Неизвестный Андропов

Я не буду говорить здесь о подробностях боев в Будапеште. Силы были неравны, большая часть населения столицы пережидала события в своих домах. Венгерские отряды хорошо знали город, они использовали для передвижения подземные коммуникации, защищались в старых замках и крепостях. Но уже к концу дня 7 ноября их сопротивление было сломлено. 8 ноября советские части ликвидировали отдельные оставшиеся еще очаги сопротивления. 9 ноября венгерские повстанцы в Будапеште фактически прекратили сопротивление и начали складывать оружие. К концу дня 11 ноября вооруженное сопротивление было сломлено и на всей территории Венгрии. Многие из отрядов повстанцев переходили через границу на территорию Австрии. Операция «Вихрь» была завершена. Потери советских войск за все дни боев составили 669 убитыми и умершими от ран, пропали без вести 51 человек[39]. Около 1500 солдат и офицеров было ранено. Венгерские повстанцы потеряли убитыми и умершими от ран от 2 до 4 тысяч человек. Официальные данные, которые приводились позднее в венгерской печати, содержат сведения о 2700 погибших.

С 4 по 7 ноября 1956 года, когда правительство Надя укрывалось в югославском посольстве, а правительство Я. Кадара и Ф. Мюнниха находилось в Ужгороде, советское посольство, охраняемое советскими танками и подразделением десантников, превратилось в важный центр власти в Будапеште, в разных частях которого шли ожесточенные бои. Несколько раз здание посольства подвергалось автоматному и пулеметному обстрелу. По свидетельству И. С. Розанова, уже в 1973 году, посетив Будапешт, Юрий Андропов, войдя в кабинет советского посла В. Н. Базовского, поглядел на противоположную от окна стену и спросил: «А где же следы от пуль?» Посол ответил, что все уже давно заделано и прикрыто плафонами.

В трудных условиях оказался в Будапеште весь дипломатический корпус, и Андропов старался оказать помощь дипломатам всех стран, а не только социалистических. С большинством дипломатов он был знаком, так как старался не пропустить ни одного из официальных приемов, которые происходили в посольствах других стран главным образом в связи с национальными праздниками. Он казался общительным и относительно откровенным человеком, хотя узнать от него что-либо новое было трудно. Среди собеседников Андропова нередко оказывался австрийский посол социал-демократ Валтер Пайнсип. «Вот я коммунист, — сказал ему однажды Андропов, — а вы представляете противоположную точку зрения. Но это не мешает нам понимать друг друга… Каждый человек имеет убеждения, должен их иметь. Без них человек ничего не значит. Было бы прекрасно и просто, если бы все люди на-земле имели одни и те же взгляды… Но, поверьте мне, это было бы скучно». По свидетельству Пайнсипа, советский посол помогал составлять план эвакуации дипломатических работников из Будапешта в Австрию. На машине самого австрийского посла развевался герб послевоенной Австрии: одноглавый орел, державший в правой лапе серп, а в левой — молот над разорванной цепью. Этот герб символизировал свободу и союз рабочих и крестьян. В послевоенной Австрии у власти почти все время находились социал-демократы. С некоторой долей сарказма Андропов посоветовал Пайнсипу быть осторожным, так как венгерские повстанцы, увидев серп и молот, подумают, что это советская машина[40].

К концу дня 7 ноября 1956 года в Будапешт прибыло правительство Яноша Кадара. Начали восстанавливать органы власти. Появились и советские военные комендатуры. Под руководством Ференца Мюнниха началось создание новых венгерских частей по охране общественного порядка. В Будапеште были созданы три революционных офицерских полка, формировались новые военные части и в других частях Венгрии. Уже к концу ноября их численность превысила 20 тысяч человек.

Еще в дни боев в Будапеште и в первые дни после окончания боев большое число венгров, главным образом молодежь, было взято в плен или арестовано. Этих людей начали вывозить с территории Венгрии на Украину Депортация венгров проводилась по распоряжению и под наблюдением И. Серова, она продолжалась и после окончания боев. Андропов знал об этом, но у него не было оснований для возражений. Однако слухи о высылке молодых венгров «в Сибирь» вызывали не только беспокойство, но и возмущение среди рабочих. Железнодорожники объявили забастовку. Кадар и Мюнних потребовали объяснений у советского посла, но он не знал, что и как отвечать. 14 ноября 1956 года Председатель КГБ И. Серов и посол Ю. Андропов направили в Москву шифрограмму, в которой говорилось: «Сегодня в течение всего дня нам неоднократно звонили товарищи Кадар и Мюнних (каждый в отдельности), которые сообщили, что. советские военные власти отправили в Советский Союз (в Сибирь) эшелон венгерской молодежи, принимавшей участие в вооруженном мятеже. Кадар и Мюнних заявили в связи с этим, что они не одобряют подобных действий с нашей стороны, поскольку эти действия вызвали якобы всеобщую забастовку венгерских железнодорожников и ухудшили внутриполитическое положение в стране в целом… В действительности сегодня 14 ноября был отправлен на станцию Чоп небольшой эшелон с арестованными, следственные дела на которых оформлены как на активных участников и организаторов вооруженного мятежа… При передвижении эшелона заключенные на двух станциях выбросили в окно записки, в которых сообщили, что их отправляют в Сибирь. Эти записки были подобраны железнодорожниками, которые сообщили о них в правительство. По нашей линии дано указание впредь арестованных отправлять на закрытых автомашинах под усиленным конвоем»[41]. Слухи о депортации ширились, к железнодорожникам примкнули другие рабочие, начиналась всеобщая забастовка, и это мешало Яношу Кадару вести переговоры с рабочими советами, которые пользовались на предприятиях большим-авторитетом. Вскоре выяснилось, что отправка венгерской молодежи в СССР не была санкционирована высшими властями в Москве, и арестованных вернули из Закарпатья в Венгрию. Тем не менее в стране еще долго жила легенда о томящихся в Сибири венгерских борцах за свободу.

Ю. В. Андропов оставался на посту посла СССР в Венгрии еще несколько месяцев после утверждения там нового руководства. Он был отозван в Москву для другого назначения в марте 1957 года. Но нередко не только в мыслях возвращался он к трагедии в Венгрии. Эти события, а также собственное в них участие часто были предметом разговоров Андропова с близкими ему людьми. Он вспоминал, например, как еще в конце-октября 1956 года посольская машина попала под обстрел на окраине Будапешта и вместе с военным атташе и водителем он пешком два часа шел по ночному городу в свое посольство. Андропов видел не на фотографиях повешенных на деревьях и телеграфных столбах коммунистов и работников органов безопасности Венгрии. Известный советский дипломат Олег Трояновский позднее свидетельствовал: «Мне всегда казалось, что на Андропова произвели очень большое впечатление события 56-го года в Венгрии, очевидцем которых он тогда оказался. Он постоянно возвращался к ним в своих рассказах. Он часто говорил: «Вы не представляете себе, что это такое — стотысячные толпы, никем не контролируемые, выходят на улицы». И эта боязнь повторения подобного уже в СССР накладывала отпечаток на его понимание политики. Осознавая необходимость реформ, он боялся допустить реформы “снизу”»[42].

«Трагические события в Венгрии, — свидетельствовал также Георгий Арбатов, — наложили очень глубокий отпечаток на Андропова, оказавшегося в их эпицентре. Понимал он их как вооруженную контрреволюцию — это я знаю от него самого. Вместе с тем он, я уверен, лучше других видел, что распад существующей власти, размах и накал массового недовольства имели в своей основе не только и не столько то, что официально объявлялось главными причинами (заговор контрреволюционеров и происки из-за рубежа), сколько некоторые реалии самой венгерской действительности. В частности, связанные с тем, что сталинские извращения, появившиеся на свет у нас, были пересажены на венгерскую почву и приняли там крайне уродливую форму. Свою роль сыграли и экономические проблемы, включая неравноправное положение Венгрии в торгово-экономических отношениях с Советским Союзом. Повлияли на Андропова, наверное, его личные впечатления. К нему стекалась информация о безжалостных расправах над коммунистами, партийными работниками и государственными служащими. Вокруг посольства шла стрельба. Обстреляли как-то при выезде и машину Андропова. Нервное потрясение стало причиной серьезной, на всю жизнь, болезни его жены. Все это, вместе взятое, содействовало, как мне кажется, становлению определенного психологического комплекса. Те, кто знал Андропова, называли позже этот комплекс «венгерским», имея в виду крайне настороженное отношение к нарастанию внутренних трудностей в социалистических странах и, это уже мое мнение, готовность чересчур быстро принимать самые радикальные меры, чтобы справиться с кризисом. Хотя надо сказать, что в отличие от многих. других наших деятелей причины такого рода кризисов он оценивал отнюдь не примитивно»[43].

Оценки и домыслы

Вокруг событий 1956 года в Венгрии и роли в этих событиях Андропова накопилась большая литература, в которой можно найти не только много фактов, разнообразных оценок, но и явных домыслов. Сам характер этих событий оценивался в разное время по-разному как в венгерской, так и в российско-советской литературе. Вот нет которые из этих оценок:

1. Между 23 октября и 4 ноября 1956 г. в Венгрии происходил антисоветский контрреволюционный мятеж, направляемый империализмом.

2. Между 23 октября и 4 ноября 1956 г. в Венгрии вспыхнуло демократическое народное движение, направленное на реформу социализма.

3. Демократическое народное движение, направленное на реформу социализма, переросло в антисоветскую контрреволюцию.

4. Осенью 1956. года в Венгрии шла гражданская война.

5. Осенью 1956 года в Венгрии началась национально-освободительная революция.

Я не ставлю своей задачей анализировать эти и другие версии. Как и во всякой народной революции, в Венгрии осенью 1956 года сплелись разные политические движения. Здесь действовали политические группы, ставившие разные цели, к тому же характер движения искажался вмешательством с Востока и с Запада. «Чистых» революций, как известно, не бывает. В истории отношений между СССР и Венгрией имеется немало страниц, которыми не может гордиться ни одна, ни другая сторона. Но все же главными идеями, которые воодушевляли в 1956 году молодежь, интеллигенцию, солдат и рабочих Венгрии, были идеи свободы, демократии, национальной независимости и гуманного социализма. Поэтому в историческом сознании венгерского народа события 1956 года занимают место рядом с событиями 1848 года.

Одним из видных участников восстания в Венгрии был Бела Кирай. Этот офицер хортистской армии сотрудничал в 1945–1951 гг. с режимом Ракоши и занимал пост начальника военной академии Венгрии в 1950–1951 годах. В 1951 году генерал-майор Б. Кирай был, однако, арестован и приговорен к пожизненному заключению. Он был освобожден в сентябре 1956 года и в октябре возглавил революционный комитет обороны, а также национальную гвардию. Имре Надь назначил его комендантом Будапешта. После поражения Кирай бежал в США и только в 1989 году вернулся в Венгрию. В одной из своих многочисленных публикаций времен эмиграции он писал: «Андропов использовал дипломатическую неприкосновенность, чтобы оставаться в нервном центре революции и дезинформировать венгерское правительство. Его обманные заверения держали венгров до самой последней минуты в неведении относительно советских намерений. Советский посол был даже хуже пирата. Капитан пиратов поднимает черный флаг перед нападением, чтобы жертвы знали, что им предстоит. После того как советские войска подавили революцию, Андропов оставался в Венгрии еще в течение года. Он был советским губернатором и руководил разгулом террора, не имеющим аналогии в новейшей истории Восточной и Центральной Европы. Он являлся верховным инквизитором современного аутодафе»[44]. В этих словах слишком много явных преувеличений. Ни в октябре, ни в ноябре 1956 года Андропов не был главным действующим лицом венгерской драмы, хотя и его роль была отнюдь не малозначительной. Все же не он принимал решения и не он проводил главные из них в жизнь. Тем не менее нельзя считать Андропова и простым советником или посредником, который собирает информацию и передает ее в МИД или в ЦК КПСС. Основная обязанность посла — защита интересов своей страны в стране пребывания, и выполнять эту обязанность в Венгрии в 1955–1957 гг. было крайне сложно. Как и многие авторы, Б. Кирай явно преувеличивает масштаб репрессий после поражения восстания в Венгрии. Вопреки ожиданиям и прогнозам многих западных политологов, новая власть в Венгрии утвердилась быстро, хотя при этом "было арестовано около 10 тысяч человек и почти 200 тысяч эмигрировало. Однако ряд последовавших скоро амнистий смягчил политическую, напряженность. Режим Кадара не стал новой тиранией и мало чем напоминал режим Ракоши. Янош Кадар сумел быстро стабилизировать экономическое положение, провести важные реформы, успокоить страсти и в результате, добился даже значительной популярности в Венгрии и странах Восточной Европы. Венгрию называли на Западе. страной «гуляш-социализма»; по сравнению с Советским Союзом и другими странами здесь был относительный материальный достаток и даже некоторые элементы гласности. Я. Кадар возглавлял Коммунистическую партию Венгрии, получившую название Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП), более 30 лет. Он не помогал, однако, выдвижению новых ярких политиков, и все более громкие требования перемен, которые стали раздаваться после 1985 года, Кадар уже не смог реализовать. В результате в Венгрии начал развиваться новый экономический и политический кризис, и отношение к Кадару стало меняться. Я. Кадар был освобожден от всех постов в мае 1988 года и умер год спустя в возрасте 77 лет. В своем «Завещании» он писал: «Трагедия Имре Надя — это и моя личная трагедия». Но в этом же документе Кадар "заявлял, что не испытывает сожалений о своей роли в событиях 1956 года. «Мы сделали то, что диктовала наша совесть. Кому-то ведь надо было брать на себя ответственность. Я тогда считал и сейчас думаю, что мы действовали в интересах венгерского народа»[45].

Некоторые из авторов явно преувеличивали близость Яноша Кадара и Андропова, полагая, что именно Андропову Кадар был обязан своим выдвижением. Однако еще в мае — июне 1956 года у Андропова имелись на этот счет некоторые сомнения. Хрущев выдвигал в это время кандидатуру Ференца Мюнниха, участника гражданской и Великой " Отечественной войн, которого Никита Сергеевич знал еще в 20—30-е годы. Мюнних был назначен в 1956 году министром внутренних дел Венгрии и позднее стал ближайшим сподвижником Я. Кадара, Председателем Совета министров. Яноша Кадара поддерживала значительная группа венгерских коммунистов, и он обязан своим выдвижением прежде всего себе самому, он не являлся «чьим-то человеком», это был прирожденный и умный лидер. Андропов это понял и осенью 1956 года решительно поддержал Кадара. Сергей Семанов утверждает в своей книге, что именно Андропов настоял на избрании Яноша Кадара главой нового революционного правительства и лидером новой партии. «Глава нового правительства, — пишет Семанов, — был выбран Андроповым исключительно удачно: Янош Кадар, коренной венгр, рабочий, подпольщик в годы фашизма, подвергся репрессиям со стороны Ракоши, три года отсидел в тюрьме, только что реабилитирован, молод — 44 года! Лучше для московского ставленника придумать трудно! Главное же, что Андропов в это напряженное время не только нашел нужного человека, но и сумел убедить его в единственно правильном действии — свергать Надя силой, чтобы спасти социализм в Венгрии. Кадар оказался не только верным союзником, но и твердым, решительным руководителем»[46]. Эти утверждения искажают реальные дела и отношения. До осени 1956 года Кадар и Андропов почти не встречались друге другом. Более того, сам Янош Кадар относился тогда к Андропову не лучшим образом. Наибольшей поддержкой за пределами Венгрии Кадар пользовался в Югославии, а мнение Тито было в эти недели крайне важным. У некоторых советских лидеров были сомнения насчет Кадара, и тот знал об этом, считая, что посольство неправильно информирует Москву о его позиции и политическом облике. Свое недовольство Андроповым Янош Кадар высказывал и Хрущеву. Бывший заведующий международным отделом ЦК ВСРП, личный секретарь и переводчик Кадара в 1956–1957 гг. К. Эрден рассказывал позднее, что после 4 ноября 1956 года Хрущев лично развеял подозрения Кадара в отношении Андропова, дав указание ознакомить венгерского лидера с секретными телеграммами советского посла из Будапешта за 1956 год. Доверие между Кадаром и посольством было восстановлено[47]. Решение о выдвижении и поддержке Кадара было принято Хрущевым, к которому Янош Кадар не перестал хорошо относиться и после октября 1964 года. Кадар был единственным из лидеров социалистических стран, присылавшим Хрущеву поздравления по случаю советских праздников и юбилеев самого Хрущева, уже смещенного со всех своих постов. В декабре 1956 года и в начале 1957 года Янош Кадар и Ю. Андропов встречались уже очень часто, и между ними возникли теплые неофициальные отношения. Когда летом 1957 года Кадар в первый раз приехал в Москву с официальным визитом, Андропов был болен. В заключительной встрече и беседе с Хрущевым Кадар сказал при всех участниках этой встречи, что он много не успел сделать во-время визита и прежде всего не смог навестить в больнице советского посла Андропова.

Немало домыслов было связано и с трагической судьбой Имре Надя. Укрывшийся в посольстве Югославии Имре Надь поддался на ложные обещания и после переговоров, в которых участвовал югославский посол, Надь вышел со своими соратниками из посольства, чтобы сесть в автобус и покинуть территорию Венгрии. Однако здесь же на улице он был задержан по приказанию И. Серова и увезен в неизвестном направлении. Неясно, почему многие авторы обвиняли в этой связи Ю. Андропова. Английский биограф Андропова Джонатан Стил приводил в своей книге убедительные свидетельства того, что Андропов не имел отношения к аресту Имре Надя[48]. Однако скандал, который вызвала эта акция, серьезно ухудшил начавшиеся лишь недавно налаживаться советско-югославские отношения. И не Серову, а Андропову пришлось давать по этому поводу малоубедительные объяснения. Как стало позднее известно, Имре Надя сначала увезли в расположение советских войск, обещая ему не только свободу, но и пост министра, если он заявит о поддержке Яноша Кадара. В. этих переговорах Андропов не участвовал. Позднее. недавнего венгерского премьера отправили в Румынию, где он находился под домашним арестом на правительственной вилле близ Бухареста[49]. Он получал здесь газеты. «Непсабадшаг», «Юманите» и «Правду» и вел. записи, пытаясь оценить свои действия на посту премьера и проанализировать характер и развитие национально-освободительного движения в Венгрии. Венгерский историк Я; М. Райнер и российский историк В. Л. Мусатов давали предварительный анализ дневников и заметок Имре Надя, в которых он высказывался о теоретических проблемах социализма, вел полемику со своими оппонентами, а также вспоминал свое детство и молодые годы. Он пытался оправдаться перед историей. Имре Надь был арестован 14 апреля 1957 года. Он был тайно перевезен не в Москву, как говорилось в некоторых публикациях, а в Будапешт. Следствие по его делу шло в Венгрии, но следственные материалы присылались в Москву в порядке консультации. Обвинительное заключение было составлено совместно советскими и венгерскими юристами. Ю. Андропов знакомился с этим документом в конце августа 1957 года. В российской печати приводились выдержки из секретной записки в ЦК КПСС, в которой Ю. Андропов и Генеральный прокурор СССР. Роман Руденко сообщали о беседе с министром внутренних дел Венгрии Б. Биску. Обсуждалось содержание обвинительного заключения и решения венгерского руководства по этому делу. Андропов и Руденко докладывали, что «проект обвинительного заключения приемлем, но нуждается в доработке и прежде всего в той части, где освещаются связь предательской группы Надя с империалистами и роль последних в подготовке и проведении контрреволюционного мятежа»[50]. Судебный процесс по делу Имре Надя и нескольких его сотрудников и соратников, включая Пала Мелетера, происходил в Будапеште и был закрыт для прессы и публики. Имре Надь и генерал П. Мелетер были приговорены к расстрелу, и этот приговор был исполнен на следующий день. Позднее Андропов говорил своим друзьям, что Имре Надь заслуживал сурового наказания, но не казни. Казнь Имре Надя вызвала многочисленные протесты во всем мире. Даже Хрущев был недоволен. Однако на отношениях СССР и Венгрии это не отразилось.

Только через 30 лет Имре Надь был реабилитирован. В 1989 году в Будапеште состоялось торжественное перезахоронение останков Имре Надя. Эта траурная церемония, на которой присутствовало более трехсот тысяч венгров, стала важной вехой в политической жизни страны, уже вступившей на путь «бархатной» революции. При посещении Венгрии в 1991 году во время бесед с А. Хегедюшем и И. Пожгаи я узнал, что уже после всех торжественных церемоний, связанных с перезахоронением Имре Надя, КГБ СССР передал венгерским политикам документы, неоспоримо свидетельствующие о том, что в 30-е годы, находясь в Москве, Имре Надь активно сотрудничал с НКВД и писал доносы на работавших в Коминтерне венгерских коммунистов, а также на многих других деятелей эмиграции. По доносам, собственноручно написанным Имре Надем, были арестованы десятки человек, из которых 15 были расстреляны или погибли в лагерях. Все они были позднее реабилитированы. Он имел агентурную кличку «Володя» и, как отмечали его начальники, работал инициативно, умело и бескорыстно, материального вознаграждения не получал. В написанной Надем секретной автобиографии говорилось: «С НКВД я сотрудничаю с 1930 года. По поручению я был связан и занимался многими врагами народа». В одном из рапортов руководству НКВД Надь писал: «Товарищи! Я долгое время честно и преданно сотрудничал с НКВД в борьбе против врагов народа всех мастей для их выкорчевывания. Я полностью сознаю ответственность этой работы». О сотрудничестве Имре Надя с НКВД знали Берия и Молотов. Когда уже после войны в Москве проходило формирование венгерского правительства, то именно по предложению Берия и Молотова И. Надь был назначен на пост заместителя премьер-министра. Однако посол СССР в Венгрии Юрий Андропов ничего этого не знал, так же как и Хрущев или Ракоши. Специальные службы почти никогда не раскрывают своих секретных агентов.

Документы о работе И. Надя в Коминтерне и в НКВД были переданы по совету М. С. Горбачева генеральному секретарю ЦК ВСРП К. Гроссу, который по поручению Политбюро доложил о вскрывшихся фактах на пленуме ЦК ВСРП. Для участников заседания это было шоком. Было, однако, решено не публиковать и даже не обсуждать полученные документы. С одной стороны, казалось неэтичным публиковать такого рода сведения о невинно загубленном человеке. С другой стороны, вся эта история могла нанести ущерб КПСС и СССР, не говоря уже о коммунистическом движении в Венгрии, преемником которого считала себя ВСРП. Не были заинтересованы в публикации таких документов и другие политические партии Венгрии. В 1991 году все это было предметом бесед и слухов. Однако в феврале 1993 года секретная записка В. А. Крючкова Горбачеву о связях И. Надя с НКВД была опубликована итальянской газетой «Стампа». Часть документов и комментариев к ним опубликовал и российский журнал «Источник»[51]. Наиболее подробное изложение биографии Имре Надя с 1918 по 1941 год содержится в документальном очерке В. Л. Мусатова «Трагедия Имре Надя», опубликованном в журнале «Новая и новейшая история»[52], в 1994 году. В венгерской газете «Непсабадшаг» были опубликованы на этот счет интервью с К. Гроссом, а также с В. Крючковым[53]. Никто из венгерских политиков не настаивает, насколько известно, на публикации всех этих документов. Как заявил директор Института истории политики в Будапеште Д. Фельдеш, все эти документы и материалы нуждаются в беспристрастном расследовании. Копии документов находятся в архиве в Будапеште и доступ к ним закрыт[54]. Мало изучены и документы о следствии и суде по делу Имре Надя и его соратников в 1957–1958 годах. Материалы этого следствия обсуждались в конце 1957 года на закрытом заседании ЦК ВСРП, но протоколы этого заседания не публиковались.

Бывший сотрудник международного отдела ЦК КПСС и один из наиболее осведомленных и объективных исследователей истории Венгрии 50—60-х годов Валерий Мусатов писал, подводя итог анализу новых архивных документов о венгерских событиях 1956–1957 годов: «Правительство Кадара, применяя репрессии и в то же время идя на уступки, используя многие предложения оппозиции, сумело сравнительно быстро стабилизировать обстановку в стране, поднять уровень жизни и в конце концов добиться поддержки населения. К 1963 году ВНР вышла из международной изоляции. Первоначально Кадар не имел большой самостоятельности. Из Москвы его щедро снабжали советами. Но будучи человеком независимого мышления и харизматической личностью, он сумел даже в рамках постсталинизма и прежней союзнической системы проводить свой курс. После 1956 года за короткое время он поменял трех советских послов, пытавшихся совать нос в венгерские дела. Хрущев поддерживал молодого Кадара. Будучи мастером компромиссов, Кадар находил общий язык со всеми советскими лидерами, сохраняя при этом достоинство и независимость»[55]. Нет никаких сомнений, что Андропов многому научился именно у Кадара, хотя он никогда не говорил об этом.

Глава третья

Секретарь ЦК КПСС

Аппаратчик со Старой площади

Весной 1957 года Юрий Андропов вернулся в Москву. Его деятельность в Венгрии оценивалась положительно не только Дмитрием Шепиловым, который осенью 1956 года занимал пост министра иностранных дел СССР, а с февраля 1957 года снова стал секретарем ЦК КПСС. Работой Андропова был доволен и Н. С. Хрущев, который именно весной 1957 года начал проводить крупнейшую реорганизацию как всей системы государственного управления, так и аппарата ЦК КПСС. В стране ликвидировались промышленные министерства и создавались региональные Совнархозы. Одновременно в ЦК КПСС образовывались новые отделы по отраслям народного хозяйства, некоторые из прежних отделов разукрупнялись. Так, например, вместо одного отдела по связям с коммунистическими партиями, во главе которого стоял член ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев, было решено образовать два отдела: один по связям с коммунистическими партиями капиталистических стран и стран «третьего мира», другой по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Именно Андропов и был назначен заведующим этим вторым отделом, который должен был поддерживать отношения с руководством коммунистических и рабочих партий стран Восточной Европы, а также с Китайской коммунистической партией, с компартиями Северной Кореи, Северного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, а после 1959 года и с Коммунистической партией Кубы.

Решение общих проблем, связанных с коммунистическим движением в мире, контролировал тогда член Президиума и Секретариата ЦК М. А. Суслов.

В ряде очерков об Андропове приходилось читать, что именно Суслов покровительствовал и поддерживал в 1957 году Андропова. Старейший работник идеологического аппарата ЦК КПСС И. С. Черноуцан утверждал, однако, обратное. Я упоминал выше о конфликте между Маленковым и Андроповым. По свидетельству Черноуцана, этот конфликт был связан в первую очередь с интригами Суслова, который и после возвращения из Прибалтики, где он возглавлял Бюро ЦК по Литве, внимательно наблюдал за происходящими там процессами и особенно за тем, что происходило в Литве. Черноуцан утверждал, что вскоре после смерти Сталина по наущению Суслова в Вильнюс была направлена комиссия под руководством Черноуцана и Андропова. Она должна была собрать компрометирующие материалы на первого секретаря ЦК КПСС Литвы А. Ю. Снечкуса и подготовить вопрос о его снятии. Однако, изучив деятельность республиканской партийной организации, комиссия оценила ее положительно.

— Вас зачем туда посылали? — по сусловской подсказке топал ногами Маленков.

— Для того, чтобы мы объективно разобрались в делах республики, — отвечал Черноуцан.

— Не заниматься демагогией.

Именно после этого эпизода Маленков и Суслов затаили неприязнь к Андропову, и его постепенное возвышение вызывало у Суслова настороженное и ревнивое отношение, а отнюдь не покровительство»[56]. О неприязни самого Андропова к Суслову писали позднее Бурлацкий и другие помощники и консультанты Андропова.

Об отношениях с Маленковым Андропов вскоре мог уже не думать. Не успел Юрий Владимирович завершить формирование своего отдела, как в Кремле произошло острое политическое столкновение группы Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова и «примкнувшего к ним Шепилова» с группой Хрущева. На июньском Пленуме ЦК КПСС в 1957 году Хрущев и его сторонники, в числе их был и Суслов, одержали нелегкую победу. Вскоре после этого Молотов был направлен послом СССР в Монголию, а Маленков — директором одной из электростанций в Сибири. После июньского Пленума вернулся в Москву и был избран секретарем ЦК КПСС и членом Президиума ЦК Отто Куусинен, с которым у Андропова давно сложились добрые отношения.

В 50—60-е годы у нас в стране не применялся термин «публичный политик». На такую роль могли претендовать тогда лишь несколько человек, и в первую очередь сам Хрущев. Заведующий отделом ЦК не имел ни возможности, ни права быть публичным политиком. Его влияние было велико, но он должен был работать практически анонимно, принимая свои решения в тиши кабинета, а в более сложных случаях обращаться с советами и рекомендациями к лидеру партии и государства. Андропов строго следовал этому правилу, и хотя работы у него всегда было много, о его деятельности в аппарате ЦК КПСС мы почти ничего не знаем.

У отдела, которым руководил Андропов, в 1957–1961 гг. имелось не так уж много проблем с Болгарией и Чехословакией. Сложнее складывались отношения с Румынией, которая в начинающемся идеологическом конфликте с КПК все более открыто принимала китайскую сторону. К тому же у больного румынского лидера Г. Георгиу-Дежа появился заместитель и преемник — Николае Чаушеску, амбициозное и надменное поведение которого вызвало уже в конце 50-х годов ряд протокольных конфликтов. Много проблем было и с Польшей, где новый лидер В. Гомулка занимал все более консервативные позиции в политике и идеологии и терял популярность в стране. Особенно много проблем имелось в отношениях с Албанией и особенно с Югославией. Сближение между Хрущевым и Тито, которое наметилось в 1955–1956 гг., было порушено после ареста Имре Надя в Будапеште и речи Тито в г. Пуле, где он обвинил советских руководителей в вероломстве и назвал их всех «сталинистами». И хотя дело не дошло до прежнего межгосударственного конфликта, идеологическое противостояние между КПСС и югославскими «ревизионистами» расширялось. Претензии Яноша Кадара были более скромными, и он к тому же был более зависим от Москвы. Однако он твердо заявил, что никогда не станет «марионеткой Москвы», и почти все дела внутри страны решал самостоятельно. Попытки нового посла СССР в Венгрии Терентия Фомича Штыкова вмешиваться в дела Венгрии и давать советы Кадару были решительно пресечены. Пятидесятилетний Штыков по стилю работы и по характеру был другим человеком, чем Андропов. В конце 30-х годов Штыков занимал пост 2-го секретаря Ленинградского обкома партии. Как член Военного совета 7-й армии он участвовал еще в советско-финской войне 1939–1940 гг., а в Отечественную был членом Военного совета Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов. В конце войны генерал-полковник Ф. Штыков входил в Военный совет 1-го Дальневосточного фронта, войска которого освобождали Северную Корею. После войны Штыков был заместителем командующего войсками Дальневосточного округа и военным представителем Верховного советского командования в Корее. Именно Штыков помог выдвижению и укреплению власти Ким Ир Сена и формированию Трудовой партии Кореи. В 1949–1951 гг. он занимал пост посла СССР в КНДР и при его участии решались многие вопросы самого острого периода войны в Корее. Штыков не был дипломатом и, по свидетельству одного из работников аппарата ЦК Георгия Туманова, во время одного из резких объяснений с Яношем Кадаром Штыков сказал: «Жаль, что тебя тогда не расстреляли»[57]. Хрущев немедленно отозвал Штыкова из Будапешта. Оставаясь еще членом ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета, Штыков работал до своей смерти в 1964 году заместителем председателя исполкома г. Калуги.

В ноябре 1957 года Юрий Андропов участвовал в подготовке и проведении Международного совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран. Сразу же после этого совещания состоялось еще более широкое Совещание представителей коммунистических и рабочих партий более чем 60 стран мира, прибывших на празднование 40-летия Октябрьской революции. Стенограммы этих совещаний не были опубликованы. Уже тогда между отдельными партиями или группами партий выявились разногласия, которые эти партии не хотели выносить даже на суд коммунистической общественности.

После июньского Пленума ЦК и после смещения маршала Г. К. Жукова с поста министра обороны СССР лидирующее положение и власть Хрущева значительно усилились. Однако в это же время не без влияния драматических событий в Польше и Венгрии произошло существенное изменение многих важных принципов, регулировавших ранее. отношения между СССР и странами Восточной Европы. Степень свободы социалистических стран в решении внутренних и внешних проблем заметно возросла. Эти сдвиги должны были признать и многие из наиболее внимательных западных аналитиков. В одном из докладов Института исследований коммунистических стран при Колумбийском университете в США можно было прочесть: «Попытки Хрущева создать в Восточной Европе жестко связанную и все же подвижную систему, как и отдельные его успехи в этом направлении, хорошо известны… Хрущев по-новому сформулировал теоретические принципы равенства между правительствами социалистических государств. Исходя из этих принципов, он рассматривал Варшавский Договор и Совет Экономической Взаимопомощи как орудия обеспечения более прочной «жесткой связи» как между СССР и странами Восточной Европы, так и между ними самими. В то же время Хрущев более энергично по сравнению с его предшественниками и преемниками подчеркивал необходимость подвижности стран Восточной Европы, которую считал столь же важной для достижения советских целей, как и «жесткую связь»… Несмотря на противоречия между концепциями Хрущева и его необычными методами, следует признать, что он все же старался оживить коммунистическую систему, сделав ее более привлекательной и более устойчивой. Ломая жесткие рамки сталинской системы, Хрущев проводил такую же политику непосредственно в СССР. И это косвенно влияло на внутриполитическое положение стран Восточной Европы. Влияние хрущевских мероприятий в странах Восточной Европы было огромным — как в области межгосударственных отношений, так и во внутренней политике. Восточноевропейские государства постепенно начали приучаться защищать свои права, по крайней мере, эти страны могли отстаивать свои отличия в масштабах, которые при Сталине были немыслимы. При Хрущеве возник климат, благодаря которому руководство стран Восточной Европы могло добиться в отношениях с Советским Союзом определенной автономии. Тем самым восточный блок приобрел некоторые типичные черты межгосударственных союзов — он мог оказывать давление на своего основного партнера — СССР, мог вести с ним переговоры. Достигнутая странами Восточной Европы автономия стимулировала перемены в их внутренней политике»[58].

Юрий Андропов и его отдел в ЦК КПСС принимали участие в проведении этой политики. Уже в первые три года работы в ЦК Юрий Владимирович побывал во всех странах Восточной Европы и лично познакомился с лидерами этих стран. Особенно трудными были для него поездки и переговоры в Югославию и Албанию. Андропов приезжал сюда и в составе больших делегаций, возглавляемых Хрущевым, и в составе небольших конфиденциальных делегаций, работа которых не освещалась в печати. Личная роль Андропова в решении международных проблем в конце 50-х годов была не особенно заметной, хотя ее нельзя считать незначительной.

Имя Андропова мало что говорило тогда даже партийным чиновникам и работникам партийной печати. «Первая моя встреча с Юрием Владимировичем Андроповым, — писал в своих воспоминаниях публицист Федор Бурлацкий, — состоялась в начале 1960 года. Был он тогда одним из заведующих в одном из многих отделов ЦК. И я почти ничего не слышал о нем до того, как стал редактировать его статью в журнале «Коммунист». Он пожелал встретиться со мною непосредственно… Он уже тогда носил очки, но это не мешало разглядеть его большие голубые глаза, которые проницательно и твердо смотрели на собеседника. Огромный лоб, большой внушительный нос, толстые губы, его раздвоенный подбородок, наконец, руки, которые он любил держать на столе, поигрывая переплетенными пальцами, — словом, вся его большая и массивная фигура с первого взгляда внушала доверие и симпатию. Он как-то сразу расположил меня к себе еще до того, как произнес первые слова.

— Вы работаете, как мне говорили, в международном отделе журнала? — раздался благозвучный голос.

— Да, я заместитель редактора отдела.

— Ну и как вы отнеслись бы к тому, чтобы поработать здесь у нас, вместе с нами? — неожиданно спросил он.

— Я не думал об этом, — сказал я. — Не уверен, что буду полезен в отделе. Я люблю писать.

— Ну, чего другого, а возможности писать у вас будет сверх головы. Мы, собственно, заинтересовались вами, поскольку нам не хватает людей, которые могли бы хорошо писать и теоретически мыслить»[59].

Еще в начале 1958 года Н. С. Хрущев принял на себя руководство Советом Министров СССР, сосредоточив в своих руках все главные рычаги власти в стране. Хрущев лично решал главные вопросы не только внутренней, но и внешней политики, мало прислушиваясь к мнению своего нового министра иностранных дел А. А. Громыко. По свидетельству дипломатов и партийных работников, Хрущев ценил советы Бориса Пономарева и Юрия Андропова, но действовал часто вопреки этим советам. Иной, гораздо меньшей, чем позднее при Брежневе, была и роль Суслова: у Хрущева не было в аппарате «главного идеолога». Все это было причиной нередких и грубых ошибок во внешней политике. Известно, что отношения между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой уже в 1957–1959 гг. развивались не лучшим образом. Этому имелось немало объективных, но и субъективных причин. Между ЦК КПСС и ЦК КПК шел обмен конфиденциальными письмами, которые становились все более резкими. Тексты писем со стороны ЦК КПСС готовились и редактировались в отделе Андропова. Однако Хрушев нередко вмешивался самым неожиданным образом в этот идеологический спор. Можно не сомневаться, например, что такое важное и имевшее далеко идущие последствия решение, как приказ всем советским специалистам, работавшим в Китае, немедленно покинуть свои рабочие места и вернуться в СССР, было принято Хрущевым единолично. Такого неразумного во всех отношениях — по условиям 1960 года — решения не могли подсказать ни Суслов, ни Андропов. Отзыв 1600 советских специалистов и резкое сокращение всех других видов экономической помощи и сотрудничества нанесли значительный ущерб Китаю, который и без того с трудом преодолевал последствия «великого скачка».

Углубление конфликта между КПСС и КПК, а также между КПСС и компартиями Италии, Румынии и Албании потребовало созыва нового Международного совещания коммунистических и рабочих партий. В подготовке этого совещания активно участвовали отделы ЦК, возглавляемые Пономаревым и Андроповым. Совещание состоялось в ноябре 1960 года и было наиболее представительным за всю историю коммунистического движения: в Москву прибыли делегаций 81 партии со всех континентов мира. Это совещание не свидетельствовало, однако, об усилении мирового коммунистического движения, и оно не остановило развития в нем внутренних противоречий и конфликтов, обострившихся уже на следующий год. Полная стенограмма Международного Совещания не публиковалась. Общественность узнала только содержание Заявления компартий и их Обращения к народам всего мира. Эти документы, полные компромиссных формулировок, были быстро забыты.

Развитие ситуации в Китае не зависело от ЦК КПСС, и международные отделы ЦК могли ее только изучать и комментировать, направляя по этому поводу информационные записки другим компартиям. Другое дело — ситуация в Западном Берлине, который входил в зону прямой ответственности Советского Союза. Два немецких государства — ФРГ и ГДР не входили еще в Организацию Объединенных Наций. ФРГ, однако, являлась важным участником военного блока НАТО, а ГДР вошла в военную организацию Варшавского Договора. Несмотря на враждебные отношения между этими государствами, у них не имелось обычных государственных границ. Существовала лишь «секторальная» граница, установленная в 1945 году союзниками при разделении Германии на зоны оккупации. Эта граница не служила препятствием для передвижения немцев из одного государства в другое. Чисто символической была и граница между Западным и Восточным Берлином. Город имел единую систему транспорта и единое коммунальное хозяйство. Многие граждане Восточного Берлина работали в Западном и наоборот. Для передвижения из одной части Берлина в другую не требовалось никаких документов. Все это создавало немалые трудности для Восточной Германии, которая была и раньше менее развитой в экономическом отношении и сильнее пострадала от военных действий. Общий уровень жизни в ГДР был ниже, чем в ФРГ. Власти ГДР не слишком огорчились, когда с Востока на Запад ушли бывшие промышленники, крупные и средние землевладельцы, богатые крестьяне, недовольные происходящими в ГДР социальными преобразованиями. Все чаще, однако, из ГДР в ФРГ уходили квалифицированные рабочие и дипломированные специалисты. Такая «утечка умов» являлась существенной потерей для ГДР. Отделы ЦК внимательно изучали сложившуюся ситуацию. Еще 25 августа 1958 года Юрий Андропов направил в Политбюро записку по германской проблеме. В ней говорилось: «Отдел ЦК КПСС располагает данными о том, что за последнее время значительно увеличился уход интеллигенции из ГДР в Западную Германию. Если общее количество населения, ушедшего в последнее время из ГДР, несколько снизилось, то количество переходов на Запад интеллигенции по сравнению с прошлым годом увеличилось на 50 %. За первые 6 месяцев этого года из республики ушло 1000 учителей, 518 врачей, 796 человек из числа технической интеллигенции, 844 учащихся специальных школ, а также ряд видных ученых и специалистов. В республике уже начинает ощущаться острый недостаток различных специалистов, технической интеллигенции и особенно врачей. Обращает на себя внимание тот факт, что среди уходящих в ФРГ много таких людей, которые раньше лояльно относились к народно-демократическому строю и политике СЕПГ. Руководство СЕПГ объясняет причины ухода интеллигенции из ГДР более высоким жизненным уровнем в Западной Германии. Однако из заявлений самих перебежчиков видно, что их уход объясняется не столько материальными причинами, сколько политическими. Из ГДР ушли многие специалисты, которые получали зарплату по 4–5 тысяч марок, имели хорошие квартирные условия, а иногда и собственные машины… Как видно из ряда немецких сообщений, основная причина ухода интеллигенции на Запад заключается в том, что многие организации СЕПГ неправильно относятся к работникам умственного труда, не считаются с их нуждами и запросами, что усиливает их недовольство. Большая часть интеллигенции выражает свое несогласие с решениями ЦК СЕПГ об обязательном изучении интеллигенцией диалектического материализма и социалистической перестройке высшей и народной школы… Вместо постоянной кропотливой работы с интеллигенцией первичные партийные организации, особенно в университетах Ростока, Берлина, Йены, Галле и Лейпцига, допускают грубое командование и окрик. Особенно недопустимые извращения и ошибки имеются в отношении первичных партийных организаций к старой интеллигенции, прослойка которой является в ГДР очень большой. Многие работники СЕПГ склонны рассматривать всех представителей старой интеллигенции как консерваторов. не желающих участвовать в социалистическом строительстве… Ввиду того, что вопрос об уходе из ГДР на Запад работников умственного труда приобрел в настоящее время особенно острый характер, было бы целесообразным переговорить об этом с т. Ульбрихтом, используя его пребывание в СССР, высказать ему наши опасения по данному вопросу…»[60]. На записке стояла резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК» и пометка: «Беседа с тов. Ульбрихтом по этому вопросу состоялась 16 октября 1958 г.» С документом ознакомились и расписались секретари ЦК КПСС М. Суслов, А. Кириленко, Н. Мухитдинов, Е. Фурцева, А. Аристов, Л. Брежнев. Каких-либо серьезных мер по изменению ситуации в Берлине не было принято ни в 1959, ни в 1960 году. Это стало одной из причин острого международного кризиса, получившего наименование «Берлинский». На совещании представителей стран Варшавского Договора было рекомендовано установить на границах ГДР «порядок, предотвращающий подрывную деятельность против стран социалистического лагеря». Граница между ГДР и ФРГ была закрыта, и все пути сообщения через нее взяты под строгий контроль. Вокруг Западного Берлина была быстро возведена высокая стена с колючей проволокой и небольшим количеством пропускных пунктов. Доступ граждан из Западного Берлина в Восточный и обратно стал возможным лишь при наличии специального пропуска. Бурные протесты Запада были оставлены без внимания. Попытки разрушить Берлинскую стену не удались. В Берлине по одну сторону воздвигнутой стены несколько месяцев стояли американские, а по другую — советские танки. Берлинская стена надолго стала символом разобщенности не только между двумя Германиями, но и между Востоком и Западом. Называя ГДР «епархией Андропова», Сергей Семанов задавался в своей книге вопросом: «Не его ли это была идея — разделить стеной огромный город?» Это очень большое упрощение. Андропов в 1961 году не имел почти никакого влияния на руководство ГДР, и в частности на Вальтера Ульбрихта. Решение о возведении Берлинской стены было личным решением Хрущева, хотя Андропов против такого решения не возражал.

Секретарь ЦК КПСС

Роль Андропова в решении проблем международной политики возросла после XXII съезда КПСС, на котором он был избран членом ЦК. Ю. В. Андропов и его отдел принимали активное участие и в подготовке основных документов этого съезда. В начале 1962 года Андропов стал также секретарем ЦК. Предлагая Пленуму ЦК его кандидатуру, Хрущев заметил: «Что касается Андропова, то он, по существу, давно выполняет функции секретаря ЦК. Так что, видимо, нужно лишь оформить это положение».

Как секретарь ЦК Ю. Андропов мог значительно расширить аппарат своего отдела, пополнив его рядом аналитических и консультативных подразделений. Еще в 1959 году Андропов пригласил в свой отдел В. А. Крючкова, с которым он уже работал в Венгрии. Крючков занял здесь вначале пост референта в секторе по Венгрии и Румынии. В 1962 году Крючков стал помощником секретаря ЦК КПСС. Важным нововведением стало приглашение в аппарат отдела значительного числа молодых интеллектуалов: философов, китаистов, экономистов, юристов, политологов. Именно в отделе, руководимом Андроповым, начинали свою партийно-аппаратную карьеру в качестве советников и консультантов такие известные позднее ученые, публицисты и дипломаты, как Г. Арбатов, А. Бовин, Г. Шахназаров, Ф. Бурлацкий, Л. Делюсин, Ф. Петренко, О. Богомолов, Г. Герасимов и др. Аналогичную группу консультантов стал создавать и Борис Пономарев, а также секретарь ЦК КПСС и председатель Идеологической комиссии при ЦК партии Леонид Ильичев. Здесь работали в качестве консультантов Ю. Красин, Ю. Карякин, И. Черноуцан и др. Как правило, эти люди продолжали и свою научно-публицистическую деятельность, поддерживая друг с другом не только формальные, но и неформальные связи. Многие из них опубликовали в 90-е годы мемуары, где немало страниц посвящены их общению с Андроповым.

«Вот как состоялось наше знакомство, — писал Георгий Шахназаров. — Когда меня пригласили в большой светлый кабинет с окнами на Старую площадь, Юрий Владимирович вышел из-за стола, поздоровался и предложил сесть лицом к лицу в кресла. Его большие голубые глаза светились дружелюбием. В крупной, чуть полноватой фигуре ощущалась своеобразная «медвежья» элегантность… Он расспросил меня о работе журнала «Проблемы мира и социализма», поинтересовался семейными обстоятельствами, проявил заботу об устройстве быта и одобрительно отозвался о последней моей статье. Затем переменил тему, заговорил о том, что происходит у нас в искусстве, проявив неплохое знание предмета.

— Знаешь, — сказал Андропов (у него, как и у М. С. Горбачева, была манера почти сразу же переходить со всеми на «ты»), — я стараюсь просматривать «Октябрь», «Знамя», другие журналы, но все же главную пищу для ума нахожу в «Новом мире», он мне близок.

Поскольку наши вкусы совпали, мы с энтузиазмом продолжали развивать эту тему, обсуждая последние журнальные публикации… Мы живо беседовали, пока нас не прервал грозный телефонный звонок. Я говорю грозный, потому что он исходил из большого белого аппарата с гербом, который соединял секретаря ЦК непосредственно с «небесной канцелярией», то есть с Н. С. Хрущевым. И я стал свидетелем поразительного перевоплощения, какое, скажу честно, почти не доводилось наблюдать на сцене. Буквально на моих глазах этот живой, яркий, интересный человек преобразился в солдата, готового выполнять любой приказ командира. В голосе появились нотки покорности и послушания. Впрочем, подобные метаморфозы мне пришлось наблюдать позднее много раз. В Андропове непостижимым образом уживались два разных человека — русский интеллигент в нормальном значении этого понятия и чиновник, видящий жизненное предназначение в служении партии. Я подчеркиваю: не делу коммунизма, не отвлеченным понятиям о благе народа, страны, государства, а именно партии как организации самодостаточной, не требующей для своего оправдания каких-то иных, более возвышенных целей»[61]. «Я был приглашен консультантом в отдел Ю. В. Андропова в мае 1964 года, — писал в своих воспоминаниях Георгий Арбатов. — Могу сказать, что собранная им группа консультантов была одним из самых выдающихся «оазисов» творческой мысли того времени… Очень существенным было то, что такую группу собрал вокруг себя секретарь ЦК КПСС. Он действительно испытывал в ней потребность, постоянно и много работал с консультантами. И работал, не только давая поручения. В сложных ситуациях (а их было много), да и вообще на завершающем этапе работы все «задействованные» в ней собирались у Андропова в кабинете, снимали пиджаки, он брал ручку — и начиналось коллективное творчество, часто очень интересное для участников и, как правило, плодотворное для дела. По ходу работы разгорались дискуссии, они нередко перебрасывались на другие, посторонние, но также всегда важные темы. Словом, если говорить академическим языком, работа превращалась в увлекательный теоретический и политический семинар. Очень интересный для нас, консультантов, и, я уверен, для Андропова, иначе он от такого метода работы просто отказался бы. И не только интересный, но и полезный… Андропов был умным, неординарным человеком, с которым было интересно работать. Он не имел систематического формального образования, но очень много читал, знал и в смысле эрудиции был, конечно, выше своих коллег по руководству. Кроме того, он был талантлив. И не только в политике. Например, Юрий Владимирович легко и, на мой непросвещенный взгляд, хорошо, писал стихи, был музыкален, неплохо пел, играл на фортепьяно и гитаре. В ходе общения с консультантами он пополнял свои знания, и не только академические. Такая работа и общение служили для Андропова дополнительным источником информации, неортодоксальных оценок и мнений, то есть как раз того, чего нашим руководителям больше всего и недоставало. Он все это в полной мере получал, тем более что с самого начала установил (и время от времени повторял) правило: “В этой комнате разговор начистоту, абсолютно открытый, никто своих мнений не скрывает. Другое дело — когда выходишь за дверь, тогда уж веди себя по общепризнанным правилам»[62]. В некоторой степени эти методы работы использовались в общении Андропова с лидерами социалистических стран. Он настаивал на поиске более гибких форм общения между странами, стараясь с помощью политических и экономических средств предотвращать развитие ситуаций, которое могло бы повести к конфликту. Его не пугало отступление от каких-то сторон советского опыта, разумеется до определенных пределов. Интересны воспоминания Александра Бовина, который начал работать в отделе Андропова с 1963 года. «Тогда еще продолжалась инерция XX съезда, — писал Бовин, — и Юрий Владимирович собирал вокруг себя сведущих людей.

Во время первой беседы с Андроповым произошел один любопытный эпизод. Тогда наши отношения" с китайцами только начинали портиться. И полемика шла в завуалированной форме. Например, в «Коммунисте» появилась серия редакционных статей с рассуждениями, является ли вторая половина XX века эпохой революций и бурь или эпохой мирного сосуществования, возможен "мирный переход к социализму или невозможен?

Андропов спрашивает:

— Вы читали статьи?

— Конечно.

— Как вы их находите?

А поскольку я никак их не «находил», то стал говорить об отсутствии логики, слабой аргументации и рыхлой композиции этих публикаций. Мой товарищ, сидевший рядом, наступил мне на ногу. И я умолк.

Оказывается, я устроил разнос переложенным для журнала речам Суслова, Пономарева и самого Андропова. Тем не менее на работу в ЦК меня взяли, и проработал я там девять лет…»[63].

Я был знаком с некоторыми из консультантов, работавших в аппарате ЦК КПСС. Те, кто работал с Андроповым, считали, что им повезло. Обстановка здесь была по тем временам более свободной и творческой. Андропов отличался от других секретарей ЦК и по методам работы с аппаратом, что шло на пользу и ему, и работникам аппарата. Подготовка разного рода документов в ЦК КПСС всегда являлась длительным, коллективным и многосложным делом. При этом чем больше ступеней проходил документ, чем больше людей над ним работало, тем менее интересным и содержательным становился сам документ. Продукция отдела по социалистическим странам все же отличалась от продукции других отделов в лучшую сторону. «Я очень быстро убедился, — свидетельствует Федор Бурлацкий, — что, какой бы ты ни принес текст, он все равно будет переписывать его с начала и до конца собственной рукой, пропуская каждое слово через себя. Все, что ему требовалось, — это добротный первичный материал, содержащий набор всех необходимых компонентов, как смысловых, так и словесных. После этого Андропов вызывал несколько человек к себе в кабинет, сажал нас за удлиненный стол, снимал пиджак, садился сам на председательское место и брал стило в руки. Он читал документ вслух, пробуя на зуб каждое слово, приглашая каждого из нас участвовать в редактировании, а точнее, в переписывании текста. Делалось это коллективно и довольно хаотично, как на аукционе. Каждый мог предложить свое слово, новую фразу или мысль. Ю. В. принимал или отвергал предложенное… Он любил интеллектуальную политическую работу. Ему просто нравилось участвовать самолично в писании речей и руководить процессом созревания политической мысли и слова. Кроме того, это были очень веселые застолья, хотя подавали там только традиционный чай с сушками или бутербродами. «Аристократы духа» (так называл нас Ю. В.) к концу вечерних бдений часто отвлекались на посторонние сюжеты: перебрасывались шутками, стихотворными эпиграммами, рисовали карикатуры. Ю. В. разрешал все это, но только до определенного предела. Когда это мешало ему, он обычно восклицал: «Работай сюда!» и показывал на текст, переписываемый его большими, округлыми и отчетливыми буквами»[64]. Андропов использовал иногда свой авторитет и возможности секретаря ЦК КПСС для того, чтобы помочь решению некоторых не слишком крупных, конечно, проблем культуры и идеологии. Так например, через своих консультантов Ю. В. Андропов познакомился с работой популярного, но считавшегося едва ли не крамольным Театра на Таганке. В одном из интервью главного режиссера этого театра спросили, правда ли, что Андропов в прошлом покровительствовал Любимову и его театру. Юрий Любимов ответил: «Нет, просто когда мне закрыли первый спектакль «Павшие и живые», то друзья устроили мне встречу с ним. Он был секретарем ЦК. Я с ним имел долгую беседу. Он начал ее с того, что сказал: «Благодарю вас как отец». Я не понял, говорю: «За что, собственно?» — «А вы не приняли моих детей в театр». Оказывается, они очень хотели быть артистами, пришли ко мне. Мама с папой были в ужасе. Ребята были совсем молодые, действительно дети, и я сказал им, что все хотят в театр, но сперва надо кончить институт, а сейчас не надо… Они вернулись в слезах — жестокий дядя отказал, нам долго читал мораль… И за это он меня зауважал. Он сказал: «Мы с матерью не сумели их отговорить, а вы так сурово сказали, что они послушались». На вопрос, помогал ли Андропов Театру на Таганке в последующие годы, Любимов ответил: «Он уже не вмешивался в дела театра. Когда я с ним разговаривал, он произвел на меня впечатление человека умного. Он сразу мне сказал: «Давайте решим небольшую проблему, всех проблем все равно не решишь». Я говорю: «Конечно, конечно, самую маленькую. Вот если бы вы помогли, чтобы пошел спектакль «Павшие и живые»! Это же о погибших на войне, в их память. А тут поднялось такое…» А за всей этой историей с «Павшими и живыми» просто крылось то, что мы выбрали не тот состав поэтов. Так они в этом некомпетентны: они Кульчицкого приняли за еврея и просили заменить Светловым, а на самом деле Светлов — еврей. Среди избранных нами поэтов были Коган, Кульчицкий, Багрицкий, Пастернак, который тоже вызвал большой гнев»[65]. Андропов помог театру, и «Павшие и живые» много лет с успехом шли на сцене. Можно привести немало других примеров, когда Андропов проявлял независимость суждений и здравый смысл, хотя обычно он не пытался вступать в открытый спор с Хрущевым или с Сусловым. Так, например, Андропов ценил лучшие из картин советских авангардистов и поддерживал их хотя бы тем, что приобретал немало «абстракционистских» полотен. Это же делали и многие из сотрудников его отдела. Андропов знал, насколько популярен этот стиль живописи в Польше или на Кубе. Явно не разделял Андропов и поощрение Хрущевым нелепой монополии Т. Д. Лысенко в биологической и сельскохозяйственной науках. Конечно, Андропов не был экспертом в генетике. Но ему приходилось вести дела с Чехословакией, где основатель классической генетики Г. Мендель считался гордостью страны и нации. При Сталине чехам все же пришлось убрать в 1948 году памятник Менделю и закрыть музей. Но в 60-е годы власти Чехословакии под давлением общественного мнения стали требовать возвращения памятника великому ученому на прежнее место и открытия музея Менделя. В Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) давно уже был установлен обычай: отмечать во всех странах мира юбилеи величайших их деятелей и величайших открытий в истории цивилизации. К каждому из таких юбилеев надо было готовиться несколько лет, их «расписание» устанавливалось заранее. Еще в самом начале 60-х годов было объявлено, например, что 1965 год будет отмечен как «год Менделя». За сто лет до этого, в 1865 году, в Брно Грегор Мендель доложил на одном из научных собраний о своих опытах и открытиях в области наследственности. Чехословакия гордилась этим и готовилась достойно и широко отметить день рождения менделизма. Однако Хрущев под влиянием Лысенко запретил Академии наук СССР готовиться к менделеевскому юбилею. Андропову это обстоятельство доставляло немало хлопот, так как он становился посредником между чехословацким и советским руководством. В 1963 году по всей стране и особенно в Москве распространялась в списках большая и острая работа моего брата Жореса «Биологическая наука и культ личности», содержащая уничтожающую критику Лысенко и его «учения». Не знаю, читал ли эту самиздатскую рукопись Андропов, но в кругу его консультантов работа Жореса была хорошо известна.

Как секретарь ЦК КПСС Ю. Андропов должен был присутствовать на еженедельных заседаниях Секретариата. Он принимал участие в разработке всех документов, которые готовились в ЦК КПСС по мере развития советско-китайского конфликта. Очередной кризис в отношениях между СССР и КНР разразился, как известно, после подписания Советским Союзом, США и Великобританией Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах. После ожесточенной полемики в Москву прибыла китайская делегация во главе с Дэн — Сяопином. Советскую делегацию возглавлял М. А. Суслов, но в нее входили также Андропов и Пономарев. Как и следовало ожидать, переговоры ни к чему не привели. Юрий Владимирович возглавил делегацию СССР, вылетевшую в 1963 году в Северный Вьетнам для переговоров с Хо Ши Мином. В конце августа Андропов сопровождал Н. С. Хрущева в поездке по Югославии. Весной 1964 года Андропову было поручено прочесть от имени ЦК КПСС доклад на торжественном заседании по случаю дня рождения Ленина. Это свидетельствовало о росте авторитета Андропова как политического лидера. Значительная часть доклада была посвящена все более обостряющимся отношениям с Китаем[66]. Ю. В. Андропову было поручено сделать от КПСС доклад на научной сессии в Берлине, посвященной 100-летию I Интернационала. Эта сессия проходила в сентябре 1964 года[67].

Андропов не входил в круг ближайших соратников Хрущева, но у него не имелось серьезных причин для недовольства Хрущевым, какие имелись, например, у Михаила Суслова, над которым Хрущев позволял себе открыто издеваться на некоторых не особенно узких совещаниях. Видимо, поэтому никто не посвящал Андропова в планы смещения Хрущева, и события октября 1964 года оказались для него неожиданностью. Он не сумел дать им адекватную оценку и предсказать будущее. По свидетельству Г. Арбатова, в первое же утро после октябрьского Пленума ЦК Андропов собрал руководящий состав отдела, включая несколько консультантов, чтобы как-то сориентировать их в ситуации. Рассказав о Пленуме, он заключил выступление следующими словами: «Хрущева сняли не за критику культа личности Сталина и политику мирного сосуществования, а потому, что он был непоследователен в этой критике и в этой политике». «Увы, — замечает Арбатов, — вскоре начало выясняться, что Андропов глубоко заблуждался»[68].

Андропов, впрочем, достаточно быстро уяснил свою ошибку. Его отдельные выступления на узких совещаниях в ЦК встречали отпор, а некоторые материалы, подготовленные в отделе, возвращались Андропову на доработку. В 1965 году Андропов в какой-то мере оказался в изоляции и даже в опале. Брежнев с ним не встречался, почти не консультировался с ним и М. Суслов. В общественной и культурной жизни в стране в 1965–1966 годах почти открыто разворачивалась борьба между поднимавшими голову сталинистами и противниками сталинизма. Юрий Андропов сочувствовал противникам сталинизма и сторонникам умеренной демократизации советского общества. Но это сочувствие не переходило в активную поддержку. Андропов отказался занимать такую позицию, какую занял в 1965 году член ЦК КПСС и главный редактор «Правды» А. М. Румянцев. Руководимая им редакция добилась в 1965-м и в начале 1966 года публикации ряда больших статей, содержащих протест против восхвалений Сталина и восстановления методов сталинизма, особенно в отношениях партии и интеллигенции. На работу в редакцию «Правды» перешли и некоторые из консультантов международных отделов ЦК, например Юрий Карякин и Федор Бурлацкий. Для газеты, которая являлась органом ЦК КПСС, эта борьба не могла в то время кончиться успехом. Уже весной 1966 года «группа Румянцева» распалась. Румянцев подал в отставку и ушел на работу в Президиум Академии наук СССР.

Юрий Андропов не поддержал Румянцева. Он держался крайне осторожно, не примыкая ни к одной из группировок, возникших в это время и вокруг Брежнева, и вокруг Косыгина, и вокруг Шелепина, и вокруг Суслова. На XXIII съезде КПСС состав ЦК значительно изменился. Но Андропов был вновь избран членом ЦК, а затем и секретарем ЦК. Он продолжал возглавлять свой прежний отдел. Однако характер работы в отделе и прежняя атмосфера «интеллектуальной вольницы» изменились, и это был очень трудный период для самого Андропова. Он видел, что в стране происходит консервативный поворот. Но он не мог открыто восстать против него. Андропов был профессиональным политиком и кадровым партийным работником. Для такого человека не имелось в то время никаких возможностей выступать. самостоятельно в идеологии или политике. К тому же он не хотел потерять те позиции в партийной иерархии и в структуре власти, которых он добивался и которых достиг с немалым трудом. Пример Дмитрия Шепилова, которому Андропов направлял в 1956 году свои шифрограммы и который трудился теперь в архивном управлении Совета Министров СССР, был хорошо известен Андропову. Поэтому он решил остаться, вероятно в надежде на то, что в стране со временем возобладают иные политические течения и он получит шанс использовать их, разумеется не столько в личных интересах, сколько в интересах народа, как он эти интересы понимал. Это был мучительный личный компромисс, который даже в его ближайшем окружении далеко не все могли понять и одобрить.

Андропов часто выглядел подавленным, мрачным, раздраженным. Его ближайшее окружение Начало постепенно распадаться. Одним из первых ушел из аппарата ЦК Ф. Бурлацкий. «…Это было, — вспоминает Федор Михайлович, — в конце декабря 1964 года. В девять часов вечера я все еще сидел в своем просторном кабинете, просматривая последние сообщения ТАСС и деловые бумаги. Попалась на глаза подготовленная мной для Политбюро записка «О планировании внешней политики СССР». Перечитывая текст, я с горечью думал о том, как гибнут или превращаются в свою противоположность самые разумные идеи, о повороте, который начался после падения Хрущева.

Вдруг зазвонил телефон.

— Вы не могли бы зайти ко мне? — раздался в трубке какой-то растерянный и хрипловатый голос Андропова.

Я зашел к нему, сел в кресло напротив и поразился необычно печальному и удрученному выражению его лица. Посидели несколько минут молча: он — опустив глаза, а я — всматриваясь в его лицо и пытаясь понять, что происходит. И тут — по какому-то совершенно необъяснимому импульсивному движению души — я неожиданно сказал:

— Юрий Владимирович, мне хотелось бы поговорить с вами об этом все последнее время. (Он удивленно вскинул на меня глаза.) Я чувствую все большую неуместность продолжения своей работы в отделе. Вы знаете, что я никогда не стремился, да, вероятно, и не мог стать работником аппарата. Я люблю писать. Но главное, пожалуй, не это. Сейчас происходит крутой поворот во внутренней и внешней политике. Вначале казалось, что мы пойдем дальше по пути реформ, по пути Двадцатого съезда. Теперь видно, что эта линия отвергнута. Наступает какая-то новая пора. А новая политика требует новых людей. Я хотел просить вас отпустить меня. Я давно мечтал работать в газете политическим обозревателем и сейчас, считаю, для этого самый подходящий момент, кроме того, вероятно, и вам это в чем-то развяжет руки, поскольку на меня многие косятся, считая фанатичным антисталинистом.

Все это я выложил залпом. И тут увидел лицо Андропова. У меня нет слов, чтобы передать его выражение. Он смотрел на меня каким-то змеиным взглядом несколько долгих минут и молчал. Я до сих пор мучаюсь загадкой — что означал этот взгляд? В тот момент мне казалось, что в нем выражалось недовольство моим неожиданным заявлением. Ничего подобного, конечно, Ю. В. от меня не ожидал… Через некоторую паузу с хрипотцой в голосе Ю. В. медленно сказал:

— А кого вы предлагаете вместо себя?

Он не назвал меня Федором, как это делал обычно, а задал вопрос в безличной, равнодушной, даже во враждебной манере.

— Я думаю, что для этой роли равно годятся Шахназаров и Арбатов — по вашему выбору. Каждый из них вполне в состоянии руководить группой. Они работают уже больше двух лет и хорошо овладели делом.

— Наверное, Арбатов все-таки больше подходит, — сказал Андропов… — Что касается вашего перехода политическим обозревателем в «Правду», то помогать вам я не буду, хлопочите сами.

После этого разговора… я вышел из кабинета в странном состоянии пережитого потрясения. Как будто я добился своего: давно мечтал о работе политического обозревателя… Но я не ожидал такого разговора с Андроповым. Почти пять лет непрерывной безотказной службы, большой человеческой близости — и такой финал. Этого не могло быть. Все должно быть как-то иначе. Вот почему мне думается, что я попал в самую неподходящую и трудную для него минуту жизни. Он расценил мой шаг не как акт мужества человека, который уходит в отставку, бросает политическую карьеру по принципиальным мотивам. А я думал, что поступаю именно так…»[69]. У Ф. Бурлацкого имелось немало оснований уйти из аппарата ЦК КПСС. Однако при тех отношениях, которые у него сложились с Андроповым, не следовало действовать, подчиняясь «необъяснимому импульсивному движению души», да еще в один из самых трудных для шефа дней, когда он сидел с «необычайно печальным и удрученным выражением лица».

У Андропова были все основания считать поступок Бурлацкого не просто проявлением нелояльности или личным вызовом, но даже предательством. Очень трудно было рассматривать решение Бурлацкого как акт мужества.

Ф. Бурлацкий ушел в «Правду», но продержаться здесь долго уже не смог, времена были не те. Когда его в 1966 году снимали с должности обозревателя, он позвонил Андропову с просьбой о заступничестве. Но Юрий Владимирович посоветовал обратиться к Суслову. До самой смерти Андропова между ним и Бурлацким уже не было ни личных, ни серьезных деловых контактов, кроме нескольких случайных встреч. Г. Шахназаров, А. Бовин и Г. Арбатов остались работать рядом с Андроповым.

Конечно, Андропов хорошо понимал возможности и уровень Брежнева как политика и государственного деятеля. Однако он явно предпочитал недалекого и тщеславного, но благожелательного и компанейского Брежнева его основному в то время сопернику — «железному Шурику», т. е. А. Шелепину. Андропов попытался даже сблизиться с Брежневым, и когда последний, отправляясь с официальным визитом в Румынию, по дороге остановился в столь памятном для него Кишиневе, чтобы отметить свое возвышение в кругу старых приятелей и сотрудников, именно Андропов произнес наиболее пышный тост в честь Леонида Ильича — нового и достойного лидера, которого наконец-то обрела партия. Брежнев, казалось бы, не обратил внимания на льстивые слова, но не забыл их. Отношения между Генеральным секретарем и секретарем ЦК стали улучшаться.

Андропов стал реже и реже приглашать к себе Г. Шахназарова и пропускал мимо ушей слова о новых трудностях Театра на Таганке. Иногда Андропов даже выказывал раздражение по поводу советов своего консультанта. Руководителем группы консультантов стал в І965 году Г. Арбатов. В своих воспоминаниях он рассказывает, в каких стрессовых ситуациях часто оказывался Юрий Андропов в условиях сложных интриг и борьбы 1965–1967 гг. Свертывались инициативы прежних лет в отношении Запада, недостаточно продуманные шаги предпринимались и в отношении стран Восточной Европы. Мнением Андропова Часто пренебрегали. Он не вступал в конфликты с членами Политбюро, но тяжело переживал многие вынужденные компромиссы. Дело кончилось серьезными осложнениями со здоровьем и больницей, в которой Андропов провел несколько месяцев. Он продолжал, правда, руководить своим отделом по телефону, принимал помощников. Даже обменивался с консультантами шуточными стихотворениями, много читал. К концу 1966 года Андропов уже был здоров и, казалось, вполне адаптировался к новой политической обстановке в стране. Его особое внимание в эти месяцы привлекала обстановка в Китае, где полным ходом развертывалась так называемая «культурная революция», постоянно вносившая. в. советско-китайские отношения напряженность и тревогу. Андропов, однако, не мог предвидеть, что скоро и в его судьбе наступит неожиданный и резкий поворот.

Глава четвертая

Председатель КГБ

Как профессиональный политик Андропов не мог не думать об укреплении и расширении своего влияния и власти, и он несомненно просчитывал свои шаги на этом полном неожиданностей и опасностей пути. В окружении Андропова были убеждены, что именно их шеф сможет со временем возглавить все идеологические службы ЦК КПСС; Михаил Суслов уже в середине 60-х годов казался человеком больным, а временами немощным и недолговечным. Однако вряд ли Андропов когда-либо предполагал, что он будет вынужден возглавить столь специфическое учреждение, как КГБ. Еще труднее было предположить, что именно Андропов окажется наиболее эффективным руководителем этой организации после Ф. Дзержинского и проработает на Лубянке ровно 15 лет.

Тот факт, что Андропов стал одним из «семи вождей» СССР и КПСС, придает дополнительный интерес описанию и анализу его работы в КГБ. Судьба предшественников Андропова, занимавших ранее его новый большой кабинет с окнами, выходящими на Лубянскую площадь: Менжинского, Ягоды, Ежова, Берия, Серова, Шелепина, Семичастного, не внушала большого оптимизма. Однако для Андропова именно работа в КГБ создала наилучшие возможности выдвижения. Это определялось обшей обстановкой в стране, составом ее лидеров и личными качествами самого Андропова.

Деятельность КГБ была секретной, и все документы, которые писал или подписывал на своем новом посту Ю. Андропов, имели гриф «Совершенно секретно». Многие из документов КГБ были позднее уничтожены; так поступают в критической ситуации все спецслужбы мира. Некоторые дела в КГБ вообще не документировались. Это была военная организация, в которой принято выполнять не только письменные приказы. Тем не менее сегодня в распоряжении историков имеются тысячи документов из архива ЦК КПСС и КГБ, на которых стоит подпись или виза Андропова. Как один из экспертов Конституционного Суда по «делу КПСС» в 1992 году я имел возможность знакомиться со многими из таких документов. В последние годы были изданы или готовятся к печати несколько тематических сборников документов КГБ и ЦК КПСС. Поэтому кроме проблем поиска дополнительных документов и свидетельств передо мной стояла и проблема отбора материалов, наиболее важных для понимания личности и политической биографии Ю. В. Андропова.

Деятельность КГБ являлась особым и часто кривым зеркалом, отражающим историю, достижения и болезни советского общества. Как диссидент и автор книг по истории сталинизма я давно начал знакомиться в теории и на практике с работой КГБ. Это особая тема, и я хорошо понимаю, что у других людей может быть иная точка зрения на те эпизоды из политической биографии Андропова, которые будут изложены ниже.

Ю. Андропов.

Первые месяцы в КГБ

Новое назначение

В середине мая 1967 года на одном из заседаний Политбюро ЦК КПСС было принято решение о смещении Владимира Семичастного с поста Председателя Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР. Официально объявлялось, что Семичастный «переходит на новую работу». И действительно, он был вскоре назначен одним из заместителей председателя Совета министров Украинской ССР Владимира Щербицкого, у которого и без того уже имелось несколько заместителей, в том числе двое «первых». Неофициально по партийным организациям была распространена информация о смещении Семичастного в связи с побегом на Запад дочери Сталина Светланы Аллилуевой, а также с серией крупных провалов советской разведки в Западной Европе и «за раздувание мелких дел». Вопрос о судьбе Семичастного был обсужден в самом узком кругу незадолго до заседания Политбюро, и для многих участников заседания, включая самого Семичастного, это было полной неожиданностью. Бывший член Политбюро и первый секретарь ЦК КП Украины Петр Шелест писал в своих воспоминаниях: «Я приехал в Москву на заседание Политбюро. На повестке дня много сложных и важных вопросов… В кратком промежутке Брежнев вынул из нагрудного кармана какую-то бумажку, посмотрел и сказал: «Позовите Семичастного». В зал заседания вошел В. Семичастный, чувствовалось, что он не знал, по какому вопросу его пригласили на заседание Политбюро, смотрел на нас с каким-то недоумением, даже казался растерянным… Брежнев объявляет: «Теперь нам надо обсудить вопрос о Семичастном». «А что обсуждать?» — подал реплику Семичастный. Последовал ответ Брежнева: «Есть предложение освободить вас от должности Председателя КГБ в связи с переходом на другую работу». Семичастный подал голос: «За что? Со мной на эту тему никто не разговаривал, мне даже причина такого перемещения неизвестна»… Последовал грубый окрик Брежнева: «Много недостатков в работе КГБ, плохо поставлена разведка и агентурная работа… А случай с Аллилуевой? Как это она могла уехать в Индию, а оттуда улететь в США?»… По всей реакции было видно, что многие члены Политбюро и секретари ЦК были не в курсе этого вопроса. Я был просто поражен, что с Семичастным перед решением этого вопроса никто не переговорил, ему не дали опомниться»[70]. Тем не менее решение было. принято единогласно, за него голосовал и Петр Шелест, который в своих воспоминаниях осуждает такие «подлые, коварные и трусливые приемы при перестановке кадров».

Новым Председателем КГБ Брежнев предложил назначить Ю. В. Андропова, который, как и многие секретари ЦК КПСС, присутствовал на заседании Политбюро. Никто не возражал. По свидетельству П. Шелеста, «было заметно, что для Андропова это предложение не было неожиданным. Но он все же сказал: «Может быть, не надо это делать? Я в таких вопросах совершенно не разбираюсь, и мне будет очень трудно освоить эту сложную работу». Но вопрос был решен самым «коллегиальным» образом»[71].

Истинные причины этого важного перемещения были далеки и от официальных, и от неофициальных объяснений. В 1965–1967 гг. Брежнев не являлся единоличным лидером партии и государства, а многие считали его лишь временной и промежуточной фигурой. Очень велико было влияние Председателя Совета Министров Алексея Косыгина, который претендовал на главную роль в решении не только хозяйственно-экономических проблем, но и многих проблем внешней политики. Не желал быть формальным лидером государства и энергичный Николай Подгорный — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Были ситуации, когда именно эти три человека собирались вместе в Кремле и принимали решения по ряду не просто важных, но и неотложных проблем. Значительно возросла после октябрьского Пленума роль М. Суслова, который, оттеснив Л. Ильичева, претендовал на роль «главного идеолога» партии. Однако наиболее открыто на лидерство в партии претендовал Александр Шелепин. Этот 49-летний честолюбивый политик был не только членом Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, но и одним из первых заместителей Председателя Совета Министров СССР. Шелепин возглавлял также созданную при Хрущеве специальную организацию партийно-государственного контроля с большими формальными правами и собственным штатом контролеров. Семичастный был ближайшим другом и единомышленником Шелепина, и все понимали, что Шелепин, который возглавлял КГБ в 1958–1961 гг., продолжает контролировать эту организацию. В середине мая 1967 года Шелепин заболел, и его с диагнозом «аппендицит» положили для срочной операции в Кремлевскую больницу. В это время Брежнев, поддержанный Сусловым, Косыгиным и Подгорным, и решил провести через Политбюро смещение Семичастного. Вернувшись из больницы, Шелепин обнаружил, что он лишился не только больного аппендикса.

Вечером 19 мая 1967 года, сразу же после окончания заседания Политбюро, комиссия ЦК КПСС в составе М. Суслова, А. Кириленко и И. Капитонова прибыла на Лубянку и, созвав коллегию КГБ, объявила решение Политбюро, представив членам коллегии КГБ их нового начальника Ю. В. Андропова.

Назначение Андропова Председателем КГБ вполне устраивало Суслова, который видел в нем соперника при решении идеологических проблем. Не возражал против этого назначения и Косыгин, у которого с Андроповым далеко не всегда имелось полное понимание при решении вопросов экономического сотрудничества со странами социалистического лагеря, в первую очередь с Китаем. Очень доволен был и Брежнев, у которого были трудные отношения не только с Шелепиным, но и с Семичастным. Андропов не принадлежал к числу друзей Брежнева, но он был в 1967 году далек и от других лидеров. В многочисленных мемуарах 90-х годов можно встретить самые разные комментарии к переходу Андропова в КГБ. «Юрий Владимирович, — пишет Шахназаров, — был по природе осторожен, опасался соглядатаев, и не без оснований: новый генсек не только явно благоволил ему, но и зорко присматривал. Брежнев, разумеется, читал статьи из иностранных журналов, в которых говорилось о восходящей звезде советской политики — Андропове, ему предрекали в скором времени стать лидером. Это. не могло не насторожить хитрого генсека, и он в своей обычной интриганской манере нашел оригинальный способ не только обезопасить себя от соперника, но и извлечь максимальную выгоду — отправил Андропова в Комитет государственной безопасности. Зная о его безусловной порядочности, Леонид Ильич с тех пор спал спокойно: наиболее ответственный участок был поручен умному человеку, одновременно его, мягко говоря, отодвинули в сторонку»[72]. С этими оценками трудно согласиться. В 1967 году об Андропове мало что знали и в нашей стране, и за границей, и иностранные журналы не писали о нем как о «восходящей звезде», он не являлся тогда даже членом Политбюро. К тому же Брежнев не читал иностранных журналов, он очень бегло просматривал обзоры ТАСС и не считал Андропова своим соперником, хватало других, более влиятельных. Переход в КГБ являлся для Андропова движением не только в сторону, но и вверх. Председатель КГБ был в СССР в конце 60-х годов более влиятельной фигурой, чем один из рядовых секретарей ЦК. К тому же Андропов, оставив Секретариат ЦК, был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК. Это было значительным продвижением в партийной иерархии и означало, что КГБ и его Председатель получили дополнительные полномочия.

Хорошо помню, что смещение Семичастного и назначение Андропова вызвало тогда в кругах интеллигенции и особенно среди диссидентов различные толки и предсказания. Никто не сожалел об отставке Семичастного. Еще в 1966 году после судебного процесса над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, вызвавшего множество протестов и коллективных писем в ЦК КПСС, в Москве ходили слухи о том, что Семичастный якобы просил санкции на арест нескольких сотен или даже нескольких тысяч человек. Об Андропове же многие говорили как об умном, интеллигентном и трезво мыслящем человеке. Его не считали сталинистом.

Кадровые перестановки в КГБ

Свою работу в КГБ Андропов начал, естественно, со знакомства с начальниками главных управлений и управлений КГБ, а также важнейших отделов Комитета. Таких самостоятельных подразделений в КГБ имелось около 20 — от Первого главного управления по внешней разведке до Главного управления пограничных войск и от Следственного отдела до отдела по прослушиванию телефонных разговоров и помещений. Лишь несколько человек из числа членов коллегии или начальников управлений КГБ написали после этих бесед заявления об отставке. Из ЦК КПСС Андропов пригласил в КГБ Владимира Крючкова, которого назначил начальником Секретариата КГБ. Они работали вместе уже почти 13 лет и полностью доверяли друг другу. Первым документом, с которым должны были познакомиться как Андропов, так и Крючков, было «Положение о КГБ при СМ СССР», которое было утверждено Президиумом ЦК КПСС и введено в действие постановлением СМ в январе 1959 года и которое продолжало действовать до середины 1991 года. Это был большой, но совершенно секретный документ, который даже в КГБ читали только его высшие руководители. Место КГБ в политической системе СССР определялось здесь следующим образом: «Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органы на местах являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета партии и Правительства по защите социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов, а также охране государственных границ СССР. Они призваны бдительно следить за тайными происками врагов Советской страны, разоблачать их замыслы, пресекать преступную деятельность империалистических разведок против Советского государства… Комитет государственной безопасности работает под непосредственным руководством и контролем Центрального Комитета КПСС»[73].

Численность сотрудников КГБ в разное время была различной. При Хрущеве дважды проводилось значительное сокращение штатов этой организации, во времена Андропова число сотрудников КГБ существенно возросло. По данным последнего Председателя КГБ СССР Вадима Бакатина, к началу 1991 года здесь работало 480 тысяч сотрудников[74]. Естественно, речь шла лишь о штатных сотрудниках КГБ… Число внештатных, или секретных, сотрудников, получавших зарплату в других ведомствах, вряд ли поддается точному подсчету, но можно предположить, что общее число людей, связанных теми или иными обязательствами с КГБ, еще в 1967 году достигало миллиона. Это была мощная, богатая, влиятельная и закрытая силовая структура.

Андропов не мог не произвести в КГБ некоторых кадровых перестановок. По свидетельству генерала армии Филиппа Бобкова, проработавшего в органах безопасности 45 лет, положение дел в КГБ к моменту назначения Андропова было «сложным и напряженным… Оно определялось распрями между отдельными группами руководящих работников. Основную группу составляли бывшие партийные работники, пришедшие в органы госбезопасности в 1951 году после ареста Абакумова и занимавшие многие ключевые посты. Они считали себя по прошествии полутора десятков лет профессиональными чекистами и претендовали на ведущее положение. Им не по душе был приход новых людей, в основном из комсомола, дорогу которым на руководящие посты в разведку и контрразведку открыли Шелепин и Семичастный. «Старики» из числа партработников не хотели сдавать позиции… Трудно приходилось профессиональным работникам, хотя они несли в основном всю тяжесть оперативной работы. Как поведет дело новый Председатель? С приходом Андропова на первый план вышли бывшие партработники. Они старались войти в доверие к новому Председателю. Зарекомендовать себя его сторонниками» [75]. Явно по рекомендации Брежнева одним из заместителей Андропова был назначен генерал Семен Цвигун, работавший ранее в органах МВД и КГБ в Молдавии и Азербайджане. Еще одним заместителем Андропова стал генерал Георгий Цинев, которого Брежнев знал еще в молодости в Днепропетровске. Управление кадров КГБ возглавил в 1967 году Виктор Чебриков из Днепропетровска, а одно из управлений контрразведки Виталий Федорчук.

Дело Светланы Аллилуевой

Одним из первых конкретных дел, которым должен был заняться Андропов, было, конечно, дело Светланы Аллилуевой. Сбежав из посольской гостиницы в Дели и появившись поздно вечером 7 марта 1967 года в американском посольстве, С. Аллилуева была отправлена на самолете в Рим и провела затем шесть недель вдали от журналистов в монастырских кельях Швейцарии. С ней находились работники Государственного департамента, ЦРУ, известные советологи. 22 апреля она прибыла в аэропорт Джона Кеннеди в США, где ее встречала большая. толпа журналистов и публики. Западная печать превратила бегство дочери Сталина из СССР в сенсацию. О ней писали как об «изящной жизнерадостной женщине сорока одного года, с рыжими вьющимися локонами, робкими голубыми глазами и привлекательной улыбкой, весь образ которой светился чувствами добра и искренности». Попытка некоторых газет напомнить, что она мать, бросившая двух детей, никем не была поддержана. Рукопись ее книги «Двадцать писем к другу» уже находилась в США, над ее переводом работали лучшие переводчики издательства «Харпер энд Роу», одного из крупнейших в Америке. Договор предусматривал огромный тираж и большой гонорар. Крупнейшие издательства других стран торопились купить права на перевод и издание этой книги, о том же беспокоились и самые популярные западные журналы. Было объявлено, что книга Светланы Аллилуевой выйдет в свет сразу на нескольких языках в конце октября 1967 года, как раз к 50-й годовщине Октябрьской революции.

Андропов хотел в первую очередь познакомиться с текстом рукописи, о существовании которой ранее никто, казалось бы, не знал. Были допрошены все знакомые, родственники и друзья Аллилуевой. По свидетельству Петра Шелеста, рукопись нашли уже в мае у одного из интимных друзей Светланы. Книга была интересной и хорошо написанной, но не содержала никаких сенсаций, а тем более разоблачений. Речь шла главным образом о семейных делах. Светлана пыталась как-то оправдать своего отца, представляя его жертвой происков Берия. Решение, принятое Андроповым, было не лишено оригинальности. Поскольку издание книги Аллилуевой было неизбежно, он решил перенести сенсацию на более ранний срок, чтобы не смешивать ее с юбилеем. В архивах Сталина была собрана редкая коллекция семейных фотографий Сталина, его друзей и родственников. Один из близких КГБ журналистов Виктор Луи вывез все эти материалы за границу и продал не слишком дорого издательству «Флегон Пресс» в Англии, а в ФРГ журналу «Штерн». Русское издание «20 писем к другу» было издано очень быстро и уже в начале августа 1967 года появилось в продаже. В это же время началась и публикация книги Аллилуевой журналом «Штерн». Светлана Аллилуева негодовала, она потребовала судебного разбирательства и сумела к сентябрю остановить это «пиратское» издание. Однако цель КГБ была достигнута, обсуждение книги Аллилуевой началось за несколько месяцев до октябрьского юбилея, и это обсуждение нельзя было контролировать. Многочисленные и в основном критические рецензии на книгу появились задолго до ее официального выхода в свет на нескольких языках, и это снизило интерес к книге. Не было и громкой рекламы. Кроме того, С. Аллилуева не могла уже произвести существенных изменений первоначального текста, который имел много серьезных недостатков. Издательства, с которыми был заключен договор, заплатили автору предусмотренный гонорар в миллион долларов, но сами понесли убытки. Огромный тираж английского издания не удалось продать. Книга продавалась сначала по 10 долларов за экземпляр, потом — за один доллар. В конце тираж пошел в распродажу по 50 центов за книгу.

Национальные проблемы

Еще в конце 1966 года крымские татары, высланные в 1945 году в Среднюю Азию, провели массовые митинги в Ташкенте, Чирчике, Самарканде и Фергане, отмечая 45-летие Крымской АССР. Митинги были разогнаны, а десятки людей арестованы. Сотни крымских татар приехали в Москву, они осаждали приемные высших советских и партийных организаций, пользуясь поддержкой всех диссидентских групп в столице. В квартире генерала Петра Григоренко постоянно ночевало 10–15 гостей из числа крымских татар. Андропову поручили встретиться с представителями татар и разобраться в их проблемах и требованиях. На встречу в здание ЦК КПСС пришли 20 представителей крымско-татарского народа. Кроме Андропова здесь находились министр внутренних дел Н. Щелоков, секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. Георгадзе и Генеральный прокурор Р. Руденко. На встрече, проходившей 21 июня 1967 года, крымские татары попросили уточнить, в каком качестве выступает здесь Андропов: как Председатель КГБ или как кандидат в члены Политбюро? «А разве это не все равно?» — спросил Андропов. «Нет, не все равно, — ответили делегаты. — Если вы здесь как представитель Политбюро, мы начинаем высказываться, если же как Председатель КГБ, мы покинем зал». «Конечно, — ответил Андропов, — я поставлен во главе комиссии как кандидат в члены Политбюро». Результатом встречи стал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 сентября 1967 года. С крымских татар снималось выдуманное Сталиным и его приспешниками обвинение в предательстве, якобы совершенном в годы Отечественной войны. Крымские татары реабилитировались, им возвращались гражданские права. Однако в указе имелась коварная фраза об «укорененности крымских татар в новых местах проживания», о них шла речь как о «татарах, ранее проживавших в Крыму». Татарская молодежь получила право учиться в вузах Москвы и Ленинграда, но татарские семьи не могли приезжать и селиться в Крыму.