Помоги проекту - поделись книгой:
В начале октября 1975 года А. Д. Сахарову была присуждена Нобелевская премия Мира. Эта награда вызвала новый поток статей и писем, направленных на дискредитацию Сахарова. Почти все советские газеты и журналы включились в эту кампанию. С другой стороны, в западной печати появилось множество статей и комментариев в поддержку Сахарова. В Осло на торжественной церемонии получения премии присутствовала жена Сахарова Е. Боннэр.
Многие из публичных заявлений и обращений А. Д. Сахарова вызывали полемику среди диссидентов. Еще в 1973 году Солженицын возражал Сахарову, заявившему, что право на свободу эмиграции и выезда из страны является самым главным из всех демократических прав человека. Сахаров обратился к Конгрессу США с призывом — не ратифицировать подготовленный с большим трудом торговый договор с СССР до тех пор, пока в Советском Союзе не будет обеспечена свобода эмиграции. В результате договор о торговле так и не был ратифицирован, а эмиграция из Советского Союза не возросла, а сократилась. Серьезные возражения среди диссидентов вызвало и заявление Сахарова по поводу взрыва в московском метро. 8 января 1977 года в одном из вагонов в московском метро было взорвано самодельное устройство. Пострадало много ни в чем не повинных людей, многие москвичи были ранены. Этот небывалый ранее для советской столицы террористический акт вызвал много слухов. Говорили, например, что на место трагедии приезжал сам Брежнев, который в присутствии нескольких членов Политбюро сделал несколько малоприятных и резких замечаний Андропову. В. М. Чебриков свидетельствовал позднее, что Брежнев не приезжал на место взрыва и разговаривал с Андроповым по телефону.
В тот же день в Москве прогремело еще два взрыва — в торговом зале продуктового магазина № 15 Бауманского района и около продовольственного магазина № 5 (в урне для мусора). Журналист из малоизвестной лондонской газеты «Evening News» Виктор Луи, чьи связи с КГБ не составляли секрета, опубликовал заметку о том, что эти взрывы, по всей вероятности, дело рук советских диссидентов. Это была явная клевета, но А. Сахаров ответил на нее очень быстро и неадекватно. Он обвинил в террористических актах в Москве КГБ. «Я не могу избавиться от ощущения, — писал Сахаров, — что взрыв в московском метро и трагическая гибель людей — это новая и самая опасная за последние годы провокация репрессивных органов, возможно совершивших это преступление, чтобы иметь повод для массового преследования диссидентов и изменения внутреннего климата в стране»[131].
Это было опрометчивое заявление. Нельзя о столь важных и опасных делах заявлять только на основе «ощущений». Однако западная пресса раздула заявление Сахарова. Генеральная прокуратура СССР сделала официальное предупреждение Сахарову о том, что его заявление о взрывах приведет к его аресту по обвинению в клевете. С другой стороны, департамент США в своем заявлении выразил восхищение Сахаровым и полное к нему доверие. Некоторые из диссидентов, поддержавших версию Сахарова, были арестованы за «клевету», а самиздатский журнал «Поиски», также обвинивший во взрывах в Москве КГБ, был фактически разгромлен. Взаимное раздражение было очень велико, кампания в печати против Сахарова усилилась. Некоторые из писем, опубликованных в газетах, принадлежали родственникам погибших в метро людей. Судебные приговоры, вынесенные диссидентам в 1977 году, были более суровыми, чем в 1975–1976 гг. Обосновывая эту практику, Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко отмечали в своем письме в ЦК КПСС, что «главари так называемых диссидентов (не говоря уже о Сахарове) все более наглеют, представляя собой крайне отрицательный и опасный пример для других».
Вскоре после взрыва в метро на Курском вокзале была обезврежена еще одна самодельная бомба с часовым механизмом, заложенная в чемодан в зале ожидания. Хозяин чемодана ушел, поручив его вниманию соседки. Возможно, что этот случай дал какую-то нить. В Москве были арестованы три армянских радикал-националиста из подпольной Национальной объединенной партии Армении (НОП) Степан Затикян, Акоп Степанян и Завен Багдасарян. Их обвинили в подготовке и проведении серии террористических актов в Москве. Следствие было долгим, и его материалы составили 64 тома. Судебный процесс по данному делу происходил уже в январе 1979 года в Верховном Суде СССР под председательством Евгения Смоленцева. Этот процесс был практически закрытым и продолжался всего 4 дня. Смертный приговор был вынесен 24 января, его сообщили родным осужденных 28 января и разрешили 30-минутное свидание. Ходатайство о помиловании было отклонено Президиумом Верховного Совета СССР 30 января 1979 года. Постановление об этом за подписью Брежнева и Георгадзе было отправлено в Верховный Суд и в КГБ 30 января, и в этот же день приговор был приведен в исполнение, о чем появилась короткая информация в печати. А. Сахаров публично и решительно протестовал по поводу этого скорого и закрытого суда, хотя и не повторял более версии о виновности КГБ в террористических актах. На Сахарова снова обрушился поток не только статей в газетах, но и угроз по телефону. Несколько человек хотели ворваться к нему в квартиру, выдавая себя за родственников погибших в метро. Ю. Андропов внимательно следил за ходом следствия, а затем и судебного процесса по данному делу, но воздержался от каких-либо публичных высказываний.
В декабре 1979 года Советский Союз ввел свои войска в Афганистан. Международные протесты по поводу этой акции были очень значительны, специальное решение с осуждением СССР приняла подавляющим большинством голосов Генеральная Ассамблея ООН. Почти все западные страны приняли решение в знак протеста против советского вторжения в Афганистан воздержаться от участия в очередных Олимпийских играх, которые впервые в истории этих Игр должны были проходить в Москве. Но внутри Советского Союза общественность протестовала против этой акции довольно вяло, и дело было не только в страхе перед возможными репрессиями. А. Д. Сахаров поднял голос протеста одним из первых, и этот протест был хорошо слышен на Западе. Интервью Сахарова немецкой газете «Ди Вельт» много раз передавалось по радиостанции «Немецкая волна», большое интервью Сахарова американской газете «Нью-Йорк таймс» передавалось много раз радиостанцией! «Голос Америки». Чаша терпения властей в Кремле переполнилась. К тому же грохот орудий в Афганистане и шум протестов по поводу этой акции на Западе были настолько сильны, что ждать слишком большого их усиления в связи с репрессией, направленной против Сахарова, не приходилось.
Указ Президиума Верховного Совета СССР «О лишении Сахарова А. Д. государственные наград СССР» был подписан Брежневым и М. Георгадзе 8 января 1980 года, но обнародован только в конце месяца. Нам пока неизвестны! те обсуждения, которые проводились в Политбюро ЦК КПСС в конце декабря и в начале января по вопросу о судьбе А. Д. Сахарова. Не были пока опубликованы! и те доклады и информационные записки КГБ, которые направлялись по этому поводу Андроповым в ЦК. А. Сахаров был задержан 22 января 1980 года прямо на улице и препровожден в Прокуратуру СССР. Генеральный прокурор СССР А. М. Рекунков зачитал Сахарову упомянутый выше указ, а также анонимное решение «О высылке А. Д. Сахарова из Москвы в место, исключающее его контакты с иностранными гражданами». Таким местом был избран город Горький, закрытый в то время для иностранцев.
Сахаров отнесся к этим решениям спокойно, хотя решительно отказался возвращать государству свои награды. С разрешения Рекункова он позвонил домой, чтобы жена собрала ему все необходимее вещи. Ссылка Сахарова в то время не распространялась на жену, но она могла сопровождать мужа в г. Горький и жить с ним, а также возвращаться при необходимости в Москву. Сахаров и его жена были отправлены в г. Горький специальным самолетом в сопровождении 8 или 10 сотрудников КГБ. В самолете находился и первый заместитель Председателя КГБ Семен Цвигун, руководивший всей этой операцией. Багаж Сахарова состоял всего из двух дорожных сумок. Четырехкомнатная квартира для академика была уже подготовлена. Она находилась под круглосуточным наблюдением милиции и КГБ.
Ю. Андропов внимательно следил за судьбой А. Д. Сахарова и даже счел нужным объяснить свою позицию в своеобразной «переписке» с крупнейшим советским физиком Петром Леонидовичем Капицей, авторитет которого среди советских ученых был очень велик. Через несколько месяцев после того, как Сахаров был сослан в г. Горький, Капица направил Андропову большое письмо и просил освободить своего коллегу от административной ссылки. П. Капица писал, что «силовое административное воздействие на инакомыслящих ученых» ничего, кроме огромного вреда, не принесет ни престижу страны, ни тем более науке. В своем письме, которое заняло несколько машинописных страниц, П. Л. Капица не только защищал А. Д. Сахарова и другого крупного физика Ю. Ф. Орлова от политических репрессий, которые лишили их возможности заниматься научной деятельностью. Капица защищал само право ученого на инакомыслие, и не только в собственной науке, но и в общественно-политической жизни общества. Он привел как разумный образец отношение В. И. Ленина к великому русскому физиологу И. П. Павлову.
«Известно, — писал Капица, — что отношение (Павлова) к социализму носило ярко демонстративный характер. Без стеснения, в самых резких выражениях он критиковал и даже ругал руководство, крестился у каждой церкви, носил царские ордена, на которые до революции не обращал внимания, и т. д. На все его проявления инакомыслия Ленин просто не обращал внимания. Для Ленина Павлов был большим ученым, Ленин делал все возможное, чтобы обеспечить Павлову хорошие условия для его научной работы». Таким же, по утверждению Капицы, было отношение Ленина к другим крупнейшим ученым: физиологу растений К. А. Тимирязеву, философу и экономисту А. А. Богданову, электротехнику Карлу Штейнмецу, металлургу Д. К. Чернову и др. «Легко видеть, — писал П. Л. Капица, — что в истоках всех отраслей творческой деятельности человека лежит недовольство существующим, например ученый недоволен существующим уровнем познания в интересующей его области науки и он ищет новые методы исследования, писатель недоволен взаимоотношением людей в обществе и он старается художественным методом повлиять на структуру общества и поведение людей. Инженер недоволен современным решением технической задачи и ищет новые конструктивные формы для ее решения. Общественный деятель недоволен теми законами и традициями, на которых построено государство, и ищет новые формы функционирования общества и т. п. Таким образом, чтобы появилось желание творить, в основе должно лежать недовольство существующим, то есть надо быть инакомыслящим. Это относится к любой человеческой деятельности. Конечно, недовольных много, но чтобы продуктивно проявить себя в творчестве, надо еще обладать талантом. Жизнь показывает, что больших талантов очень мало, и поэтому их надо ценить и оберегать. Большое творчество требует и большого темперамента, и это приводит к резким формам недовольства, поэтому талантливые люди обычно обладают, как говорят, «трудным характером»… В действительности творческая деятельность обычно встречает плохой прием, поскольку в своей массе люди консервативны и стремятся к спокойной жизни. В результате диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консерватизмом и инакомыслием, и это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры…
…Чтобы выиграть скачки, нужны рысаки. Однако призовых рысаков мало, и они обычно норовисты и для них также нужны искусные наездники и хорошая забота. На обычной лошади ехать проще и спокойнее, но конечно, скачек не выиграть.
Мы ничего не достигли, увеличивая административное воздействие на Сахарова и Орлова. В результате их инакомыслие только все возрастает, вызывая отрицательную реакцию даже за рубежом… Я не могу себе представить, как еще мы предполагаем воздействовать на инакомыслящих ученых. Если мы собираемся еще увеличивать методы силовых приемов, то это ничего отрадного не сулит. Не лучше ли попросту дать задний ход?»
Андропова, несомненно, задело это письмо, и он написал Капице также весьма пространный ответ:
«Уважаемый Петр Леонидович! Внимательно прочитал Ваше письмо. Скажу сразу, оно меня огорчило. Огорчило смешением некоторых философских и политических понятий, которые смешивать никак нельзя…
Первый принципиальный вопрос. Он касается оценки инакомыслия… Как я понимаю, Вы поднимаете философский вопрос о роли идей в развитии общества. Если это так, то правильнее было бы, очевидно, говорить о роли передовых и реакционных идей, а не использовать термин, который по воле или вопреки воле автора сглаживает это различие, берет в общие скобки качественно различные явления в общественной жизни…
Как коммунист я, естественно, признаю только конкретный подход к любым идеям и явлениям в области политики или культуры и могу оценивать их лишь с точки зрения того, являются ли они прогрессивными или реакционными. Поддерживая прогрессивные идеи, коммунисты всегда боролись, борются и будут бороться против идей реакционных, которые тормозят общественный прогресс… Что же касается Ваших утверждений, что Сахаров и Орлов наказаны за «инакомыслие», то, очевидно, Вы стали жертвой чей-то недобросовестной информации. Известно, что в нашей стране не судят за «инакомыслие», и советский закон не предписывает всем гражданам мыслить в рамках каких-то однозначных стереотипов. Почитайте высказывания по этому поводу Леонида Ильича Брежнева. Он неоднократно подчеркивал, что у нас не возбраняется «мыслить иначе», чем большинство, критически оценивать те или иные стороны политической жизни. «К товарищам, которые выступают с критикой обоснованно, стремясь помочь делу, — указывал Леонид Ильич, — мы относимся как к добросовестным критикам и благодарны им. К тем, кто критикует ошибочно, мы относимся как к заблуждающимся людям». Так обстоит дело с «инакомыслием»…
Третье. Касаясь фактической стороны вопроса о Сахарове и Орлове, хочу сказать следующее. Академик Сахаров начиная с 1968 года систематически проводит подрывную работу против Советского государства. Он подготовил и распространил на Западе более 200 различных материалов, в которых содержатся фальсификация и грубейшая клевета на внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза. Его материалы используются империалистами для разжигания антисоветизма, для осуществления политики, враждебной нашему строю и государству. Как видите, тут уж не «инакомыслие», а действия, наносящие ущерб делу безопасности и обороноспособности Советского Союза…
Надо ли в этом вопросе делать, как Вы говорите, «задний ход», видно из всего сказанного выше. Собственно говоря, поставленные Вами вопросы не являются компетенцией ни моей, ни организации, которую я возглавляю. Откликаясь на Ваше письмо, я руководствовался, Петр Леонидович, чувством уважения к Вам.
Нет смысла сравнивать аргументы Капицы и Андропова. Ленин действительно не очень беспокоился по поводу инакомыслия физиолога Павлова, металлурга Чернова или электротехника Штейнмеца. Но он был довольно суров к инакомыслящим из числа гуманитарных ученых; сотни известных философов, экономистов, юристов, историков были высланы из Советской России в 1921–1922 гг С другой стороны, не столько Капица, сколько Андропов смешивал такие философские и политические понятия, которые смешивать нельзя. По его утверждению, только коммунисты могут правильно оценить, какие идеи прогрессивны, а какие реакционны. Странно читать в письме Андропова, что именно коммунисты всегда боролись, борются и будут бороться за прогрессивные идеи и против реакционных. Уж кто-кто, а он должен был достаточно хорошо знать и самые темные страницы в истории коммунистического движения.
Цитата из выступления Брежнева и последняя фраза о том, в чьей компетенции находятся поставленные Капицей вопросы, показались Петру Леонидовичу важным намеком, и он почти тут же дал телеграмму Л. И. Брежневу, в которой говорилось: «Я очень старый человек. Жизнь научила меня, что добрые поступки никогда на забываются. У Сахарова отвратительный характер, но он великий ученый нашей страны. Спасите его». Нет никакого сомнения, что копия этой телеграммы легла и на стол Андропову. Но никакого ответа на этот раз П. Л. Капица не получил, и в положении А. Д. Сахарова ничего не изменилось.
П. Л. Капица был, однако, настойчив. Он пользовался любым случаем, чтобы выразить свое возмущение ссылкой Сахарова, а также репрессиями против других ученых. В декабре 1981 года, еще при жизни Брежнева, когда в Москве узнали об объявленной Сахаровым голодовке, Петр Леонидович снова направил Андропову короткое, но решительное и настойчивое письмо
После возвращения А. Сахарова из ссылки в декабре 1986 года он несколько раз высказался о Капице, который будто бы ничего не сделал для освобождения его, Сахарова, из ссылки. Это были несправедливые заявления, тем более что Капица уже не мог ответить, он умер в 1984 году. Друзья Капицы решили познакомить Сахарова
В 1981–1982 гг. Андропов мало интересовался судьбой Сахарова, хотя и получал необходимую информацию о всех наиболее важных делах, связанных с Сахаровым. Но в 1983 году, когда Андропов стал во главе всего государства, некоторые из его иностранных посетителей, например группа американских сенаторов, просили пересмотреть решения о высылке Сахарова. Андропов сразу же заявлял, что для этого нет никаких оснований.
КГБ и братья Жорес и Рой Медведевы
Работа Жореса Медведева «Биологическая наука и культ личности. Из истории агробиологической дискуссии в СССР» была, вероятно, первой большой научно-публицистической работой, которая уже весной 1962 года разошлась в списках почти по всей стране и привлекла внимание не только интеллигенции и партийных органов, но и органов государственной безопасности. Феномен Самиздата в это время уже был известен, однако в списках распространялись главным образом стихи и поэмы. Позднее Самиздат подхватил рассказы и повести из лагерной жизни, отдельные яркие выступления писателей и общественных деятелей, переводные работы. Теперь стихия Самиздата вторгалась и в научные дискуссии. Рукопись Жореса привлекла внимание академика Сахарова, который летом 1964 года выступил против Лысенко и его соратников на общем собрании Академии наук. Эта же работа привлекла внимание и Александра Солженицына, который счел необходимым отправить письмо автору. «Многоуважаемый Жорес Александрович! — писал Солженицын. — За много лет буквально не помню книги, которая так бы меня захватила и взволновала, как эта Ваша. Ее искренность, убедительность, простота, верность построения и верно выбранный тон — выше всяких похвал. О своевременности ее нечего и говорить. Я знаю, что и многих читателей она очень волнует, хотя бы они были далеки от биологии. Никто не может остаться безразличным к ее дальнейшей судьбе». Рукопись Жореса прочла семья Никиты Хрущева, а попытка его дочери Рады Никитичны, работавшей редактором популярного журнала «Наука и жизнь», повлиять на отца, на поддержке которого держалась клика Лысенко, кончилась ссорой отца и дочери. Сторонники Лысенко занимали тогда ведущие позиции в сельскохозяйственной и биологической науке, в системе образования, в сельскохозяйственных отделах ЦК КПСС и других партийных инстанциях. Они попытались развернуть кампанию травли Жореса. В 1963 году на Идеологическом пленуме ЦК КПСС с разного рода обвинениями против Ж. Медведева выступил Первый секретарь МГК Николай Егорычев. В газете «Сельская жизнь», а затем и в «Правде» появилась большая статья Президента ВАСХНИЛ М. Ольшанского «Против дезинформации и клеветы», в которой, в частности, говорилось: «Политические спекуляции Ж. Медведева производят, видимо, впечатление на некоторых малосведущих и не в меру простодушных лиц. Чем иначе объяснить, что на одном из собраний Академии наук СССР академик А. Д. Сахаров, инженер по специальности, допустил в своем публичном выступлении весьма далекий от науки оскорбительный выпад против ученых-мичуринцев в стиле подметных писем, распространяемых Ж. Медведевым?»[134].
В ближайшем окружении Юрия Андропова и в международном отделе ЦК КПСС внимательно следили за этой неожиданно вспыхнувшей острой полемикой вокруг судьбы генетики и генетиков. Андропов прочитал рукопись Жореса Медведева, которую ему принесли консультанты, и его отзыв был осторожен, но не отрицателен: «Очень интересно…»
Работа Жореса привлекла внимание не только в Академии наук, в МГК или в ЦК КПСС, но и в КГБ, руководил которым В. Семичастный. Активные сторонники Лысенко направляли сюда множество заявлений, требуя пресечь деятельность Жореса Медведева, имевшую якобы антисоветский характер. Эти требования, однако, не получили поддержки в органах безопасности. Создавалось впечатление, что здесь явно не сочувствовали в 1964 году тандему Хрущев — Лысенко.
Внимание к моей книге о Сталине и сталинизме возникло значительно позже. Пожалуй, только к концу 1966 года после моего знакомства с Александром Твардовским и ведущими сотрудниками «Нового мира» я понял, что моя работа вызывает интерес не только у друзей и писателей, но и в КГБ. Некоторые из людей, с которыми меня познакомил Петр Якир, проявляли слишком настойчивый интерес к таким деталям моей работы, который противоречил неписаным правилам сообщества диссидентов. Не было принято, например, получая те или иные материалы Самиздата, спрашивать — от кого я получил эти материалы, а тем более настаивать на ответе. Никто даже из самых близких друзей не раскрывал источников своей информации. В 1967 году КГБ явно усилил интерес к моей работе, чему способствовали, как я и ожидал, встречи с А. Д. Сахаровым. Первая из служебных записок Ю. Андропова, посвященных работе Роя Медведева, была отправлена в начале августа 1968 года. Я был тогда еще членом КПСС и работал научным сотрудником в Академии педагогических наук РСФСР. Текст этой записки был следующим:
«СССР. Комитет государственной безопасности… Секретно. 4 августа 1968 г. № 2095-А. гор. Москва. ЦК КПСС.
Комитетом государственной безопасности оперативным путем получен новый вариант рукописи МЕДВЕДЕВА Р. А. «Перед судом истории» (фотокопия прилагается). МЕДВЕДЕВ дополнил рукопись материалами о репрессированных в прошлом ученых-физиках с анализом их научных возможностей, школ, которые они представляли в науке, и тех идей, которые не были осуществлены ими. Указанные данные МЕДВЕДЕВ получил от академика САХАРОВА, с которым в настоящее время находится в близких отношениях.
МЕДВЕДЕВ намеревается в ближайшее время закончить работу «Перед судом истории» и приступить к анализу и оценке современной ситуации в связи с обострением внутренней и внешней обстановки.
Оценивая мероприятия компартий социалистических стран в связи с событиями в Чехословакии, МЕДВЕДЕВ заявил: «Военная оккупация Чехословакии неизбежно привела бы к сильной внутренней реакции в СССР, но, кажется, давление западных компартий удержало некоторых наших «ястребов» от подобной безумной акции».
Книга МЕДВЕДЕВА, после того как она будет закончена, безусловно пойдет по рукам, вызовет много нежелательных толков, т. к. основана на тенденциозно подобранных, но достоверных данных, снабженных умело сделанным комментарием и броскими демагогическими выводами.
В связи с этим представляется необходимым вызвать МЕДВЕДЕВА в отдел пропаганды ЦК КПСС, провести с ним обстоятельный разговор по его произведению и, в зависимости от его результатов, решить вопрос о дальнейших мерах, которые предотвратили бы появление этой книги. При этом не следовало бы исключать возможность привлечения МЕДВЕДЕВА к написанию работы по интересующему его периоду жизни нашего государства под соответствующим партийным контролем.
Предложение Андропова, как я узнал на слушаниях в Конституционном Суде в 1992 году, было решительно отклонено в идеологическом аппарате ЦК КПСС. В анонимном заключении одного из отделов ЦК меня обвинили во всех идеологических грехах и рекомендовали «разобраться с Медведевым по части партийности». С осени 1968 года меня стали вызывать для «бесед» не в отдел пропаганды ЦК КПСС, а в Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС. В августе 1969 года я был исключен из КПСС «за взгляды, не совместимые с членством в партии».
Уже весной 1969 года стало ясно, что в ЦК КПСС было принято решение о частичной или полной реабилитации Сталина. Об этом говорили вызывающие публикации в журнале «Коммунист» и доклады на совещаниях идеологических работников. Существовал даже своеобразный «график» такой ресталинизации, который предусматривал разгон редакционной коллегии «Нового мира» и публикацию новых апологетических материалов о Сталине, приуроченных к 90-летию со дня его рождения. Из чувства опасности и из чувства протеста я подготовил новый, более полный вариант своей книги и отправил микрофильм с текстом книги на Запад. У каждого из нас на этот счет имелись свои падежные каналы связи. Сегодня я могу рассказать, что мои связи осуществлялись через круги, близкие к руководству Австрийской коммунистической партии. Я поддерживал постоянные связи с австрийским левым журналом «Тагебух» и руководителями Общества советско-австрийской дружбы. Здесь были живы еще методы и традиции нелегальных организаций Коминтерна.
Из Австрии мои работы попадали во Францию к румынскому левому социалисту Георгу Хаупту, а от него или в социал-демократический фонд им. Герцена в Амстердам, или к профессору Давиду Журавскому в США. И Георг Хаупт, и Давид Журавский совместно являлись моими доверенными лицами, от их имени заключались до 1975 года все мои договора с западными издательствами. Насколько я знаю, ни в то время, ни позднее КГБ ничего не знал об этом «маршруте».
Какую-то личную и отнюдь не враждебную заинтересованность Андропова в моей работе я ощущал в 1969 году. Это были, конечно, очень косвенные, но важные для меня сигналы. Опасаясь обысков, я держал копии некоторых важных для меня материалов у других людей, связь с которыми была лишь эпизодичной. Так, например, в 1969 году меня пригласил к себе мой старый студенческий товарищ Юрий Красин, работавший в аппарате ЦК КПСС в качестве консультанта секретаря ЦК Бориса Пономарева. Как бы мимоходом он сказал мне, сославшись на Георгия Арбатова, что моя большая рукопись и некоторые другие материалы попали в руки Ленинградского управления КГБ во время одного из обысков в Ленинграде. Я сразу понял, что эти сведения Арбатов мог получить только от Андропова и что речь могла идти лишь о моем друге Игоре Николаеве, доценте кафедры философии одного из ленинградских институтов, который хранил у себя копии некоторых моих материалов. Уже на следующий день я узнал, что Николаев был арестован по доносам студентов и что все его бумаги и часть книг были изъяты, включая и собрание сочинений Ленина, так как на полях некоторых работ карандашом были проставлены не слишком лестные заметки. В некоторых отношениях ленинградские власти проводили свою более жесткую, чем в Москве, политику, и московские власти были вынуждены считаться с этой «автономией». Другой пример был связан с моим исключением из КПСС. При обсуждении моей апелляции на горкоме партии один из членов бюро весьма решительно заявил, что если я буду продолжать свои «вредные изыскания» по истории, то ко мне будут приняты более действенные меры. Это была явная угроза. Вскоре, однако, в институт, где я работал, пришел бывший парторг Министерства просвещения и главный редактор одного из педагогических журналов. Он не скрывал своих связей в «инстанциях». При внешне доверительной беседе он заверил меня, что исключение из партии не отразится на моем служебном положении, но лишь в том случае, если я не буду издавать своей книги за границей. «Но мне угрожали арестом», — сказал я, имея в виду заседание горкома партии. «Горкомы не арестовывают», — с какой-то озлобленностью ответил мой собеседник. Я же думал, напротив, что только публикация моей книги на Западе будет для меня надежной защитой. Однако главным мотивом для такой публикации являлась медленно продолжавшаяся политика реабилитации Сталина.
Еще в 1969 году в США Издательством Колумбийского университета была опубликована книга Жореса «Подъем и падение Лысенко». Это была расширенная и дополненная версия рукописи 1962–1964 гг. Продолжая свою научно-публицистическую деятельность, Жорес подготовил две книги — «Международное сотрудничество ученых» и «Тайна переписки охраняется законом». Обе книги содержали убедительный и яркий материал о том, как ограничение сотрудничества ученых всех стран и жесткий контроль за их перепиской мешают развитию советской науки. Эти рукописи получили распространение в Самиздате и вызвали явное раздражение власть имущих. Жорес еще в конце 1969 года был уволен из Обнинского института медицинской радиологии. Теперь было принято решение обрушить на него новые репрессии.
29 мая 1970 года в квартиру Жореса в Обнинске против его воли и с применением силы ворвалась группа милиционеров и психиатров. После недолгих препирательств мой брат был принудительно препровожден в Калужскую психиатрическую больницу. Эта акция вызвала широкие протесты как в нашей стране, так и за ее пределами. В борьбу за освобождение Жореса включилась большая группа ученых, включая академиков А. Сахарова, П. Капицу, Н. Семенова, Б. Астаурова, И. Кнунянца и других.
Активно помогали в этой борьбе такие деятели культуры, как А. Твардовский, М. Ромм, В. Тендряков, В. Каверин, В. Лакшин, В. Дудинцев. С резким протестом против психиатрического произвола выступил А. Солженицын. Многие из этих людей приезжали в Калугу для беседы с Жоресом и врачами. Столь необычная и дружная активность интеллигенции привела к быстрому освобождению Жореса. Уже 17 июня он смог вернуться домой в г. Обнинск. Осенью того же года мы с Жоресом написали книгу об этой короткой эпопее «Кто сумасшедший?», которая была издана в конце 1971 года в США и Англии, а позднее и во многих других странах, включая Китай. В Советском Союзе она была опубликована в 1989 году в журнале «Искусство кино» в № 4–5. В нашей книге мы воздержались от описания ряда эпизодов, ибо это могло в то время повредить некоторым людям. Один из таких эпизодов следует рассказать в данной работе.
Утром 31 мая я оповестил о случившемся не только своих друзей и знакомых из числа ученых и писателей, но и своих друзей, работавших в аппарате ЦК КПСС, — Георгия Шахназарова и Юрия Красина. Я уже побывал в Калуге, встречался с врачами, а мои друзья из числа старых большевиков — И. П. Гаврилов и Раиса Лерт встречались с Жоресом. Я подготовил письмо-протест на имя Брежнева и Косыгина, но Юрий Красин забраковал мой текст. «Оставь бумаги, — сказал он. — Мы сами напишем, как это здесь делается». Уже вечером этого же дня или в понедельник 1 июня Александр Бовин, работавший тогда референтом Генерального секретаря, положил нужную бумагу на стол своего шефа и дал все необходимые комментарии. Брежнев с вниманием относился в начале 70-х к Бовину. Генсеку нравились тексты тех речей и докладов, которые готовил для него Бовин. Выслушав своего помощника, Брежнев сразу же связался с Андроповым. Вот как рассказывает об этом сам Бовин. «Брат Роя Медведева Жорес работал в биологическом институте, и в один прекрасный день его посадили в психушку. Ко мне обратились люди с просьбой помочь, и я пошел к Брежневу. Он меня принял. На столе у него стоял телефон с громкой связью, он тыкает кнопку, а трубку не берет, но все слышно. «Нажимает» Андропова и говорит: «Юра, что там у тебя с этим Медведевым?» А я сижу слушаю. Андропов: «Да это мои мудаки перестарались, но я уже дал команду, чтобы выпустили». Брежнев: «Ну хорошо, я как раз тебе поэтому и звоню»[136].
Организаторы акции, однако, еще упорствовали. Они пригласили в Калугу группу самых влиятельных тогда московских психиатров из Института судебной психиатрии им. Сербского и из Академии медицинских наук СССР, которые попытались утяжелить диагноз. В дело вмешался и министр здравоохранения академик Б. Петровский, который собрал в своем кабинете группу академиков, протестовавших против госпитализации Жореса, а также ведущих психиатров страны. Это совещание для Петровского кончилось неудачей. В закулисных обсуждениях ситуации принял участие и Президент АН СССР М. Келдыш. А. Сахаров готовился выступить на двух международных научных конгрессах, подготовка которых проходила в Москве и в Прибалтике. По многим доступным ему телефонам звонил и академик П. Капица. Уже 13 июня мне сообщили, что решение об освобождении Жореса принято в «верхах», нужно соблюсти лишь некоторые формальности. 17 июня я уже говорил с Жоресом по телефону.
20 июня меня пригласили в приемную КГБ на Кузнецком мосту. Со мной встретился и около 3 часов беседовал один из высокопоставленных работников КГБ, который представился как «генерал Теплов». Присутствовал и что-то записывал его помощник «капитан Петров». Было очевидно, что фамилии вымышленные, как это, впрочем, принято почти во всех подобных ведомствах. Речь шла о том, что произошло «недоразумение» и было бы лучше обо всем забыть. Жорес получит работу по специальности и для него не будет в связи со случившимся никаких последствий. Эти обязательства были выполнены только частично. Осенью 1970 года Обнинский психдиспансер пытался вызвать Жореса для «амбулаторного лечения». Жорес, разумеется, от этого приглашения отказался и разрешил публиковать на Западе свои новые книги, а также нашу совместную работу «Кто сумасшедший?» Через 20 лет на Втором съезде народных депутатов СССР ко мне подошел «генерал Теплов». Мы познакомились. Это был один из заместителей Генерального прокурора СССР Иван Павлович Абрамов, работавший в прошлом в Пятом управлении КГБ. «А знаете, Рой Александрович, — сказал И. Абрамов, — мы хотели Вас арестовать, но Андропов был против». «Нам было важно, — пояснил И. Абрамов, — выявить те нелегальные каналы, по которым уходили на Запад Ваши рукописи. Для этого нужно было возбудить уголовное дело со всеми последствиями. Но Юрий Владимирович категорически отверг это предложение».
Осенью 1970 года я закончил свою вторую большую книгу «Социализм и демократия». По прежнему «маршруту» я отправил микрофильм Георгу Хаупту, и он решил издавать эту книгу в Европе — на русском и французском языках. Отдельные главы из книги начали распространяться в Самиздате и привлекли внимание как КГБ, так и лично Андропова. В конце декабря 1970 года Андропов направил в ЦК КПСС большую записку, в которой, в частности, говорилось:
«Секретно. 21 декабря 1970 г. № 3461-А. ЦК КПСС.
Анализ распространяющейся в кругах интеллигенции и учащейся молодежи так называемой «самиздатовской» литературы показывает, что «самиздат» претерпел за последние годы качественные изменения. Если пять лет назад отмечалось хождение по рукам главным образом идейно порочных художественных произведений, то в настоящее время все большее распространение получают документы программно-политического характера. За период с 1965 года появилось свыше 400 различных исследований и статей по экономическим, политическим и философским вопросам, в которых с разных сторон критикуется исторический опыт социалистического строительства в Советском Союзе, ревизуется внешняя и внутренняя политика КПСС, выдвигаются различного рода программы оппозиционной деятельности. Во многих документах пропагандируются идеи и взгляды, заимствованные из политических платформ югославских руководителей, чехословацких дубчековцев и некоторых западных компартий. В статье «О некоторых общественно-политических течениях в нашей стране», написанной известным своей антиобщественной деятельностью Р. МЕДВЕДЕВЫМ, делается вывод о появлении в советском обществе и партии идейных течений и центров идеологического влияния. В ней утверждается, что внутри КПСС имеются силы, выступающие против якобы существующего «консерватизма», за «решительное разоблачение всех преступлений периода культа личности, чистку госаппарата от бюрократов, перерожденцев, догматиков и карьеристов, за расширение свободы слова, собраний и дискуссий, рабочего самоуправления, изменения системы выборов» и т. п., среди научной и части творческой интеллигенции распространяются документы, в которых проповедуются различные теории «демократического социализма»… В ряде проектов «демократизации» СССР предусматривается «ограничение или ликвидация монопольной власти КПСС, создание в стране лояльной социализму оппозиции». Их авторы и распространители, считая, что нынешний уровень развития социалистической демократии дает право на существование оппозиционных воззрений, требуют предоставления легальных возможностей для выражения несогласия с официальным курсом. Уголовное законодательство, карающее за антисоветскую агитацию и пропаганду или распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, они объявляют на этой основе антиконституционным.
На базе изготовления и распространения «самиздатовской» литературы происходит определенная консолидация единомышленников, наглядно прослеживаются попытки создания подобия оппозиции.
Комитетом госбезопасности принимаются необходимые меры по пресечению попыток отдельных лиц использовать «самиздат» для распространения клеветы на советский государственный и общественный строй. На основе действующего законодательства они привлекаются к уголовной ответственности, а в отношении лиц, подпавших под их влияние, осуществляются профилактические меры.
Вместе с тем, принимая во внимание идейную трансформацию «самиздата» в форму выражения оппозиционных настроений и взглядов и устремление империалистической реакции использовать «самиздатскую» литературу во враждебных Советскому Союзу целях, полагали бы целесообразным поручить идеологическому аппарату выработать на основе изучения проблемы необходимые идеологические и политические меры по нейтрализации и разоблачению представленных в «самиздате» антиобщественных течений, а также предложения по учету в политике факторов, способствующих появлению и распространению «самиздатовских материалов».
Приложение:
1. Р. МЕДВЕДЕВ. «О некоторых общественно-политических течениях в нашей стране».
2. А. СЛАВИН. «Некоторые заметки о советском демократическом движении».
3. «Хроника текущих событий», № 10.
Эта записка Андропова была рассмотрена на специальном заседании Секретариата ЦК КПСС 15 января 1971 года. Было принято решение в месячный срок рассмотреть вопросы, изложенные в записке КГБ, и представить в ЦК КПСС предложения. Мы видим, что Андропов был внимательным читателем материалов Самиздата.
1971 год был для меня очень трудным. К изданию на Западе готовились не только книги «К суду истории», «Социализм и демократия» и «Кто сумасшедший?» Я передал в Фонд им. Герцена в Амстердам первый комплект своего журнала «Политический дневник». Еще в 1964 году после смещения Хрущева я стал вести подробные записи о происходящих событиях и закрытых совещаниях, комментировать разного рода документы и литературные дискуссии, делать аналитические статьи для самого себя. Это был действительно политический дневник, но уже с конца 1965 года я начал время от времени давать читать этот дневник своим ближайшим друзьям. Объем этих ежемесячных обзоров увеличивался, увеличивалось и число читателей. С 1967 года этот политический дневник я печатал в 12 экземплярах и у него было около 40 читателей. В 1968 и в 1970 гг. его читал А. Д. Сахаров, но я давал ему этот материал без титульного-листа. К концу 1970 года издание себя исчерпало. Я начал изучать проблемы, связанные с историей гражданской войны и революции. Однако Жорес убедил меня, что такого рода систематический текущий анализ было бы жалко похоронить в недрах личных архивов. Фонд им. Герцена охотно согласился финансировать это издание, и отдельные материалы из «Политического дневника» были опубликованы в ведущих западных газетах в августе и сентябре 1971 года. Думаю, что для КГБ это была неожиданность. Хотя в публикациях не указывалось имя редактора-составителя и автора комментариев, но контент-анализ мог, конечно, без труда указать на Роя Медведева. Я чувствовал опасность, и это чувство не исчезло даже во время летнего отдыха на Северном Кавказе. Видимо, к этому времени и относится то предложение Пятого управления об аресте Р. Медведева, о котором говорил мне позднее И. П. Абрамов.
В сентябре 1971 года меня пытались привлечь как соучастника или как свидетеля по уголовному делу, заведенному на одного из сотрудников Академии педагогических наук Ш., обвиненного в краже книг из Государственной публичной библиотеки им. Ленина. 13 октября семеро мужчин, из которых только один предъявил мне удостоверение капитана милиции, провели обыск на моей квартире. В ордере на обыск было написано, что «Ш. похищал книги из библиотеки и, возможно, дарил их Медведеву Р.А.». Среди моих пяти тысяч книг нашлась одна с какой-то библиотечной печатью и стоимостью в 90 копеек. Но у меня изъяли и увезли 7 больших мешков бумаг и газетных вырезок. (Должен сказать, забегая вперед, что в 1989 и 1990 гг., когда я был избран народным депутатом СССР, мне вернули мои бумаги по первому и второму обыску в целости и сохранности.) Через несколько дней я получил вызов в московскую прокуратуру. Не ожидая от бесед с прокурором ничего хорошего, я счел необходимым немедленно перейти на нелегальное положение. Некоторое время я жил у друзей в Москве, меняя квартиры, затем уехал на юг, не сообщив никому своего адреса; ни жене, ни брату. На юге России и на Кавказе много гостеприимных людей из числа бывших студентов Ленинградского университета, которые рады помочь товарищу, не задавая лишних вопросов. Я вернулся в Москву только в начале 1972 года, когда на Западе уже вышли в свет две мои книги, отмеченные почти во всех главных газетах и журналах множеством весьма лестных статей и рецензий. Все эти события 1970–1972 гг. принесли Жоресу и мне на Западе, а частично и в СССР широкую известность, что стало для нас лучшей по тем временам защитой от новых репрессий.
Как биолог и генетик Жорес был широко известен и ранее в научном сообществе. У него поэтому всегда имелось много приглашений с Запада для участия в разного рода конгрессах и научных проектах. Однако поездка за границу была в 60—70-е годы проблемой, которую могли решить немногие. В конце 1972 года Жорес получил приглашение поработать в течение года в одной из лабораторий Лондонского института медицинских исследований. На этот раз ему не чинили препятствий и в январе 1973 года он с женой и младшим сыном поехал в командировку в Лондон. Однако в начале августа 1973 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Жорес Медведев был лишен советского гражданства. Этому предшествовал обмен мнениями между КГБ и ЦК КПСС, однако документы на этот счет не были пока опубликованы.
Летом 1975 года группа работников КГБ провела у меня на квартире второй в моей жизни обыск (и третий, если считать обыск, проведенный в 1938 году перед арестом моего отца, когда тщательно обыскивалась и наша с Жоресом комната). В это время я готовил к изданию книгу о Шолохове — «Загадки творческой биографии Михаила Шолохова». Между тем в стране шла подготовка к 70-летию со дня рождения писателя, и власти болезненно реагировали на всякого рода сомнения в авторстве «Тихого Дона». На этот раз я решительно воспротивился изъятию у себя материалов, книг и рукописей, которые ни по каким критериям нельзя было оценивать как «антисоветские». Моя большая библиотека и обширный архив были внимательно просмотрены, но часть своих бумаг даже без описи под честное слово майора КГБ, проводившего обыск, я разрешил взять на одну неделю с обязательным возвратом. Я получил обратно эти бумаги только весной 1990 года.
Вторая половина 70-х годов и начало 80-х прошли для меня и Жореса относительно спокойно. Конечно, меня вызывали несколько раз на допрос в Лефортово по разным делам, у меня были трудности в связи с участием в международных книжных ярмарках, которые начали проводиться в Москве с 1977 года. Я был подвергнут однажды обыску в милиции на предмет обнаружения валюты, которой у меня не нашли. С целью давления на меня моей жене не позволили получить ордер на кооперативную квартиру, которая уже была оплачена, а моему сыну чинили препятствия при поступлении в институт. У жены Жореса возникли трудности при поездках в СССР, где остался их старший сын со своими проблемами. Участие КГБ в создании этих проблем было очевидно и чаще всего не скрывалось. Об одном из таких случаев пишет и первый заместитель Андропова Ф. Д. Бобков в своей книге. Наша беседа состоялась в кабинете начальника московского ОВИРа. Я понимал, что мой собеседник работает в КГБ, но он не представился, и только теперь я узнал, что эта встреча состоялась по инициативе Андропова и о ее результатах Бобков проинформировал своего шефа[138]. К сожалению, излагая нашу давнюю беседу сегодня, Ф. Бобков не всегда точен: мы говорили не о журнале «Политический дневник», а о журнале «Двадцатый век», который я начал издавать на Западе без псевдонимов. В КГБ сочли это недопустимым, и давление на меня и на Жореса, помогавшего в издании, усилилось. Уже подготовленный № 3 журнала «Двадцатый век» пришлось отложить до лучших времен. Однако все другие проекты были нами сохранены. Жорес издал на Западе книги по истории советской науки и советского сельского хозяйства, а также большое и тщательное исследование атомной катастрофы под Челябинском, которая произошла еще в 1957 году и о которой ни в Советском Союзе, ни на Западе ничего фактически не было известно. У меня вышли на Западе политическая биография Н. С. Хрущева и книга «Они окружали Сталина», а также теоретическое исследование «Ленинизм и западный социализм». Мое положение осложнилось, однако, в конце 1982-го и в начале 1983 г., когда Председателем КГБ стал В. Федорчук, а затем В. Чебриков.
В январе 1983 года меня вызвали повесткой в Прокуратуру СССР, где заместитель Генерального прокурора СССР О. В. Сорока вручил мне письменное предписание прекратить «антисоветскую деятельность», которая выражалась якобы в составлении и публикации «пасквилей, дискредитирующих политическую и общественную систему Советского Союза». Я пытался возражать, но, как оказалось, О. Сорока не был знаком ни с одной из моих книг. Разумеется, я отверг предписание и отказался подписать предложенный мне документ. В тот же день я собрал у себя на квартире пресс-конференцию и сделал соответствующее заявление. Мне казалось, что меня оставили в покое, во всяком случае такой большой опасности, как в 1971 году, я не чувствовал. Только несколько лет назад из публикации в газете «Известия» я узнал, что именно в 1983 году в КГБ снова возник проект о моей ссылке или высылке за границу. Секретное письмо от 8 апреля 1983 года за № 740-4 гласило:
«В ЦК КПСС. О мерах по пресечению антисоветской деятельности Медведева.
Комитет государственной безопасности СССР ранее докладывал (№ 38-А от 8 января 1977 года) об антисоветской деятельности Медведева Р. А., 1925 года рождения, в 1969 году исключенного из КПСС «за убеждения и деятельность, несовместимые со званием члена КПСС», кандидата педагогических наук, неработающего.
Поступающие данные свидетельствуют о том, что Медведев, будучи убежденным противником советского государственного и общественного строя, в последние годы активизировал свою враждебную деятельность, систематически изготавливает и публикует на Западе сочинения, которые постоянно используются во враждебных Советскому Союзу целях. Им подготовлено и издано за рубежом более 10 пасквилей, содержащих, в частности, утверждения о якобы идеологическом перерождении КПСС и Советского государства, необходимости создания в нашей стране плюралистической системы и внутрипартийной оппозиции в партии. В его публикациях фальсифицируется история Коммунистической партии Советского Союза, практика развитого социализма. Они используются антиобщественными элементами в обработке политически неустойчивых лиц и подталкивании отдельных из них на преступный путь.
Понимая, что его деятельность грубо нарушает установленные в стране законы и чревата уголовным преследованием, Медведев пытается прикрыть ее сотрудничеством с издательствами некоторых западноевропейских компартий, занимающих «особые» позиции по ряду актуальных вопросов международного коммунистического и рабочего движения. Отдельные материалы Медведева изданы в Италии, Испании, Франции, Англии, где он рекламируется в качестве «известного историка», «объективно и непредвзято» вскрывающего и критикующего ошибки и недостатки социалистической системы.
В целях налаживания постоянным и устойчивых нелегальных каналов передачи за границу клеветнических сочинений Медведев установил и поддерживает контакты со многими корреспондентами и дипломатами капиталистических стран в Москве. Через них он снабжает западные средства массовой пропаганды инсинуациями о внутриполитических событиях в стране, распространяет антисоветские домыслы и предвзятые оценки о позиции СССР по различным международным проблемам, отношениях СССР с социалистическими и развивающимися странами, коммунистическими и рабочими партиями.
Комитетом госбезопасности, органами Прокуратуры СССР Медведев неоднократно предупреждался о недопустимости противоправного поведения. В очередной раз это было сделано 18 января с. г. Однако Медведев демонстративно отклонил предъявленные ему претензии и в тот же день собрал у себя на квартире иностранных журналистов, ознакомив их с заявлением, содержащим резкие клеветнические выпады по отношению к советской действительности.
С учетом изложенного Комитет государственной безопасности и Прокуратура СССР считают необходимым пресечь преступную деятельность Медведева путем привлечения его к уголовной ответственности, для чего имеются достаточные основания. Мерой пресечения будет избрана подписка о невыезде из г. Москвы.
Юрий Андропов с бабушкой и сестрой. 1926 г.
Не исключено, что принятые меры вызовут выступления отдельных государственных и общественных деятелей Запада в защиту Медведева. В том случае, если кто-либо из представителей государственных органов зарубежных стран выскажет просьбу о разрешении Медведеву выехать на постоянное жительство за границу, удовлетворить эту просьбу и выдворить его за пределы Советского Союза. Если же этого не произойдет, Медведева можно было бы осудить к ссылке.
С МИД СССР согласовано.
Просим согласия.
Согласие в данном случае требовалось от Ю. Андропова, который после смерти Брежнева был избран на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Такого согласия Прокуратура СССР и КГБ не получили. Однако сразу же после смерти Андропова в феврале 1984 года на лестничной площадке возле моей квартиры в районе Речного вокзала был установлен круглосуточный пост милиции. Три человека днем и ночью дежурили у моих дверей, не пропуская ко мне никого, кроме родственников. Здесь же был установлен радиотелефон, внизу дежурила милицейская «Волга» с мигалкой. При моих поездках в город за мной велось почти открытое наблюдение: на улице, в метро, в общественном транспорте. Несколько недель такое же наблюдение велось и за моей женой, но затем оно было прекращено. Это была нелепая и дорогостоящая акция, в которой при круглосуточном и плотном наблюдении было занято не менее 30 человек. Для нужд охраны была освобождена одна из квартир на первом этаже моего подъезда. Как рассказали мне работники почты, группа людей постоянно дежурила в доме напротив в одной из квартир. В их распоряжении также была машина — незаметный белый «Жигуленок» с мощным мотором. Эта машина следовала за мной, если я куда-либо ездил на такси. Речь шла, как я полагаю, о психологическом давлении, поскольку для таких целей, как выяснение связей или мест хранения документов и рукописей, открытое и явное наблюдение не годится. Конечно, мне пришлось сократить многие контакты, хотя с журналистами я мог встречаться в их офисах. Мои соседи по дому были очень довольны, так как во всем квартале перестали появляться разного рода сомнительные личности и прекратились правонарушения. Вся эта группа наблюдения исчезла только в мае 1985 года, когда начали появляться первые признаки «перестройки». Мои соседи были огорчены.
Главные заботы Ю. Андропова и КГБ
Борьба против «идеологических диверсий», как я уже писал выше, составляла важную, но отнюдь не главную заботу КГБ и Андропова. Основная часть деятельности и расходов КГБ была связана с другими направлениями работы этого ведомства, что ясно видно и из многих мемуаров бывших руководителей КГБ и некоторых специальных исследований, вышедших в свет в 90-е годы как в новой России, так и на Западе. Конечно, мы и сегодня знаем далеко не все о работе Андропова и КГБ, а многое, возможно, мы уже никогда не узнаем. И тем не менее очень большое число документов, решений, событий, которые были скрыты ранее грифами «совершенно секретно», «конфиденциально», «в одном экземпляре», «особой важности» и др., стали сегодня достоянием гласности. Мне приходилось поэтому при подготовке данной книги не только собирать, но и отбирать информацию об Андропове как Председателе КГБ, оставляя лишь наиболее важные и характерные эпизоды и наиболее содержательные оценки.
Разведка и контрразведка
Мы знаем из воспоминаний В. Крючкова, Л. Шебаршина, Н. Леонова и других бывших генералов КГБ, что Юрий Андропов уделял много внимания всем видам внешней разведки, контрразведки, разработке новых форм и методов научно-технического шпионажа, использованию спутников и т. п., хотя он не являлся в этих областях профессионалом. «В разведке его ценили, — писал бывший начальник ПГУ Леонид Шебаршин, — и он высоко ценил разведку. Ю. В. обладал даром располагать к себе людей своей безыскусной, абсолютно естественной манерой общения. Коллега разговаривал с коллегой. Его интерес к мнению собеседника был искренним, вопросы задавались по делу, по тем проблемам, которые именно в тот момент требовали выяснения. Андропов допускал возражения, не прочь был поспорить и охотно шутил»[140]. «Андропов не был недосягаемым, — писал бывший начальник нелегальной разведки КГБ Юрий Дроздов. — Он жил проблемами нелегальной разведки, думал вместе с нами о путях ее развития. Многое, о чем он говорил, мы постарались претворить в жизнь. Он знал, сколь сложно и опасно ремесло разведки. В беседах он вовлекал в разговор всех участников встречи, журил отмалчивающихся, разрешал спорить и не соглашаться с ним. Андропов внимательно следил за ходом нелегальных операций, некоторые знал в деталях. Иногда ему не терпелось узнать что-то новое, но он останавливал себя, подчиняя свои желания условиям связи и строжайшей конспирации»[141].
Не вникая в технические детали разведки, Андропов много внимания уделял вопросам воспитания и этики разведчиков, их поведению в острых ситуациях и особенно в случае захвата противной стороной, отношениям между рядовыми разведчиками и их начальством, созданию атмосферы доверия. Благодаря Андропову начала создаваться новая, более эффективная система разведывательных операций. «С приходом на пост председателя КГБ Ю. В. Андропова, — писал бывший начальник информационно-аналитического управления внешней разведки Николай Леонов, — медленно, но неуклонно работа разведки становилась более интеллектуальной, более осмысленной. Образно говоря, на место прежних поисков только самородков золота приходила технология горно-обогатительных фабрик, которые готовили концентраты высокой чистоты… Приход Андропова в КГБ приоткрыл дверь для свежего воздуха. Действия всех звеньев КГБ — а разведка была одним из них — из сплошных профессионально-технических манипуляций по выполнению указаний сверху превращались в осмысленную систему. Приходило понимание смысла и направленности всей работы. Вспоминалось старое правило русского полководца А. Суворова: «Каждый солдат должен понимать свой маневр»[142].
В начале 70-х годов управления внешней разведки переехали в большой новый комплекс зданий в лесопарковой зоне в Ясенево близ Москвы. Здесь могли свободно разместиться все службы разведки, спортивные и медицинские центры. Имелись в Ясенево залы для конференций и кино, помещения для музея разведки с обширными экспозициями. Рядом с кабинетом начальника ПГУ Андропов разместил и свой кабинет, в котором он проводил теперь один или два дня в неделю.
Интересы Советского Союза в 60—70-е годы имели глобальный характер, и советская разведка проводила сотни и тысячи разнообразных операций на всех континентах — от Чили, Мексики, Перу и Никарагуа в Южной и Центральной Америке до Вьетнама, Индии и Пакистана в Южной и Юго-Восточной Азии. Предметом особого интереса для разведки были Иран и Ирак, Турция и Израиль, все страны Ближнего Востока и Западной Европы, Китай и Япония. Однако главной осью холодной войны было противостояние СССР и США, и поэтому главным противником для ПГУ было ЦРУ. Эта борьба изобиловала множеством эпизодов, которые стали сегодня достоянием гласности. Так, например, еще в 1969 году советское руководство, по предложению Андропова, приняло решение об установке в намеченном к строительству новом комплексе зданий посольства США средств специальной техники для съема информации. Для осуществления этой контрразведывательной операции была разработана особая технология, приборы, различного рода уникальные приспособления, которые было крайне трудно обнаружить. С 1976 по 1982 год в ходе строительства посольских зданий оперативно-техническое управление КГБ оснащало эти здания специальной подслушивающей аппаратурой. Американцы все же обнаружили в 1982 году некоторые элементы этой системы и остановили строительство новых зданий посольства. Советская сторона быстро изъяла кабели для соединения внедренных элементов с аппаратурой регистрации и в течение многих лет полностью отрицала наличие подслушивающей аппаратуры в посольстве США. Только осенью 1991 года Вадим Бакатин, находившийся в течение нескольких месяцев на посту Председателя КГБ, рассекретил систему прослушивания американского посольства и приказал передать американской стороне исчерпывающие сведения об элементах и местах расположения спецтехники в здании посольства Эта акция, по свидетельству В. Бакатина, была согласована с Президентом СССР М. Горбачевым и с Президентом РСФСР Б. Ельциным, а также министрами иностранных дел СССР и РСФСР Б. Панкиным и А. Козыревым[143]. Вадим Бакатин сам признает, что принятое им решение являлось не только «нетрадиционным», но и «беспрецедентным в мировой практике». Оно вызвало острую полемику в печати, рассмотрение которой не входит в мою задачу. Вероятно, подобного рода действия в области разведки и контрразведки возможны, но только на основе взаимности, которой в данном случае не было. В своей книге Бакатин пытается оправдать свою инициативу стремлением отказаться от лжи и обмана в политике. Однако область разведки и контрразведки, шпионажа и контршпионажа является слишком специфической, чтобы строить ее на столь простых принципах. Системы прослушивания возникли еще в античные времена, и поговорка «И у стен есть уши» появилась еще в древнем Риме. Непонятна и поспешность, с которой Бакатин осуществил свою «нетрадиционную» инициативу. Передача американской стороне секретной документации КГБ состоялась 5 декабря 1991 года, т. е. всего за несколько дней до Беловежских соглашений. О какой новой политике в отношениях между Советским Союзом и США могла идти речь в декабре 1991 года? И почему речь шла в данном случае только о США? Различного рода устройства «для съема информации» устанавливались и в посольствах других стран НАТО. В 1977 году я был приглашен на семейный обед к послу ФРГ в СССР. Он рассказал мне, что в резиденции посла немецкие спецслужбы в разное время обнаружили и убрали более 300 разного рода приборов для «съема информации». Прослушивающие устройства находили нередко и в квартирах немецких дипломатов. Но такая же точно охота за информацией велась спецслужбами западных стран в отношении советских дипломатических представительств.
Несколько книг о работе разведки и контрразведки написал и издал в 1991–1997 гг. Олег Калугин, профессиональный разведчик, занимавший в 1973–1980 годах очень высокий в КГБ пост начальника Управления внешней контрразведки. Он явно гордится результатами своей работы на этом посту В книге «Сжигая мосты» он писал: «За семь лет руководства Управлением мне удалось сколотить крепкий коллектив, способный решать любые задачи. Агентурный аппарат Управления вырос в три раза: мы располагали своими людьми почти в 50 разведывательных и контрразведывательных службах иностранных государств. Ежегодный прирост агентуры составлял несколько десятков человек, чем не могло похвастаться ни одно другое подразделение разведки. За семилетний срок предотвращено более 400 провалов работников и агентов ПГУ. Разоблачено более 200 подстав противников. Добыты многие тысячи секретных материалов, в том числе шифровальные материалы иностранных спецслужб. Только внутренняя контрразведка. КГБ ежегодно получала от нас в среднем по 3,5 тысячи информационных сообщений. Полтора миллиона инвалютных рублей, добытых агентурным путем, внесены Управлением в Госбанк СССР»[144]. Тем не менее в 1980 году генерал-майор О. Калугин был понижен в должности и удален из внешней разведки. Этому предшествовал ряд крупных провалов в разведке, связанных с именами сотрудника посольства СССР в Токио Станислава Левченко и крупного советского дипломата Аркадия Шевченко. Олег Калугин просил лично Андропова разобраться в его деле. Андропов внимательно выслушал Калугина, но после дополнительного изучения дела не изменил своего приказа о перемещении Калугина. Последний, однако, не обвиняет Андропова, но называет себя даже «учеником» Андропова.
Конечно, легко критиковать разведку и контрразведку любой страны. В любой разведке и контрразведке есть провалы, перебежчики, двойные агенты, интриги, политические пристрастия. Однако в 30-е и в 40-е и в более поздние 70-е годы советская разведка и контрразведка добивалась немалых результатов. Поэтому когда автор «демократических» «Известий» Владимир Надеин, из неприязни к В. А. Крючкову, пытается представить всю советскую разведку как «ведомство тупиц, засилье тупых интриганов, царство беззастенчивых карьеристов, гнет бездарностей над талантливыми профессионалами», с ним нельзя согласиться. «Дипломаты знали, — замечает Надеин, — что главным занятием доблестных чекистов за рубежом были пьянки, спекуляция, стукачество. Знали, но говорить боялись, поскольку малейший сигнал означал конец карьеры»[145].
Надеин ссылается на «опубликованные за рубежом книги». Но он забывает отметить, что эти книги как раз и публиковались главным образом теми «перебежчиками, предателями и перевербованными агентами», о которых и сам публицист «Известий» пишет с презрением. В серьезных исследованиях о КГБ, опубликованных на Западе, о советской разведке говорят обычно с должным уважением.
Бывший советский дипломат Аркадий Шевченко, занимавший высокий пост заместителя Генерального секретаря ООН, выдал ЦРУ и другим американским спецслужбам немало профессиональных секретов. В своей книге «Разрыв с Москвой»[146]. А. Шевченко уделил немало страниц деятельности известных ему сотрудников внешней разведки, которые работали в США под дипломатическим прикрытием: такая практика имеет место в спецслужбах всех стран. Шевченко дает этим офицерам КГБ, Борису Иванову, Николаю Кулебякину и Борису Соломатину, самые нелестные характеристики. Однако личные качества и характер деятельности советских представителей в США были достаточно хорошо известны! американским спецслужбам. Здесь очень внимательно записали все то, что мог им сообщить Аркадий Шевченко, но отказались принять на себя заботу о его дальнейшей жизни и пропитании в Америке. Жена Шевченко покончила с собой, и он жил в Штатах в полном одиночестве, постепенно спиваясь и меняя гостиницы; гонорара от книги хватало ему на оплату не слишком дорогих номеров. В одной из нью-йоркских гостиниц он и умер в 1997 году. По заключению американских врачей, смерть наступила от болезней, связанных с хроническим алкоголизмом. В Соединенных Штатах было издано много книг, посвященных самым крупным операциям и самым громким агентам советской внешней разведки. Один из наиболее успешных авторов этой серии Пит Эрли сам проработал много лет в американской разведке; он получил возможность работать над своими книгами не только в США, но и в Москве. Свою последнюю книгу «Признания шпиона» — о «советском шпионе № 1» Олдриче Эймсе, — ставшую в США бестселлером, Пит Эрли подарил и генерал-майору в отставке Борису Соломатину, в прошлом резиденту КГБ в Вашингтоне, кадровому советскому разведчику. На титульном листе автор книги написал: «Я думаю, Вы самый лучший офицер разведки, которого я когда-либо встречал. Единственно, о чем я сожалею, что Вы работали по другую сторону. Будьте здоровы и спасибо за то, что Вы человек чести»[147].
Разведчиков во многих странах называют «рыцарями плаща и кинжала». Здесь не случайны слова о плаще и кинжале, но и слово «рыцарь» здесь не случайно. Игра шла здесь по своим жестким правилам, но конец ее был для многих неожиданным. «Происходившие события, — писал бывший начальник ПГУ КГБ генерал-лейтенант в отставке Леонид Шебаршин, — наша работа, успехи и провалы не имеют никакого отношения к сегодняшней ситуации. Государство, которое когда-то потребовало себе на службу нашу энергию, ум, готовность положить жизнь в защиту его интересов, мертво. Этому государству уже ничто не может ни повредить, ни помочь. Оно бросило нас на произвол судьбы, подобно банкроту, промотавшему перед смертью родовое состояние»[148].
Сходными словами заканчивает свою книгу и Н. С. Леонов. Не думаю, что их нужно комментировать.
Спецподразделения и спецоперации КГБ
На временной основе специальные отряды и группы создавались в НКВД, МВД и ГКБ еще в 30—50-е годы для выполнения самых разных задач. Однако на постоянной основе, и прежде всего для борьбы с терроризмом, спецподразделения были созданы при Андропове и по его инициативе. Согласно легенде, на глаза Андропову как-то попался западногерманский журнал с эффектными фотографиями: группа крепких парней в камуфляже демонстрировала готовность немедленно выполнить самый трудный приказ: десантироваться в пустыне, бесшумно снять любую охрану, захватить плацдарм, нейтрализовать террористов, освободить заложников. Андропов пригласил к себе генерала Алексея Бесчастного, начальника Седьмого управления КГБ, ведавшего охраной посольств в Москве. Итогом их встречи стало решение создать в структуре Комитета госбезопасности специальное подразделение антитеррора, которое по предложению Андропова было названо группой «А». Группой «Альфа» ее стали называть позднее журналисты. Вероятно, дело было не в случайном знакомстве с немецким журналом. Антитеррористические группы уже существовали в Израиле и США, в Германии и Англии, в Бельгии и Испании. Их опыт и был использован при создании советской группы «А». По предложению Андропова начальником этой группы был назначен опытный пограничник, Герой Советского Союза майор В. Бубенин. «Альфа» была сверхсекретным подразделением; офицеры, которые служили в нем, не должны были говорить о характере своей службы даже самым близким людям. Официальным днем рождения «Альфы» считается 29 июля 1974 года. Сегодня о работе и истории «Альфы» имеется немалая литература[149]. Это специальное подразделение дважды получало приказ о штурме Белого дома в Москве — в августе 1991-го и в октябре 1993 года — и дважды отказывалось этот приказ выполнять. Среди ветеранов «Альфы» помнят об Андропове. Первый командир группы «А» В. Бубенин говорил в одном из интервью, что Андропов принимал решение о создании этой группы и о том, что ее должен возглавить опытный пограничник. «Виталий Дмитриевич, что же послужило причиной создания вашей группы?» — «Терроризм… Юрий Владимирович Андропов, будучи Председателем КГБ, не раз предупреждал руководство страны, что теракты, тергруппы — отличительная черта не только Запада. И наших граждан может коснуться. Но тогда, знаете ли, в это как-то не верилось».
Увы, Андропов оказался прав. Он сработал на опережение и успел. Когда терроризм стал реальностью — уже была «Альфа». «Вы не раз встречались с Андроповым. Какое впечатление сложилось у вас об этом человеке?» — «Безусловно, это личность. Человек глубочайших знаний, высокой культуры». — «Кому непосредственно подчинялась группа?» — «Я выполнял приказы только Председателя. Только ему подчинялся». — «Сколько человек было в первом составе группы?» — «Нас было тридцать человек»[150].
Через несколько лет после «Альфы» была создана по предложению Юрия Дроздова, поддержанному Андроповым, диверсионно-разведывательная группа «Вымпел». Первым командиром этой группы стал капитан 1-го ранга Герой Советского Союза Эвальд Козлов из морских погранчастей КГБ. Эта группа готовилась к операциям за пределами советских границ, например в Афганистане. Приказ о проведении такой операции мог отдать только лично Председатель КГБ и только письменно. Когда решение о создании «Вымпела» было принято, Ю. Андропов, по свидетельству Ю. Дроздова, вызвал его и, передавая бумаги, сказал: «Ну вот, на. Работай, создавай! И чтоб равных им не было!»[151]. По мнению Дроздова, равных «Вымпелу» действительно не было. И по степени готовности пойти на риск, по степени оперативной выдумки, разведывательной находчивости. Офицеры «Вымпела» знали несколько языков, они обязаны были самостоятельно проработать любую задачу, принять правильное решение и воплотить его в жизнь. Некоторые сотрудники «Вымпела» прошли позднее нелегальную стажировку в спецподразделениях НАТО. Это было мощное подразделение советских, а затем и российских спецслужб. «Вымпел» также получил в октябре 1993 года приказ на штурм Белого дома и не стал выполнять его. В результате Указом Президента Б. Ельцина «Вымпел» был переподчинен МВД. Это привело к распаду подразделения, перед которым ставились теперь другие задачи. Более 100 офицеров ушли в отставку, многие перешли в Главное управление охраны, в МЧС. В МВД остались только 50 человек из прежнего состава группы.
Поделиться книгой: