Двенадцать тонн бриллиантов

Урок типографского дела продолжался. Мадам Лежербье только что рассказала своей ученице, милой и внимательной Иоланде, все о шрифтах: об антикве, изобретенной римскими печатниками в XV веке, о курсиве, созданном на век позже известным итальянским типографом, о гарамоне, примерно в это же время придуманном французом, о баскервилле, который на основе гарамона создали англичане…

Кто-то тихо постучал в дверь.

Длинное, немного лошадиное лицо Гаэтана де Солиса показалось в дверном проеме.

— Вы еще здесь, мадам Лежербье? И вы, мадемуазель Иоланда…

— Входите же, дорогой! — сказала мадам Лежербье. — Мы как раз повторяем материал общего характера, и я немного увлеклась.

— Замечательно! Замечательно! Счастлив тот, кто тянется к знаниям! Мадемуазель Иоланда, вы избрали восхитительную специальность и учителя, который в высшей степени заслуживает доверия. Технический редактор, глава производства! Звучит. Вам дают более или менее бесформенную рукопись, простые листочки. Вы делаете том, книжку, настоящую книгу. В общем, даете ей жизнь… Потому что ведь рукопись — это ничто…

— Ну, не преувеличивайте, дорогой друг, — возразила мадам Лежербье.

— Не так уж я и преувеличиваю. Сколько человек прочтут рукопись, а вот книгу!.. Без типографии от самого прекрасного шедевра было бы мало проку. Вот когда рукопись напечатана…

— И прочитана! — к месту вставила Иоланда.

— Именно, — согласился Гаэтан де Солис. И выпрямился во весь свой донкихотский рост. Серые глаза его заискрились на гладко выбритом лице, над которым возвышался серебристый вихор. — Я услышал легкий шум… И пошел посмотреть, в чем дело. Я забыл, что вы тут работаете. Ухожу… Хочу воспользоваться тишиной…

— Чтобы написать еще одно прекрасное стихотворение? — добавила, улыбнувшись, мадам Лежербье.

Гаэтан де Солис пожал плечами.

— Стихотворения в стол, которые никто не издаст…

Для Гаэтана де Солиса это было настоящей трагедией. Вечерами он сочинял стихи. А днем руководил двумя основными сериями издательства «Бабилас». Серией приключенческих романов «От полюса до экватора» и серией детективов «Тайна в первой главе».

Всякий раз, когда мсье Бабилас входил в кабинет Гаэтана де Солиса, происходило примерно одно и то же.

Эжен Бабилас, разговорчивый полноватый человечек, потирая руки — такой у него был оптимистический тик, — обращался к мсье де Солису:

— Как дела, дорогой Гаэтан?

— Ничего, — отвечал главный редактор-поэт.

— Что новенького вам удалось отыскать?

— Вы хотите поговорить о рукописях для наших серии?

— Разумеется.

— Есть у меня тут несколько, и я скоро их вам представлю…

— Я очень доверяю вам, дорогой мой. Вкус ваш безупречен.

На лице Гаэтана в эту минуту проступила досада.

— Мой вкус, мой вкус… Я просто знаю, что подходит для наших изданий.

— А я знаю, что вы это знаете, дорогой Гаэтан: неизвестность, авантюрность, таинственность — вот что нам нужно. Как сказал бы в этом случае Дантон, тайна, тайна и еще раз тайна — и издательство «Бабилас» будет спасено!

Мсье Бабилас рассмеялся.

Потом, посерьезнев, наклонился к де Солису:

— Вы знаете, что продажа сейчас идет бойко. Мсье Шассерио очень доволен. «Пираты Матто Гроссо» уже перешли за тридцатитысячный рубеж. Мы переиздадим «Трагедию заколдованной джонки»… Что же касается последней книги — «Украли лондонский Тауэр», вышедшей в серии «Тайна в первой главе», — так ее берут нарасхват. Спрашивают во всех книжных магазинах.

Мсье Бабилас потирал руки с каким-то неистовством, а Гаэтан де Солис качал головой, и вид у него был прямо-таки похоронный.

— Знаю, дорогой мой, знаю… Все эти романы не стоят стихов, которые вы пишете. Но, к несчастью, издательство «Бабилас» не публикует стихов. Я очень жалею, что это так. Я бы очень хотел печатать ваши стихи. Только…

— Только, — добавил главный редактор ледяным тоном, — стихи не продашь.

И тогда мсье Бабилас возвращался к себе в кабинет, где его ждал Жан Луи Шассерио, коммерческий директор, один из самых главных людей в издательстве «Бабилас».

* * *

Иоланда Ламбер дружелюбно смотрела на главного редактора. Бедному мсье де Солису на самом деле, наверно, было довольно грустно. Днем все шло хорошо. Он читал рукописи, беседовал с авторами, принимал журналистов… В издательстве «Бабилас» бурлила жизнь, все было в движении. Курьеры мчались в типографии и возвращались с пакетами корректур. Без конца звонил телефон.

А вот вечером все замирало. Улей затихал. И Гаэтану де Солису предстояло возвращаться в свою холостяцкую квартиру на другом конце Парижа. Тогда он позволял себе короткую передышку и в тиши своего тесного кабинета сочинял стихи.

— Ну как? — спросила мадам Лежербье. — Нашли вы что-нибудь стоящее за последнее время?

— Пожалуй.

— Приключенческий роман? — спросила Иоланда.

— Если угодно…

— А название у него интригующее? — поинтересовалась девушка.

— Название неплохое: «Двенадцать тонн бриллиантов».

— «Двенадцать топи бриллиантов», — повторила мадам Лежербье. — Недурно. Не очень понятно, что это может означать, но оно мне представляется вполне коммерческим.

Главный редактор воздел руки к небу:

— Коммерческое! Коммерческое! Вы говорите прямо как мсье Шассерио. И все-таки издание книги — это не только коммерция!

— Я знаю… Я просто хотела сказать, что для продажи название очень важно.

— А кто автор? — спросила Иоланда. — Автор молодой?

— Да нет.

— Он уже печатался?

— Нет, это его первая книга. Он прислал мне ее по почте. Я на днях собираюсь его вызвать. Знаю только, что это учитель на пенсии, преподаватель физики и химии.

— Надо же, — заметила мадам Лежербье, — как необычно.

— Что необычно, что он — преподаватель?

— Да нет, необычно, что учитель физики и химии пишет приключенческие романы.

— А о чем этот роман? — продолжала расспрашивать Иоланда.

— Там идет речь о двенадцати тоннах бриллиантов, — спокойно ответил де Солис.

— О двенадцати тоннах! — ахнула мадам Лежербье. — Мне бы хватило нескольких каратов. Вот автор, который широко смотрит на вещи. Должно быть, действие происходит в Индии или в Южной Африке, в их знаменитых шахтах…

Гаэтан де Солис почесал подбородок.

— В основном действие происходит в Коломбе.

— В Коломбе? — вскрикнула Иоланда. — Я там живу. У меня в Коломбе однокомнатная квартира…

— Не рассказывайте, пожалуйста, нам больше ничего! — сказала мадам Лежербье. — Пусть для нас все будет сюрпризом, когда мы приступим к чтению этого романа.

— Ох! С этой рукописью еще работать и работать. Там много длиннот и ненужных деталей. Автор пишет прилично, но это не профессиональный писатель. Ах, мадемуазель Иоланда, профессионализм легко не дается, это дело долгое, помните об этом. — Гаэтан де Солис направился к двери. — Уважаемые дамы, не буду мешать вам работать… И желаю прекрасно провести остаток вечера.

Он церемонно раскланялся и пошел по коридору, в самый конец, к своему кабинету. Звук удаляющихся шагов де Солиса тут же приглушил мягкий ковер.

Мадам Лежербье снова взяла в руки строкомер.

О чем она думала?

О грустной судьбе мсье де Солиса, неизвестного поэта? О следующем приключенческом романе, который она будет выпускать в свет?

Иоланда листала свой блокнот.

— Так чем мы занимались? — спросила мадам Лежербье.

— Мы говорили о шрифтах…

— Ну да… А если мы обратимся к разным типам? — Она хихикнула. — Я не говорю о мсье де Солисе, я говорю о разных типах шрифтов… Знаете, милая Иоланда, ведь у литер есть толщина и высота…

— Да. Толщина, или ширина, — это… хм… расстояние между боковыми стенками литеры.

— Совершенно верно.

Иоланда покачала головой.

— А разве не говорят также — эта литера крупная?

Мадам Лежербье помахала своим строкомером:

— Будьте внимательны, миленькая моя, это не одно и то же. Крупная — это не в ширину, а в высоту, высоту шрифта или рисунка! И высота эта имеет название. Это кегль — размер шрифта, определяемый расстоянием между верхней и нижней стенками литеры. Кегль (или кегель) измеряется в типографских пунктах. — Она потрясла своей линейкой в воздухе. — И как раз с помощью этого строкомера. Что такое пункт? Мне кажется, я вам это уже говорила…

— 0,376 миллиметра.

— Правильно. Есть литеры размером в шесть или семь пунктов, ими набирают примечания в самом низу страницы… Есть литеры в восемь, девять, десять и одиннадцать пунктов. Восьмой кегль — это мелкий шрифт. А вот если книгу набрать одиннадцатым кеглем, читать ее будет очень удобно… Ясно?

— Вполне, — ответила, улыбаясь, Иоланда.

— И должна добавить, дорогое мое дитя, что выбор шрифта — одна из первейших задач того, кто готовит книгу в печать. Если книга не очень объемная, можно набирать ее довольно крупным шрифтом. Когда она очень большая, то ты вынужден выбрать более мелкий шрифт… Итак, первым делом надо подсчитать количество знаков в рукописи…

— И вы каждый раз их считаете?

— Каждый раз.

Мадам Лежербье прервалась.

Из глубины коридора послышался глухой звук.

— Да что же это такое? — спросила Иоланда.

— Не знаю. Будто бы куча рукописей свалилась со стола. Должно быть, мсье де Солис решил навести у себя порядок…

Иоланда резко обернулась к двери.

— Там шаги… Кто-то прошел по коридору.

Они обе поднялись.

Мадам Лежербье, так и не выпустив из рук линейки, побежала вслед за Иоландой.

В коридоре никого не было.

Серый ковер освещала только одна, висевшая в середине коридора лампа.

— Гаэтан! Гаэтан! — позвала мадам Лежербье слегка дрожащим голосом.

Никто не ответил.

— Может, он вышел, — прошептала Иоланда.

Казалось, она пыталась себя успокоить. И тогда в свой черед позвала сама:

— Мсье де Солис…

Во всех комнатах издательства «Бабилас» стояла мертвая тишина.

— Пойдем посмотрим! — скомандовала мадам Лежербье.