Помоги проекту - поделись книгой:
Я чуть не потеряла дар речи. Она, очевидно, не понимала, о чем говорит. Что Бен ей наплел?
«Нам нужно напиться и обсудить это», — ответила я наконец.
Мы приехали в мексиканский ресторан, где репортеры, редакторы и организаторы премии вели светские беседы и поздравляли друг друга. Мы с Дженнифер пили гранатовую «Маргариту» и шептались о стимуляции яйцеклеток, инъекциях прогестерона и о том, что мы будем делать, если малышу больше понравится биологическая мать. Это был самый долгий разговор из всех, что у нас когда-либо состоялся, и продолжался он на протяжении всего обратного пути во Флориду. Затем последовали электронные письма, эсэмэс-сообщения, ужины и визиты к врачу. Если она и колебалась, то виду не подавала. Наши семейные древа все крепче переплетались корнями. Если наш план сработает, мы будем связаны навсегда. Наши дети будут наполовину родными. Братья и сестры по яйцеклетке?
В итоге мы с Беном решили все рассказать Майклу, ведь он был нашим другом, а работа усложняла наши отношения. Я нервничала, и Майк понимал, что разговор предстоит серьезный. Думаю, он подозревал, что у нас с Беном роман.
«Мы с Беном, — неуверенно начала я, — и Том с Дженнифер, — продолжила я, изучая его лицо, — собираемся зачать ребенка. Вместе».
Майк прослезился.
Другим людям это казалось странным, но разве нам было до них дело?
Мне казалось, что это сумасшедшая идея. Однако если в ее основе не лежала любовь, то тогда я, очевидно, не знаю, что означает это слово.
Том: о трудностях морального выбора
Моя жена даже не пыталась скрыть, что влюблена в кого-то другого. Я слышал, как она флиртует по телефону, понимая, что на другом конце провода Дженнифер. Они обменивались сообщениями в послеобеденное время и шептались по телефону ночами. Как и многие другие новоиспеченные влюбленные, они делились тайными качествами своей личности в долгих разговорах, заполняющих расстояние между ними. Положив трубку, Келли, очевидно потерявшая голову от любви, сидела неподвижно, уставившись в одну точку и не обращая на меня внимания. Затем она резко приходила в себя и начинала рассказывать, как Дженнифер умна, ослепительна, весела и великолепна.
«Я имею в виду, что она невероятно эффектна. Ты разве так не считаешь?» — говорила она.
Я знал, что соглашаться с этим слишком эмоционально нельзя, и признавал, что Дженнифер привлекательна, но всегда добавлял, что Келли не менее хороша. Я всегда отмечал, что у них обеих длинные струящиеся волосы, похожее телосложение и что их легко можно принять за сестер.
«Нет, — говорила Келли, отмахиваясь, — Дженнифер совершенно в другой категории привлекательности».
Даже если я настаивал на своей точке зрения, это не помогало. Дженнифер обладала особым магическим очарованием. На «Фейсбуке» она называла свое жилище «Дом, где звучит The Tragically Hip»[5], и это была правда.
Сын Дженнифер Бэй подарил ей открытку на День матери, в которой говорилось, что она красива, как Мексика, мила, как одуванчик, и умна, как Железный человек.
Она говорила, что учит своих детей быть добрыми и открытыми. При любой возможности выступала против расизма, идеологии насилия и жестокости полицейских.
— Что нужно делать, когда вы встретите полицейских? — спрашивала она своих детей.
— Снимать их на камеру, — отвечали они.
Я был поражен тем, как Келли была довольна своим выбором. Вместе с Дженнифер они собирались зачать ребенка. В какой-то момент мне нужно было внести свой вклад, но между ними происходило нечто особенное. Подумать только, яйцеклетка одной женщины, матка другой, сперматозоид мужчины. В случае рождения ребенка хромосомы Дженнифер в его теле будут переплетены с моими в каждой клетке его тела. Мы сольемся в самом продолжительном акте создания, хотя в действительности между нами не будет ничего, кроме дружеских объятий.
Между этими двумя женщинами расцветала настоящая неразрывная связь.
Как и Келли, я знал об открытом осуждении ЭКО, которое люди ассоциировали с получением детей из пробирки для рабства, как в книге «О дивный новый мир». Детей, рожденных с помощью ЭКО, даже называли детьми-Франкенштейнами, однако противники этого способа зачатия не учитывали фундаментального различия. Монстер Мэри Шелли был воскрешен из мертвых, в то время как ЭКО открывало возможности для создания новой жизни.
У меня не было моральных рамок в отношении того, как далеко мы с Келли можем зайти в попытках зачать ребенка. Тем не менее было очевидно, что мы вмешиваемся в естественные механизмы человеческой природы. Духи в моей голове напоминали мне, что католическая церковь всегда считала искусственное оплодотворение грехом. Прочитав в Интернете церковную доктрину, я понял, что осуждение ЭКО связано с отклонением от естественного зачатия в ходе акта любви между мужем и женой. Еще сильнее церковь осуждала использование донорских яйцеклеток и сперматозоидов, так как в этом случае половина генов ребенка будет принадлежать третьему человеку. Наибольшего порицания заслуживало то, что происходит с лишними эмбрионами, которых уничтожают, замораживают, отдают другим парам, а в некоторых случаях завещают науке.
Каким образом чашка Петри превращает эмбрионы в монстров? Возможно, их зачатие просто лишено божественного вмешательства.
Недовольство церкви в основном было связано с тем, что ЭКО позволяет людям вместо Бога принимать решение о зачатии ребенка. По словам церкви, искусственное оплодотворение — это акт против достоинства человеческой жизни.
На одном из сайтов говорилось: «В ходе ЭКО к ребенку на самом раннем этапе развития, на этапе зачатия, относятся как к менее достойной существования человеческой особи».
В глубине души я соглашался с последним утверждением. Тем не менее мне было тяжело воспринимать такого рода предупреждения серьезно, так как они исходили от института, позволявшего священникам совращать и насиловать тысячи детей, а затем тщательно скрывать это.
Церковь затрагивала важный вопрос о том, что происходит с эмбрионами, которые не превращаются в младенцев. Мы с Келли подписали бумагу, согласно которой все не использованные нами эмбрионы будут заморожены, чтобы мы имели возможность использовать их позднее.
Перед тем как извлечь у Дженнифер яйцеклетку, врачи клиники настояли на нашей встрече с психологом, который специализировался на вопросах рождения детей. Дженнифер и Бен пошли первыми, в то время как мы с Келли пили кофе через дорогу. После настал наш черед. Завершилось все общей беседой.
Психолог спросила Дженнифер, не будет ли та испытывать противоречивые чувства, когда родится ребенок, и не предъявит ли свои требования. Дженнифер ответила, что она прекрасно понимает, что это будет ребенок Келли. Еще она добавила, что у нее самой уже есть трое детей.
Психолог также спросила, планируем ли мы скрывать от семьи и друзей факт заимствования яйцеклетки. Бен и Дженнифер уже обсудили происходящее со своими детьми. Мне тоже казалось, что это лучше не держать в секрете, но Келли сначала хотела все обдумать. Еще она справедливо заметила, что решение об этом стоило принять самому ребенку. Настолько личную информацию не следовало разглашать без его согласия.
Психолог спросила нас, думали ли мы о том, что расскажем своему ребенку. Захотим ли мы, чтобы он встречался с Дженнифер, Беном и их детьми? Да.
Психолог отметила, что использование донорских яйцеклеток — явление относительно новое и что его эмоциональные последствия еще до конца не изучены. Тем не менее результаты проведенных исследований свидетельствуют о том, что дети легче воспринимали эту новость, если родители рассказывали им правду в раннем возрасте.
Затем специалист обратилась к Келли:
«Что, если во время беременности возникнут осложнения или ребенок родится с генетическим заболеванием?»
«Будете ли вы злиться на Дженнифер за то, что она предоставила вам „бракованную“ яйцеклетку?»
Келли ответила, что поражена желанием Дженнифер и Бена сделать нам такой подарок, и уверяла, что будет испытывать к ним исключительно любовь и благодарность, что бы ни случилось.
Параллельно мы с Келли отвезли Сэма в Питсбург, где ему предстояло начать обучение в университете Карнеги-Меллон. Было тяжело отправить Нэта в колледж тремя годами ранее, но отъезд Сэма был гораздо более болезненным, потому что наша жизнь стала невыносимо пустой. На доске, висящей на двери его комнаты в общежитии, я написал одну из наших самых любимых фраз. Цитату из романа Кормака Маккарти «Дорога»:
«Он знал одно — ребенок был его спасением. Сказал себе: — Если он не творение Господне, значит, Бога никогда не было» [6].
Минуты прощания наполнили глаза слезами. Мне всегда было так хорошо со своими сыновьями, а теперь их не будет рядом.
Келли поддерживала меня, когда в душевном порыве я причитал: «Я не хочу приходить домой и видеть эту комнату такой пустой. Я этого не вынесу. Нам нужен еще один ребенок. Необходимо сделать все, чтобы наш план сработал. Я хочу держать на руках малыша».
Келли улыбнулась и прижала меня к себе: «Мы работаем над этим, дорогой».
Гормональная терапия началась двумя месяцами позднее. Келли и Дженнифер делали ежедневные инъекции, чтобы синхронизировать цикл. Однажды утром я приехал в клинику и увидел Дженнифер в одном из кабинетов. Она была готова к извлечению яйцеклетки. Бен и Келли опаздывали, и на протяжении нескольких неловких минут я один сидел рядом с этой невероятной женщиной, сделавшей нам бесценный подарок. Новую жизнь. Будущее. Я хотел высказать Дженнифер, как много ее поступок значил для меня, но к горлу подступил ком, и меня хватило только на то, чтобы держать ее за руку и непринужденно болтать, пока врачи ее не увезли.
Меня увели в другой кабинет. В тот день у Дженнифер извлекли восемь яйцеклеток. Вскоре приехали Бен и Келли, а когда Дженнифер отпустили, мы втроем повезли ее на кресле к парковке. Дженнифер еще не до конца отошла от наркоза, и Бен так за нее переживал, что врезался в стену и раздавил стаканчик кофе, обрызгав всех нас. Мы с Келли уже начали задумываться над тем, что делает эмбриолог в данный момент. Успел ли он поместить сперматозоидов в чашки Петри? Убрал ли он их в инкубатор? Сколько понадобится времени, чтобы первый пловец достиг одной из яйцеклеток и клетки начали делиться?
Пять дней спустя медсестра показала нам снимки четырех эмбрионов и указала на те два, что врач выбрал для пересадки в матку Келли.
Они напоминали овсяное печенье.
Пока врач пересаживал эмбрионы, я держал Келли за руку, как и во время множества других процедур. Возможно, именно в этом и заключалось предназначение мужа. Не в том, чтобы оплачивать счета, выносить мусор и даже заниматься любовью, а в том, чтобы держать жену за руку.
Полторы недели спустя я проснулся среди ночи, почувствовав, что Келли ворочается. Она пошла в ванную, а когда вернулась, я посмотрел ей в глаза.
— Я знаю, что у нас будет ребенок.
— И я это знаю, — ответила она.
— Я точно знаю это. Это обязательно случится.
— Да.
Ее голос звучал как-то особенно.
— Я слышу уверенность в твоем голосе.
Она обвила меня руками и прошептала мне на ухо:
— Два положительных теста.
Я сел на постели, пытаясь осмыслить ее слова.
— Подожди…
Часть 2
Кровь
Сердце нашего ребенка продолжало биться. Я достала свой iPhone и записала звук сердцебиения на диктофон…
Келли: последствия преждевременной радости
Неделю за неделей мы наблюдали за нашим малышом на мониторе аппарата УЗИ. Сначала это было темное пятнышко без видимых черт, затем крохотный шар, затем стали заметны зарождающиеся ручки и ножки и, наконец, стал различаться профиль.
Я отслеживала рост малыша с помощью мобильного приложения.
Когда мы сообщили новость Нэту и Сэму, ребенок был размером с кунжутное семя. Затем он дорос до голубики, а потом и до апельсина. Почему без этих метафор нельзя обойтись? Джинсы уже перестали на мне застегиваться. Мы с Томом не могли определиться с именем и составляли бесконечные списки.
Я пересылала все снимки УЗИ Дженнифер, а она их комментировала:
Дженнифер: Если то, что мне кажется пальцами, действительно пальцы, то не слишком ли они большие? Как думаешь, у ребенка будут гигантские пальцы? Я: Мне кажется, они похожи на клешни. Как у тираннозавра рекса. Дженнифер: Клево.
На двенадцатой неделе репродуктолог передал меня моему обычному акушеру-гинекологу, уверенному и привлекательному доктору Макниллу и его очаровательному ассистенту с ямочками на щеках доктору Рейсу. На очередном УЗИ я задавала миллион вопросов.
Примерно на шестнадцатой неделе я пришла, чтобы узнать пол ребенка. Том работал в Индиане, поэтому, по обыкновению, врача я посещала одна. Я привыкла к ощущению холодного геля для УЗИ на своем животе и даже к «Члену смерти». Теперь врачи могли делать со мной все, что угодно.
«Кого вы ждете?» — спросила меня узист. Я не хотела отвечать. Хотя я безумно любила Нэта и Сэма, все равно хотела девочку.
Врач сначала смотрела внимательно, и, когда приблизила изображение, я смогла все увидеть. Самый большой детский пенис в мире.
«Определенно мальчик», — сказала узист.
Разочарование, должно быть, отразилось на моем лице, хотя я старалась этого не показывать.
Покемоны. Обрезание (?). Ю-ги-о! Компьютерные автогонки. Бэйблэйд. Покер. Рестлинг. Почесывание яиц. Фильмы про зомби. Уличные банды.
— Подождите, — сказала она.
Врач все еще рассматривала изображение.
— Возможно, я ошибаюсь, — добавила она. — Ребенок скрещивает ноги.
Врач сказала, что мне скорее всего придется прийти снова. Это мог быть как пенис, так и пуповина.
— Но мне очень нужно знать, — взмолилась я. — Давайте подождем.
Больше геля. Тик-так. Следующий пациент начинает суетиться в зале ожидания. Тик-так.
— Теперь я вижу, — сказала она. — Определенно девочка.
Я села на кушетке и засмеялась.
— Вы уверены? — спросила я.
— Абсолютно.
Через некоторое время я почувствовала, как моя дочь перевернулась и толкнула меня. Она была чем-то вроде карманного питомца, которого я повсюду носила с собой. Мне нравилось разговаривать с ней и строить наши совместные планы. Том все еще уезжал на три дня в неделю, но я никогда не оставалась в одиночестве.
Мне казалось, что мы с Томом стали лучше понимать друг друга, но это было не совсем так. Мы были разными людьми с устоявшимися взглядами, и нам нелегко давалось объединение. Общий счет в банке. Раны, которые мы нанесли друг другу на заре наших отношений, когда мы то притягивали друг друга, то отталкивали. Он прятал чеки и небольшие суммы между книгами на полке, как белка. Я бегала за ним и складывала все в папки. Он закрывал кухонные шкафчики, оставленные мной открытыми, и тщетно искал маленькие зажимы для пакетов с хлебом, которые я всегда выбрасывала. Выходные я проводила на улице, борясь с кудзу и приводя двор в порядок. Том присоединялся ко мне на несколько минут, а затем спрашивал: «Можно мне заняться чем-нибудь в доме?»
Он презирал рутину повседневной жизни, предпочитая скрываться от нее в книгах, фильмах, музыке. Я хотела понять, избегает ли он только меня или всего на свете. В его машине музыка всегда играла так громко, что мы не слышали друг друга.
— Почему ты молчишь?
— Что?
— Почему ты так на меня смотришь?
— Что?!
— Не смотри на меня так!
— Я и не смотрю!
Ребенок напомнил нам о том, что все это не имело значения. Том прижимал лицо к моему животу и пел нашей дочери «Waitin’ On a Sunny Day»[7].
Мы так долго этого ждали, а теперь, казалось, тучи наконец начали рассеиваться.
Он хотел, чтобы я расслабилась, но у меня это не получалось. После работы я постоянно находила себе занятия: счищала старую краску с дверей и подоконников и перекрашивала их. Я выкрасила детскую, предварительно замазав все отверстия от гвоздей и трещины, тем самым стерев следы присутствия там мальчика-подростка. Аккуратными движениями кисти я слой за слоем наносила на стены кремовую краску. Я повесила книжные полки и купила хлопчатобумажный матрас, кресло-качалку и ковер с обезьянкой. Сидя в кресле-качалке, я смотрела на Матисса на стене и наслаждалась идеальным порядком. Я раздумывала, чего еще не хватает: кроватки, шкафа для одежды, ребенка. Я прекрасно понимала, что до сих пор существует риск его потерять. Том предлагал мне повременить с обустройством комнаты, ведь у нас было полно времени, но я настаивала на своем.
Однажды в пятницу, когда я была примерно на восемнадцатой неделе беременности, я решила взять Маппет с собой на велопрогулку после работы и надела на нее поводок. Был один из тех редких приятных мартовских дней, когда во Флориду еще не пришла невыносимая летняя влажность. Том сделал мне замечание: «Ты уверена, что хочешь взять собаку? Зачем?» Однако я отмахнулась от него. Его предупредительность казалась мне излишней.
Выкатывая велосипед из гаража, я задумалась о том, как наши разные взгляды на безопасность проявятся в воспитании ребенка. Я поведу нашу маленькую девочку кататься на трехколесном велосипеде, в то время как он будет бегать за нами, держа в руках кучу защитного снаряжения. Он уже безапелляционно запретил футбол и прыжки с трамплинов. До моего появления в их доме у Нэта и Сэма никогда не было собаки, и они ни разу не держали в руках электроинструмента. Я хотела, чтобы наш ребенок рос уверенным в себе и смелым. Я сама всегда была застенчивой, и мне хотелось воспитать лидера. Я боялась, что, если нашей дочери постоянно будут говорить: «Будь осторожна!», «Остановись!» и «Положи это!», она не научится полагаться на свои силы.
Я, не сворачивая с Вудлон Сёркл, нашей широкой солнечной улицы, неторопливо спускалась с холма, в то время как Маппет рысью бежала сбоку от меня. Вдоль улицы стояли дубы, и автомобили по ней не ездили, но я все равно посматривала, нет ли неподалеку бродячих собак или неадекватных соседей. Одна женщина, ненавидевшая питбулей, не раз угрожала нам бейсбольной битой. Маппет наполовину была бордер-колли, но питбуля в ней я любила больше и всегда этим гордилась. Каждый раз, когда я проходила мимо дома той сумасшедшей женщины, я представляла себе стычки с ней: иногда словесные, иногда настоящие потасовки. Маппет прошла курсы для собак и занималась флайбом[8]. У нее был заслуженный сертификат от Американского Кеннел-клуба. Я воображала, как умница Маппет предстанет перед судом и как она впечатлит всех своим спокойствием и вежливым рукопожатием. Десятки кинологов из местного клуба собаководов выступят в ее защиту, а сумасшедшую женщину все будут презирать.
На полпути с холма я переключила передачу на велосипеде и поехала быстрее, чтобы дать Маппет возможность побегать. Она радостно резвилась, свесив язык. К концу спуска я замедлилась и снова переключила передачу, как вдруг из ниоткуда появился рычащий комок шерсти.
Он весил не больше двух килограммов и напоминал сахарную вату с зубами.
Маппет бросилась в сторону, но это существо успело наброситься на нее. Я боялась отпустить поводок. Маппет придется защищаться, а учитывая ее породу и габариты, служба защиты животных не вступится за нее, какой бы сильной ни была признана провокация. Обе собаки попали в спицы колеса велосипеда, который продолжал катиться вниз. Тут на улицу выбежал хозяин маленькой собаки, и в этот момент я почувствовала, как мой велосипед стал медленно наклоняться и я упала на колено.
Поделиться книгой: