому результату только потому, что нашли двух союзников, диалектика которых всегда была в истории наиболее убедительной.

Первый из факторов уже упоминался нами однажды, а именно как решающая причина сокращения роскоши в костюме и упразднения развращенных мод, явления, тоже относящегося странным образом ко второй половине XVI века. Этим фактором стал экономический упадок, задержавший дальнейшее развитие капитализма, начавшееся в таком грандиозном масштабе.